Под стеклом

Точное время: 5:30:00. Дверь в тренировочный зал «Гнезда» отворилась беззвучно. Рико Морияма переступил порог. Воздух в зале, ещё секунду назад расслабленный и спящий, напрягся. Кучковавшаяся Команда замерла. Все разговоры умерли на полуслове. Рико не смотрел на них. Пока — нет. Его взгляд, холодный и безэмоциональный, как сканер, начал методичный обход периметра. Он двигался неторопливо, изучая каждый квадратный сантиметр пространства, которое отныне было его королевством, а всё в нём — его собственностью. Стеллажи с мячами. Сетка с конусами. Его внимание зацепилось. На полу, у самой стены, лежал мяч. Не абы где. Он лежал практически ровно рядом с другими мячами, выстроенными в линию, но… Рико присел на корточки, смотря. Да. Мяч съехал ровно на полсантиметра влево. Не меняя выражения лица, Рико встал, взял мяч и поставил его ровно. Затем он медленно повернулся к команде. Его глаза, тёмные и непроницаемые, наконец упали на них. Он не искал виноватого. Виноваты были все. — Кто первый пришёл? — голос Рико был ровным, тихим, без намёка на эмоции. Он не повышал его, но в гробовой тишине зала каждое слово звучало, как удар хлыста. Нервная пауза. Затем из толпы неуверенно вышел парень, второгодник-запасной защитник, Ларссон. Лицо его было бледным. — Я, капитан. Я открывал зал. Рико кивнул. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Не слишком близко, но создавая невыносимое давление одним лишь своим присутствием. — Твоя вина, — произнёс он, и в этих двух словах был приговор. — Если не можешь контролировать мяч, будешь контролировать своё тело. Пока все остальные разминаются — ты делаешь десять кругов по залу. С мячом на вытянутых руках. — Он сделал микроскопическую паузу, давая формулировке впитаться. — Опустишь руки ниже хотя бы на сантиметр начнёшь сначала. С первого круга. Понятно? Ларссон сглотнул, кивнул. — Понятно, капитан. — Я не услышал. — Понятно, король! — выкрикнул парень, и голос его дрогнул. Рико отвернулся от него, как от отработанного материала. Его взгляд скользнул по остальным, застывшим в немой сцене. — Вы чего вкопанные стоите? — его голос приобрёл лёгкий, почти ядовитый оттенок. — Ждёте персональных приглашений? Инвентарь проверили? Себя проверили? Растяжка, а нет лучше для начала бег. Я уверен, что он ещё сделает как миниум двадцать дополнительных кругов, пусть на первых посмотрит как легко бегать тем, кто не косячит. Живо. Команда рванулась с места, словно по команде «отбой». Зал наполнился звуками тяжёлого дыхания и топота. А Рико остался стоять посередине, наблюдая. Его руки были спокойно сложены за спиной. Он был тем, перед кем трепетали не потому, что он кричал, а потому, что его тишина была страшнее любого крика. Он смотрел на Ларссона, который, с выпученными от напряжения глазами, нёс мяч над головой, и в его взгляде не было ни злорадства, ни удовольствия. Он сделал первый шаг к следующему объекту своего внимаствия — к стойке с конусами. Работа только начиналась. Он не просто наблюдал. Он диагностировал. Вот этот, Бенсон, тянется вполсилы. Боится потянуть связку. Страх травмы. Слабость. Рядом, Камминс, наоборот, рвёт жилы, лицо багровое от усердия. Боится наказания. Страх боли. Полезный страх, но недалёкий. Им можно управлять только кнутом, пряник он не воспримет. Рико позволил своему взгляду упасть на Ларссона, который, уже синеватый от напряжения, заканчивал девятый круг. Парень поймал его взгляд и чуть не уронил мяч, судорожно вжав голову в плечи. Он кивнул Ларссону, когда тот, сдавленно всхлипнув, пересек финишную черту десятого круга. Разрешил опустить руки. Парень рухнул на колени, его трясло мелкой дрожью. Его взгляд переместился на Моро. Тот старался, очень старался, повторяя все движения за остальными. Но в его глазах ещё теплилась искра. Своеволие. Он поднял руку. Все движения в зале замерли. Десятки глаз уставились на него, полные ожидания и того самого, знакомого, сладкого для него ужаса. В тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание Ларссона у стены. — Следующее упражнение, — голос Рико разрезал тишину, холодный и чёткий, как лезвие. — Партнерское. Бросок в ворота с пятнадцати метров. Кто промахнётся — его партнёр получает пять отжиманий. Он видел, как в глазах команды вспыхивает злость. Они начнут злиться друг на друга. Контролировать не только себя, но и товарища. Страх ошибки умножится на страх подвести другого, навлечь на него наказание. Рико отступил в тень, сложив руки на груди. Идеально.

***

Рико не позвал Жана Моро. Он просто указал на него пальцем, как указывают на предмет мебели, который нужно передвинуть. Жест был коротким, не допускающим вопросов. — Моро. Сюда. Жан, с ещё не остывшим после провалов Грейсона лицом, подбежал, пытаясь скрыть лёгкую одышку. В его глазах читалась настороженность, но не паника. Ещё не паника, отметил про себя Рико. — Подача, — сказал Рико, не тратя слов на пояснения. Он повернулся к троим старшим защитникам, которые уже переглядывались с понимающими, хищными ухмылками. Миллер, Гарсия, Бьорн. Мускулистые, сбитые, с отточенной годами жестокостью на площадке. — Вы — стена. Он — мяч. Ваша задача — размазать мяч о стену. Его задача... — Рико медленно перевёл взгляд на Жана, — ...отбить. Он подошёл к Жану так близко, что мог видеть, как тот непроизвольно сузил зрачки. — Они будут ломать тебя, — произнёс Рико тихо, почти конфиденциально, но так, чтобы слышали все. В его голосе не было угрозы. Был холодный прогноз синоптика, сообщающего о надвигающемся урагане. — Они будут бить по рукам, толкать тебя в спину, заступят под ноги. Они сделают всё, чтобы ты не просто промахнулся, а уполз отсюда с ощущением, что твоё место — не здесь, а в мусорном баке за дверью. Жан сглотнул, кивнул, пытаясь сохранить каменное выражение лица, но уголок его глаза дёрнулся. — Твоя задача — не выжить, — продолжил Рико, отчеканивая каждое слово. — Выжить сможет любой идиот. Твоя задача — пробить. Провести хотя бы один мяч мимо них. Хоть один-единственный. — Он отступил на шаг, давая словам впитаться, как яду. — Если не сможешь будешь чистить унитазы в раздевалке. Кисточкой. Без перчаток. Каждый день до конца семестра. Понятна мотивация? В зале повисла гробовая тишина. Даже тройка защитников перестала ухмыляться. Это было слишком даже для них. Жан кивнул, губы его побелели. — Понятно, капитан. — Начинаем, — отдал Рико команде и отошёл к боковой линии, скрестив руки на груди. Мяч в руках у Жана казался вдруг непомерно тяжёлым. Первая подача. Он разбежался, выпрыгнул — и в тот же миг Миллер, матёрый, как старый буйвол, замахнулся на него. Удар пришёлся по диафрагме. Жан приземлился, спотыкаясь, сдавленно всхлипнув. Мяч улетел в сетку. — Не считается, — голос Рико прозвучал спокойно. — Продолжай. Вторая попытка. Жан попытался обмануть, сделать укороченную подачу. Гарсия, проворный и злой, не купился. Он не стал ловить мяч — он со всей дури ударил по предплечью Жана, когда тот замахивался. Звонкий шлепок, Жан вскрикнул от неожиданности, мяч отскочил в сторону. — Твоя кисть слаба, Моро, — прокомментировал Рико. — Продолжай. Третья. Четвёртая. Пятая. Это перестало быть упражнением. Это стало ритуальным избиением. Защитники, разогнавшись и получив карт-бланш, наслаждались властью. Они толкали Жана, когда он приземлялся, подставляли ногу, били по локтю, нависали над ним, осыпая шепотом унизительные комментарии. «Куда, щенок?», «Родителям не позвонить?», «Пахнешь страхом.». Жан уже не пытался подавать красиво. Он просто метался, пытался выжить, избегать. Его форма разваливалась на глазах. Дыхание сбилось, движения стали резкими, паническими. На шестом ударе Бьорн намеренно задел его по голени. Жан свалился на паркет, покатившись от боли. Рико не шелохнулся. Его лицо было маской бесстрастия. Внутри же работал холодный, аналитический ум. Чем скорее Скоро прекратит создавать проблемы и упрямиться, тем лучше. Жан поднялся, хромая. В его глазах стояли слёзы бессильной ярости и унижения. Он посмотрел на Рико. Искал хоть каплю жалости, снисхождения, знак, что это уже достаточно. Рико встретил его взгляд пустотой. Ничего. Никакой помощи. Ты один. — Ты тратишь моё время, Моро, — сказал он громко. — Унитазы ждут не дождутся. Что-то щёлкнуло в Жане. Не прорыв. Не второе дыхание. Отчаянное, животное «или-или». Он вытер рукавом лицо, сжал мяч так, что костяшки побелели. Он не видел трёх защитников. Он видел цель. Одно. Единственное. Пробить. Он не стал разбегаться. Он сделал короткий, резкий замах и ударил с места. Прямо, с силой отчаяния. Мяч понёсся низко, почти по полу, проскальзывая между ног ошалевшего от такой наглости Гарсии, и ударился о стену в зоне, которую по правилам можно было засчитать. Рико не изменился в лице. Он медленно кивнул. — Стоп. Он подошёл к Жану, который стоял, тяжело дыша, весь в поту, с трясущимися руками. — Один мяч, — произнёс Рико. Его голос был всё так же лишён одобрения. Это был констатация факта. — Унитазы тебя сегодня минуют. Жан, всё ещё не в силах вымолвить слово, кивнул. — Хорошо, — Рико повернулся к остальным. — Всем, кто не смог отбить, — дополнительная силовая. За то, что позволили ему провести этот мяч. Вы — позор. Начинайте Он отвернулся, оставляя за спиной стон команды и тяжёлое, прерывистое дыхание Жана Моро. Ломка завершена. Первый этап пересборки закончился. В груди Рико не было тепла. Было холодное, методичное удовлетворение от правильно выполненной работы. Садизм? Нет. Он не получал удовольствия от боли Жана. Он получал удовольствие только от послушания, а полностью послушным Моро станет ещё не скоро.

***

Адреналин после издевательств над Моро ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота и страха. Команда, оглушённая, металась между тренажёрами, выполняя дополнительную силовую. Звон железа, сдавленные стоны, хриплое дыхание — всё это создавало гулкий, болезненный гул. Рико стоял у стойки с гантелями, глаза его, как лазерные дальномеры, выверяли угол сгиба локтя у очередного игрока. В этот гул врезался посторонний звук. Не громкий. Почти шёпот, выдохнутый сквозь зубы из-под штанги. Это был Картер. Защитник. Опытный. Крепкий, как дуб, и такой же неповоротливый в своей самоуверенности. Картер, который отыграл за «Воронов» три сезона и считал, что его заслуги дают ему право на снисхождение. Он только что с трудом выжал последний подход и, откатывая штангу, прошипел, глядя в пол: — Да капитан, уже бежим выполнять ваши приказы, иначе его величество начнет плакать... Фраза не была предназначена для чужих ушей. Весь гул не прекратился. Рико медленно повернул голову. Его взгляд нашёл Картера, который уже пожалел о сказанном, но пытался делать вид, что просто пытается отдышаться. Рико не крикнул через весь зал. Он просто начал подходить. Каждый его шаг отдавался в внезапно наступившей для Картера звенящей тишине. Игроки замирали, прерывая свои подходы. Картер поднял голову, увидел приближающегося капитана, и его лицо начало терять цвет. Рико подошёл вплотную. Не на расстояние вытянутой руки. Не на шаг. Он подошёл так, что между их лицами осталось сантиметров десять. Рико наклонился чуть ниже, чтобы его глаза оказались ровно на уровне глаз Картера. Их носы почти соприкасались. Рико мог видеть каждую пору на его вспотевшем лбу, каждый дрожащую ресницу. Тишина стала абсолютной. Рико заговорил. Голос был тихим, ровным и из-за этого в тысячу раз страшнее. В нём не было гнева. Была лишь холодная, убийственная сталь. — Повтори, — сказал Рико. — Громче. Я не расслышал. Давление, исходившее от него, было почти физическим. Оно сжимало грудную клетку Картера, вытесняло воздух из лёгких. Он попытался выдержать взгляд, но его глаза, широко раскрытые от животного ужаса, забегали. Картер сломался. Его взгляд дёрнулся в сторону, упал на паркет где-то у ног Рико. Голос, когда он заговорил, был сиплым, сдавленным: — Ничего... Капитан. Я ничего не говорил. Рико не отступил. Он позволил тишине повиснуть ещё на три удара слишком громкого сердца Картера. — «Ничего», — наконец повторил Рико, и в его голосе прозвучала насмешка. Он сделал шаг назад. Всего один. Эффект был обратным — не облегчение, а ощущение, что земля ушла из-под ног. — Правильно. «Ничего». Потому что всё, что ты из себя представляешь здесь — это ничего. И даже твоё «ничего» сейчас проявило неуважение. Не ко мне. К дисциплине. Он окинул взглядом весь зал, ловя взгляд каждого. — Двадцать отжиманий. На одной руке. — Он вернул взгляд на Картера. — За неуважение к тишине. Начинай. Считать будем вслух. Все. Картер опустился на пол. Он выбрал правую руку, упёрся. Первое отжимание далось со стоном. Второе — уже с хрипом. — Раз! — хором, нестройно, но громко прогремел зал по команде кого-то из игроков. — Два! Рико не смотрел на муки Картера. Он смотрел на остальных. Он видел, как эта демонстративная, изощрённая казнь вбивает в них новый урок: даже мысль о неповиновении будет утоплена в поту и боли. Никакие заслуги не спасут. Никакое ворчание не останется незамеченным. Когда счёт дошёл до десяти, рука Картера подкосилась, и он грузно рухнул на пол. — Не закончил, — спокойно сказал Рико. — Начинай сначала. С первого. В глазах парня, поднявшего голову, уже не было ни злобы, ни обиды. Было только пустое, всепоглощающее отчаяние.

***

Рико сидел за столом, заваленным графиками. Красная ручка в его руке выписывала цифры так резко, что бумага местами рвалась. Дверь открылась, и вошёл Кевин Дэй. Он не стал стучать. В руках у него была папка. — Отчёт по утренним, — сказал Кевин, кладя папку на свободный угол стола. — Данные с датчиков пульса и ускорения. Рико не поднял головы. Его взгляд скользил по кривой графика жима лёжа. — Критично, — буркнул он, не уточняя, к чему именно. — Моро после утреннего сеанса блевал в раздевалке, — продолжил Кевин, как будто докладывал о погоде. — Ходит зелёный. Трясётся. Бенсон, кстати, пытался его успокоить. Говорил что-то про «не принимай близко к сердцу». Рико наконец оторвался от бумаг. Не потому, что новость была шокирующей. Он просто сделал пометку на полях. Его лицо оставалось непроницаемым. — Хорошо. Значит, пищеварительный тракт работает. Нервы — тоже. — Он посмотрел поверх папки куда-то в пространство, мысленно достраивая цепочку. — Добавь ему индивидуальную силовую сегодня после общей. Только базовые упражнения. Пусть выжимает свою слабость в железе. Кевин, прислонившись к стеллажу с папками, слегка усмехнулся. Улыбка была сухой, беззвучной, лишь легкая складка тронула уголок его рта. — Жестоко. Даже для тебя. Парня уже вывернуло наизнанку, а ты его ещё и под железо подводишь. Рико медленно поднял на него глаза. Взгляд был не гневный. — Это эффективно, — поправил он, отчётливо выговаривая каждый слог. — Сочувствие, жалость и прочая психотерапевтическая хуйня лежит за дверью. — Он указал ручкой в сторону выхода. — Если она тебе так нужна — можешь закрыть её с той стороны. Вместе с собой. Это был прямой, почти оскорбительный намёк на то, чтобы уйти. Стандартный приём, который Рико использовал, чтобы отгородиться ото всех. Но Кевин не был «всеми». Он не ушёл. Вместо этого он сделал шаг вперёд, к столу. Его движение было настолько естественным, что даже не выглядело как вызов. Он протянул руку и поправил папку с отчётом, которую только что положил. Выровнял её строго параллельно краю стола. Его пальцы — длинные, с ровными суставами, — остановились в сантиметре от руки Рико, всё ещё сжимавшей красную ручку. Воздух в кабинете не замер. Тикали дешёвые кварцевые часы на стене. Из-за двери доносился приглушённый гул голосов в коридоре. Но в пространстве между их руками время словно споткнулось. Рико не одёрнул руку. Он даже не изменился в лице. Он просто позволил. Он позволил этому жесту, этому немому вторжению в его личное, тщательно охраняемое пространство, состояться. Он позволил электрическому полю близости, этому почти-прикосновению, продлиться на полсекунды дольше, чем допускали любые правила, которые он сам же и установил. Кевин убрал руку так же спокойно, как и протянул. — Эффективно, — повторил он, уже без усмешки. Просто констатируя. — Я внесу силовую в его расписание. Что с Картером? Рико опустил взгляд на бумаги, будто только сейчас заметив, что отвлёкся. Но красная ручка в его пальцах разжалась, напряжение спало. — Картеру — лёгкое кардио и растяжка. Чтобы мозги проветрились. На сегодня с него хватит. — Понял, — Кевин кивнул и, наконец, развернулся к выходу. . И он вышел, закрыв дверь с лёгким, почти неслышным щелчком. Рико сидел неподвижно ещё секунд десять, глядя на ту самую дверь. Потом его взгляд упал на свою собственную руку, лежащую теперь рядом с идеально ровной папкой. Он медленно сжал пальцы в кулак, почувствовав, как пластик ручки впивается в ладонь. Не от злости. От чего-то другого. Он швырнул ручку. Она ударилась о стену напротив, оставив на черной краске короткую алую черту, и с глухим стуком упала на пол. Тиканье часов на стене после ухода Кевина казалось громче. Рико сидел, уставившись на алую черту от ручки на стене. Палец медленно водил по кромке стола. Воздух ещё хранил память о нарушенной границе, о том почти-прикосновении. Он чувствовал его кожей — не само прикосновение, а его возможность. Он потянулся было к следующему отчёту, как вдруг мобильный телефон на столе вздрогнул от беззвучной вибрации. На экране вспыхнуло: «Т.» Не «Тэдзцуси», не «Дядя». Всё в Рико застыло. Не дыхание, не сердце — они, наоборот, заколотились с немой яростью. Застыло что-то внутри. То самое, что только что позволило себе расслабиться на полсекунды. Его лицо, мгновение назад ещё хранившее отблеск какого-то внутреннего напряжения, стало абсолютно пустым. Каменным. Масской без трещин. Все мускулы свело в бесстрастную, холодную маску. В этот момент дверь снова приоткрылась. Кевин вернулся — видимо, забыл сказать что-то по поводу графика водных процедур. Он замер на пороге, увидев Рико. — Рико, насчёт душевых... — начал он, но замолчал, поймав его взгляд. Рико даже не повернул голову. Его глаза были прикованы к светящемуся экрану, но взгляд был остекленевшим, смотрящим сквозь него. Его голос, когда он заговорил, был плоским, лишённым всяких интонаций, металлическим. Он не кричал. Он выдохнул приказ, не глядя на Кевина, будто тот был частью мебели, о которой нужно распорядиться. — Выйди. Одно слово. Без «пожалуйста», без «сейчас», без объяснений. Кевин не двинулся с места на долю секунды. Он увидел не просто раздражение. Он увидел отключение. Тот самый щелчок, когда Рико Морияма, капитан, садист, человек, который только что позволял ему быть ближе, чем кому-либо, — исчезал. А на его месте появлялось что-то другое. Что-то пустое и подчиняющееся. И в глазах Кевина, всегда таких собранных и читающих, мелькнула тень понимания. Понимания, что это звонок от тренера. Он кивнул. Коротко, резко. Ни слова. Развернулся и вышел, на этот раз закрыв дверь плотно, почти бесшумно. Рико дождался, пока щель под дверью не перестала отсвечивать светом из коридора. Дождался, пока шаги не затихли. Только тогда он поднял телефон. Палец завис над кнопкой ответа. В горле стоял ком — не страха, а ярости, такой концентрированной, что она была похожа на холод. Он нажал. — Да, — сказал он в трубку. Его голос снаружи звучал так же ровно и покорно, как и всегда для этого абонента. Но внутри, там, где секунду назад была щель, теперь зияла чёрная, леденящая пустота. С той стороны послышался довольный голос. — Надеюсь, не отвлекаю от важных дел? У нас небольшая корректировка планов на вечер... Рико слушал, глядя в ту самую алую черту на стене. Она казалась теперь не следствием его вспышки, а кровавой меткой, поставленной извне. Его рука, лежащая на столе, медленно сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы боли — единственное, что сейчас ощущалось по-настоящему. Голос в трубке закончил говорить. Последние слова — «…не опаздывай» — повисли в тишине. Рико опустил руку с телефоном, не отключая звонка. Просто положил аппарат на стол. Он сидел неподвижно. Не дышал. Сердце глухо колотилось где-то в районе горла, пытаясь вырваться наружу через стиснутые зубы. Перед глазами плыли осколки образов: ухмылка дяди-тренера, всегда такая отеческая и одобрительная на людях; холодный блеск объективов в затемнённой студии; испуганные глаза Жана Моро, в которых он только что вытравливал волю; и — резкий, чёткий, как удар ножом — образ Кевина в дверном проёме. Это было хуже всего. Не сам приказ дяди. Не предстоящий вечер. А то, что Кевин стал свидетелем этого мгновенного превращения. Увидел щель в броне, через которую сочилась та самая грязь. Тиканье часов стало невыносимым. Оно отдавалось в висках дробным стуком молоточка, загонявшего в череп мысль, одну-единственную, острую и неотвратимую: «Он понимает, что я боюсь его.» Рико резко рванулся с места. Он смахнул всё. Всё, что лежало на поверхности: папки с отчётами Кевина, стопки графиков, красные и синие ручки, кружка с остывшим кофе, сам телефон.Грохот был оглушительным в маленькой комнате. Рико стоял, опёршись руками о пустую столешницу, головой низко опущенной. Он дышал. Часто, прерывисто, с присвистом на вдохе, как человек, которого только что вытащили из-под воды и который ещё не верит, что может дышать. «Он, наверное, ещё стоит за дверью. Слышал это. Слышал, как я не контролирую себя». Он выпрямился. Медленно. Спина снова стала прямой, плечи расправились. Он заставил дыхание выровняться. Его взгляд упал на хаос на полу. На лужицу кофе, растекающуюся по папке с утренней статистикой, заливая цифры, которые так старательно сводил Кевин. На осколки кружки — подарок команды за прошлый сезон. «Лучшему капитану». Он обошёл стол, встал на колено среди обломков. Не чтобы собрать. Чтобы взять телефон. Экран был цел. На нём всё так же светилось имя «Т.» и длительность последнего звонка. Рико поднялся. Положил телефон обратно на чистую столешницу. Ровно посередине. Потом он повернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь на погром. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В коридоре было пусто. Кевин, конечно, не ждал. Он не был идиотом.

***

Студия. Пахло пылью, дешёвым парфюмом, которым пытались сбить запах пота. Рико стоял в центре освещённого места, ощущая на коже жар ламп. Он был уже не в спортивной форме. На нём была одежда из тонкого, прохладного материала, который выглядел дорого, но на ощупь напоминал салфетку. Перед ним, за камерой, сидел Тэдзуси. Не «тренер». Режиссёр. В тёмном дорогом свитере, с планшетом в руках. Его лицо было оживлённым, деловым, в глазах горел азарт постановщика, довольного своим главным актёром. — Прекрасно, просто прекрасно, племянник, — голос Тэдзуси был приятным, бархатным, каким он говорил с важными спонсорами «Воронов». — Поза номер четыре, помнишь? С тем самым наклоном. Покажи им эту линию спины. Это же твоя визитная карточка. Его тело двигалось. Мышцы, тщательно выстроенные годами тренировок, реагировали с безупречной, почти клинической точностью. Он принял позу. Изгиб спины был идеальным, как на чертеже. Каждая деталь — от угла поворота головы до напряжения в кончиках пальцев — была рассчитана. Он был не человеком, а сложной анатомической куклой, которой дистанционно управлял человек за камерой. А где-то глубоко, в бронированном ядре его сознания, Рико отключился. Потолок белый. На нём была трещина. Маленькая, почти незаметная, у самого края софита. Она начиналась у вентиляционной решётки и шла зигзагом на тридцать семь сантиметров в сторону противоположной стены. Тридцать семь. Простое число. Делится только на себя и на единицу. Как я здесь. Делим только мы вдвоём. «Чуть левее голову, дорогой! — крикнул Тэдзуси. — Да, вот так! Волосы падают прекрасно!» Тело Рико послушно скорректировало угол. Его волосы, ещё влажные от душа, скользнули по щеке. Ощущение было холодным и отстранённым, как прикосновение мокрой тряпки. План «Молот». Тактика против «Бульдогов». На третьей минуте второго тайма, когда их защита устаёт. Длинная подача от Кевина с левого фланга на срезанную траекторию. Рико на краю поля делает обманное движение внутрь, завязывая на себе двоих. В этот момент центральный защитник «Воронов», не Жан ещё, а старый Бруно, делает рывок по центру, принимает пас от Рико в одно касание и — удар с полулёта. Шум трибун. Гул. Чистая математика движения. Угол паса — 45 градусов. Скорость мяча — приблизительно 85 км/ч. Сила удара Бруно... «Прекрасно! Теперь взгляд. Не в камеру, милый, выше. В пустоту. Мечтательный. Ты же думаешь о чём-то недосягаемом». Рико поднял глаза, направив взгляд в точку над камерой, где сходились тени. Его лицо обрело нужное выражение — лёгкую, отстранённую грусть. Мышцы щёк, бровей — всё сработало. Внутри было пусто. Бессмысленный, спасительный поток информации, который заполнял всё пространство в голове, не оставляя места ничему другому. «И... контакт! Партнёрша подходит сзади, ты оборачиваешься, полуулыбка. Смягчи губы. Да, вот так. Идеально. Готовьтесь к крупному плану». К нему приблизилась тёплая, надушенная чужими духами женщина. Её руки легли ему на плечи. Рико повернул голову. Его губы растянулись в узнаваемой, отработанной полуулыбке. Он не чувствовал отвращения. Не чувствовал гнева. Не чувствовал даже стыда. Все эмоции были аккуратно упакованы, запечатаны и отправлены в самую дальнюю, заброшенную кладовку сознания. На поверхности оставалась только безупречная работа механизма. Тело выполняло команды. Мозг считал трещины, вспоминал тактики, бубнил химические формулы. «Смена ракурса! Давайте динамики! Движение, племянник, покажи им эту пластику!» Рико сменил позу. Плавно, почти по-кошачьи. Его движения были лишены какой-либо спонтанности, они были хореографией, разученной до автоматизма. Он думал о том, сколько плиток на полу в раздевалке «Воронов». Сто двадцать четыре, нет больше. Из них три сколотые. Он был здесь. И его не было здесь вовсе. Он был идеальным инструментом в руках дяди, сливающий его фотки и видео где-то в даркнете за большие суммы. Пустой, красивой оболочкой. И где-то там, в этой оболочке, тикал холодный, ясный ум, спасавшийся от реальности. Потому что настоящее — это жар ламп, прикосновение чужих рук, одобрительный взгляд дяди-тренера и осознание того, что всё это снимают на камеру. А это было невыносимо. Поэтому он считал трещины. Вспоминал комбинации. Бубнил про цикл Кребса. И ждал, когда прозвучит слово «стоп». — Перерыв! Пятнадцать минут! Поправьте свет на втором плане! Голос Тэдцзуси прозвучал громко, деловито. Софиты погасли с тихим шипением, оставив после себя призрачное свечение аварийных ламп. Жар отступил, сменившись липкой прохладой. Студия погрузилась в полумрак, наполненный шёпотом техников, скрипом передвигаемого оборудования. Рико автоматически шагнул в сторону, освобождая площадку. Его тело, всё ещё находящееся в режиме «исполнения», двигалось плавно, без лишних усилий. Он оказался у большой стены, где было затемнённое окно — не для вида, а скорее для вентиляции, теперь заклеенное чёрной плёнкой. Плёнка потрескалась у края, и в эту узкую щель пробивался тусклый свет уличного фонаря. Он не собирался смотреть на своё отражение. Он просто стоял, давая мышцам остыть, глядя в эту щель на ночь. Но угол падения света был таков, что чёрная плёнка превратилась в кривое, мутное зеркало. И он увидел себя. Не капитана «Воронов». Не того, кого только что снимали. А кого-то другого. Измождённое лицо с тёмными кругами под глазами, которые не скрывал даже грим. Волосы, слипшиеся от пота и геля. Взгляд пустой. Он смотрел на этого незнакомца в окне, и его мозг, всё ещё работавший на автопилоте чистых данных, попытался зацепиться за что-то знакомое, чтобы не признавать, чьё это отражение. И в этот миг, проваливаясь сквозь слой отстранённости, как игла сквозь тонкий лёд, пронзила другая картина. Не трещины на потолке. Не схема игры Стол. Кабинет. Ровно уложенные папки. Рука Кевина, протянутая, чтобы поправить край. Бледная кожа на сгибе его запястья, где проступали тонкие синие вены. И то, как эта рука остановилась в сантиметре от его собственной. Не тепло. Ожидание тепла. Заряд тишины, висящий в воздухе между их пальцами. Почти осязаемая плотность этого неслучившегося прикосновения. Это успокаивало. И тут же, следом, накатила волна такого интенсивного, обжигающего осквернения, что Рико чуть не дёрнулся назад. Это воспоминание — единственное за весь день, что имело хоть каплю ценности, хоть проблеск чего-то настоящего, — оно пришло сюда. В эту вонючую, проклятую комнату, пахнущую спермой. Оно коснулось его в тот момент, когда он смотрел на своё отражение в костюме порноактёра, с чужим макияжем на лице, после того, как его только что трогали чужие руки по команде его дяди. Это было похоже на то, как если бы кто-то взял единственную чистую, хрустальную каплю воды и уронил её в сточную лужу. Не просто смешал. Осквернил. Сделал и воспоминание, и сам момент грязным по ассоциации. Его отражение в окне исказилось — губы, только что расслабленные, плотно сжались. В пустых глазах вспыхнула сжатая, беззвучная ярость, направленная внутрь. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но даже эта боль казалась правильной. Наказанием. — Рико, дорогой! Подойди на секунду! — позвал Тэдцзуси с другого конца студии, разглядывая отснятый материал на планшете. Голос вернул его. Не в реальность. В режим. Он разжал кулаки. Сделал глубокий, беззвучный вдох, выравнивая дыхание. Последний раз взглянул на своё отражение — теперь уже с гладким, безэмоциональным лицом. Он повернулся и пошёл на зов, его шаги по бетонному полу отдавались глухими, ровными ударами. Слово «стоп» прозвучало наконец, резко и буднично, как команда «отбой» на плацу. Софиты погасли окончательно, оставив после себя липкую, быстро остывающую темноту. В воздухе повисло молчание, нарушаемое только щелчками отключаемой аппаратуры и усталым шуршанием тканей. Рико стоял на месте, пока техники разбирали оборудование вокруг него. Его тело, ещё секунду назад бывшее гибким и послушным инструментом, начало медленно остывать, мышцы затвердевали, возвращаясь к своему нормальному, скованному состоянию. Он чувствовал каждую точку, к которой прикасались чужие руки — не больно, а как пятна, которые хочется стереть. Потом появился он. Не торопясь, с лёгкой, довольной улыбкой на лице. В его руках был небольшой плотный конверт. Он подошёл к Рико, который уже натянул штаны и стоял, глядя в пустоту над плечом дяди. — Молодец, — сказал Тэдзцуси, и в его голосе звучала неподдельная, профессиональная гордость. — Зрители тебя обожают. — Его взгляд скользнул по торсу Рико, выискивая что-то. — Особенно когда на тебе видны следы. И тогда он сделал это. Не просто протянул конверт. Он положил его Рико в руку, и в тот же миг его другая рука — широкая, мягкая ладонь, знакомая с детства, та самая, что когда-то поправляла ему воротник перед школьными соревнованиями, — поднялась и провела по его обнажённому плечу. Плавно, почти ласково. По коже, на которой от грубого захвата партнёрши остались красные, чуть припухшие полосы. Прикосновение было тёплым, влажным, бесконечно отвратительным. Оно не было сексуальным. Оно было собственническим. Как хозяин проводит рукой по гриве дорогой лошади после тяжёлой победы на скачках, оценивая мышцы, проверяя, не натружены ли. «Следы» были для него не повреждениями, а доказательствами качественной работы. Рико не отпрянул. Не дёрнулся. Он даже не посмотрел на руку. Он просто замер, позволив этому прикосновению случиться, как позволял всему остальному здесь. Его лицо не выразило ничего. Ни отвращения, ни гнева, ни даже обычной для него холодной ярости. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота, в которой тонуло всё, включая это унижение. Конверт лежал в его ладони, тёплый от чужой руки. Он чувствовал его вес. Толщину. Внутри были купюры. Тэдцзуси убрал руку, всё так же улыбаясь. — Отдохни. Завтра важная игра, капитану нужно быть в форме. Не подведи меня на корте. Рико молча кивнул. Один раз. Коротко. Затем он развернулся и направился к своему стулу, где была сложена его обычная одежда — простая чёрная футболка, толстовка, кроссовки. Он одевался медленно, методично, как робот, запрограммированный на последовательность действий. Футболка скрыла «следы». Толстовка — плечи. Кроссовки — босые ноги. Конверт всё ещё был у него в руке, когда он закончил одеваться. Он посмотрел на него. Белый, простой, без надписей. Самое грязное, что у него было сейчас. Он подошёл к стулу, на котором лежала его спортивная сумка. Стул был металлический, холодный. Рико поднял руку и просто отпустил конверт. Тот упал на сиденье с мягким, негромким шлёпком. Он не оглянулся. Не посмотрел, поднимет ли Тэдцзуси конверт, заметит ли этот немой жест презрения. Пусть это останется односторонним актом. Он выполнил свою функцию. Рико взвалил сумку на плечо и пошёл к выходу. Его шаги были твёрдыми, ровными. Он прошел мимо хозяина, который что-то обсуждал с оператором, не удостоив того взглядом. Мимо техников, которые уже не смотрели на него — для них съёмка закончилась, он снова стал невидимкой. Дверь в гардеробную, потом тяжёлая противопожарная дверь на улицу. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, резкий, пахнущий бензином и влажным асфальтом. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вытеснить из лёгких запах студии. Сумка тянула плечо вниз. В кармане толстовки лежал телефон. Мир снаружи был реальным, твёрдым, безжалостным. И где-то в нём был «Гнездо». Корт. Команда. И Кевин, чьё почти-прикосновение теперь казалось не спасением, а ещё одним видом пытки — потому что оно было чистым, а сам он — нет. Он зашёл в ночь, не оборачиваясь на тусклый свет, всё ещё лившийся из окон студии. Конверт остался лежать на холодном металле стула, как оплата за аренду тела, которую он отказался принять. Гнездо было погружено в сон. Длинные коридоры пустовали, лишь аварийные светильники отбрасывали жёлтые лужицы света на линолеум. Но на корте горел один-единственный прожектор, выхватывая из темноты узкий сектор паркета у дальней стены. Рико был Единственным звуком был ровный, монотонный, гипнотический стук. Он не играл. Он не отрабатывал удар. Он просто бил по мячу. Стоя на одном месте, в пяти метрах от стены, он посылал его в одну и ту же точку. Удар не был силовым. Он был ритмичным. Его тело работало на автомате. Мышцы спины, плеча, предплечья включались и выключались с экономичной точностью станка. Он не думал о технике. Он думал о счётчике. Каждый удар — это единица. Десять ударов — десяток. Сотня — маленькая победа над временем. Стук. «Натуральная фактура». Голос дяди, бархатный и ядовитый. Стук. Прикосновение мягкой ладони к воспалённой коже плеча. Стук. Запах чужих духов, смешанный с потом. Стук. Блеск объектива, ловящий каждый микровыражение его пустого лица. Но это были призраки. Надоедливые, но знакомые. Их можно было загнать в дальний угол сознания этим однообразным физическим ритмом. Как заглушить шум в ушах более громким, но контролируемым звуком. А потом, пробиваясь сквозь этот шум, приходило другое. Не голос. Не запах. Ощущение. Стук. Стол. Тишина кабинета. Не тяжёлая, а плотная, наполненная. Стук. Тень руки Кевина, ложащаяся на папку. Не чтобы взять, а чтобы поправить. Жест заботы о порядке. Стук. Сантиметр воздуха между их пальцами. Он не чувствовал тепла тогда. Но теперь, в этой ледяной ночи, его воображение достраивало его. Тепло сухой кожи. Тепло живого человека, который не боялся нарушить его пространство. Стук. Его собственное плечо, намеренно коснувшееся плеча Кевина в темноте. Глупый, детский, невероятно смелый жест. Его первый шаг за тысячу дней. Его молчаливое «ты можешь быть ближе». Ярость, внезапная и белая, ударила в виски. Он вложил в следующий удар всю силу, мяч рванулся к стене с таким треском, что эхо покатилось по пустому залу. Он поймал отскок на лету и снова ударил. Почему? — стучало в такт ударам его сердце. Почему память об этом почти-прикосновении жжёт хуже, чем память о реальных прикосновениях в студии? Потому что там, в студии, он был вещью. И с вещью можно смириться. Можно отключиться. Можно ненавидеть тех, кто её использует. А это было намеком на то, что он может быть не вещью. Для кого-то одного. Это было невыносимо. Потому что он знал: всё, что проходит через него, скорее всего, пройдет и через хозяина. Если он позволит Кевину подойти ближе, то рано или поздно убьёт его. Тень от студии, от прикосновения дяди, от этих денег на стуле — она ляжет и на Кевина. И он не мог этого допустить. Он бил по мячу, пока предплечье не онемело от ударов, а в горле не встал ком от бешенства и бессилия. Он пытался выжечь это. Выжечь саму возможность. Выжечь это предательское тепло, возникающее в памяти. Выжечь желание повторить тот дурацкий, случайный контакт плечами. Мяч, наконец, сорвался с траектории, ударился о край стены и отлетел в темноту зала с жалким, глухим стуком. Рико остался стоять в круге света, тяжело дыша. Пот стекал по вискам, хотя ночь была прохладной. Руки дрожали от напряжения. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Она не была пустой. Она была полной этого невысказанного, этого невыносимого противоречия: чтобы защитить единственное, что ещё не было грязным, ему нужно было оттолкнуть его. Он смотрел на свои дрожащие руки. Те самые, которые только что наносили удары. Те самые, которые почти коснулись другой руки в кабинете. Тишину, тяжёлую после последнего удара, нарушил не звук. Сначала — движение на краю света. Тень отделилась от общей темноты зала и вошла в край круга прожектора. Кевин. Он не окликнул. Не спросил «что случилось?». Он просто увидел мяч, закатившийся в темноту, прошёл мимо стоящего, тяжело дышащего Рико, подобрал его и вернулся на свет. Не на ту же половину. Он встал ровно напротив, на расстоянии десяти метров, лицом к той же самой стене. И начал. Не яростные удары. Короткие, точные, почти щепетильные пасы в стену. Каждый удар — чёткий, ровный, с идеальным возвратом. Он не смотрел на Рико. Он смотрел на точку на стене, как будто проводил ночную тренировку по точности. Рико замер, наблюдая. Его ярость ещё клокотала внутри, требуя выхода. А этот идиот играл в пинг-понг с бетоном. Постепенно, минута за минутой, что-то изменилось. Дыхание Рико выровнялось в такт собственному успокаивающемуся сердцу. И его внутренний ритм, невольно, начал подстраиваться под этот настойчивый, упрямый тук-тук-тук. Он не присоединился. Прошло двадцать минут. Рико почувствовал, как дрожь в руках сменилась глубокой, приятной усталостью. Ярость выгорела, оставив после себя пустоту, но уже не такую жгучую. Он прислонился лбом к прохладной стене, закрыв глаза. — Ты чего, Дэй? — его голос прозвучал хрипло, но без прежней стальной заточки. — Дежурство по сумасшедшим? На той стороне зала стук не прервался. — Примерно, — отозвался Кевин, его голос был ровным, спокойным. — Отвечаю за сохранность дорогого капитана. Инвестиция, понимаешь ли. Не могу позволить активу самобичеваться до поломки. Рико фыркнул в стену, но в этом звуке был скорее усталый сарказм, чем злоба. — Инвестиция в дерьмо, — пробормотал он, но достаточно громко, чтобы быть услышанным. Стук прекратился. Рико почувствовал на себе взгляд. Он открыл глаза, но не оторвался от стены. Знанием, кожей почувствовал, что Кевин смотрит на него через полкорта. — Ты — капитан, — сказал Кевин. Слова были простыми, без пафоса. — И мудак редкостный. Спорить не буду. — Пауза. — Но дерьмо — нет. Рико замер. — Дерьмо смывают, — продолжил Кевин, и в его голосе не было ни жалости, ни попытки утешить. Только констатация факта, столь же неопровержимая, как его удары о стену. — и забывают. А ты — нет. Тебя не смоешь. Ты застрял здесь у всех в горле. И будешь стоять, пока не добьёшься своего, какой бы идиотской цель ни была. Это была, возможно, самая странная, самая непоэтичная и самая тёплая фраза, которую Рико слышал. Рико фыркнул — короткий, резкий звук, больше похожий на выдох раздражённого зверя, чем на смех. Он оттолкнулся от стены, оставив на прохладной поверхности влажный отпечаток своей спины. — Иди уже спать, зануда, — бросил он через плечо, голос приглушённый усталостью, но в нём уже не было ледяной стали, только грубоватая оболочка. Он двинулся к выходу, к чёрному прямоугольнику коридора, пожирающему край света от прожектора. Шаги его были тяжёлыми, но уверенными. Он не смотрел на Кевина, стоящего в десяти шагах левее. Но всё его внимание, каждый нерв, было сфокусировано на этой точке пространства. Пять шагов. Три. Рико шёл прямо, не сворачивая, будто Кевин был не человеком, а столбом, который нужно обойти. Но в последний момент, на расстоянии полуметра, он совершил решающий шаг — не ногой, а всем телом. Небольшое, почти незаметное смещение траектории влево. Его правое плечо, всё ещё загруженное после ударов, напряжённое и твёрдое, намеренно пошло на сближение. Оно коснулось плеча Кевина. Не толчком. Лёгким, скользящим соприкосновением. Ткань толстовки Рико на мгновение встретилась с материалом футболки Кевина. Это не было похлопыванием по плечу товарища. Не было остановкой для объятий. Это был жест, лишённый всякой сентиментальности. Жест контроля. Рико проверял боится ли Кевин его после сегодняшней тренировки. Хотя он совершал вещи похуже. Он не замедлил шага. Не обернулся. Даже голову не повернул. Касание длилось долю секунды, и Рико был уже позади, растворяясь в тёмном проёме двери, оставляя за собой лишь звук шагов, затихающих в бетонном коридоре. Он ушёл, не оглядываясь. Кевин остался стоять в острове света. Он не двинулся с места сразу. Воздух вокруг, казалось, всё ещё вибрировал от этого мимолётного касания. Затем, медленно, почти ритуально, он поднял левую руку и прикоснулся кончиками пальцев к тому месту на своём плече, где только что было давление плеча Рико. Касание было точным, как если бы он ставил печать на невидимый документ. Его лицо в полумраке оставалось невозмутимым, но глаза, обычно такие аналитичные и острые, смягчились на мгновение. Рико стоял под ледяными струями душа, скрестив руки на груди, глядя в одну точку на кафельной стене. Вода стекала по лицу, но он почти не чувствовал её. Внутри, под рёбрами, где-то в самой глубине, горел крошечный, ясный уголёк. Не тепла. Осознания. «Его плечо было твёрдым, — пронеслась мысль, чёткая и без эмоциональной окраски. — Даже не вздрогнул.» Он резко выключил воду. Резко, почти с силой. Тишина в раздевалке оглушила. Он вытерся грубым полотенцем, движениями резкими, почти яростными, как будто стирая с кожи не воду, а остаточные ощущения всего дня. Мысли снова выстроились в привычный, жёсткий порядок. «Завтра на тренировке. Этот долбоёб-защитник, что вчера косо посмотрел... Тот новичок на замене, что неудачно подставил подножку Кевину. Ему. Сломаю ногу.» План мести миру за собственную уязвимость кристаллизовался в голове с холодной ясностью. Он натянул чистую футболку, и взгляд его упал на собственные руки в полумраке.