Под стеклом

Рико чувствовал себя абсолютно мёртвым. Не просто уставшим — опустошённым до последней клетки, словно из него вынули душу и оставили только пустую, ноющую оболочку. Он вернулся в Гнездо глубокой ночью, уже после полуночи. В коридорах горел тусклый дежурный свет, превращая знакомые очертания в зловещие тени. Первой мыслью, прорезавшейся сквозь свинцовую усталость, была не потребность в сне, а холодный, отчётливый расчёт. На его шее, под линией челюсти, отчётливо виднелись следы — красновато-багровые отпечатки пальцев. Они ещё не посинели, но были слишком явными, чтобы их можно было списать на неудачный массаж или падение. Как скрыть это от Кевина? Вопрос крутился в голове навязчивой, жужжащей мухой. Рико зашёл в ванную, приглушив свет. В зеркале на него смотрело бледное, искажённое отражение с тёмными кругами под глазами и этими предательскими отметинами. Он взял тональный крем и с механической точностью начал замазывать следы. Движения были резкими, почти яростными. Касания к собственной коже вызывали отвращение, но результат оказался приемлемым — под приглушённым светом комнаты синяки терялись. Потом он достал из шкафа чёрную водолазку с высоким горлом — несмотря на духоту, она была безупречной маскировкой. Утром, когда прозвучал сигнал на подъём, Рико не пошевелился. Его тело, покрытое под одеждой не только следами на шее, но и россыпью синяков на рёбрах, бёдрах, предплечьях, горело тупой, глубокой болью. Каждое движение отзывалось прострелом. Он решил пропустить утреннюю тренировку — беспрецедентный поступок, но у него был расчёт. Он знал, что даже хозяин сегодня не станет его лупить, рискуя «добить» инструмент, в который было вложено столько средств. Физическое состояние Рико было настолько плачевным, что сама его немощь стала временной, хрупкой защитой. Он притворился спящим, когда Кевин собирался, слышал его осторожные шаги и замершее у кровати молчание. Рико не открывал глаз, дыша ровно и глубоко, изображая беспробудный сон. Только когда дверь тихо закрылась, он позволил себе расслабить застывшие мышцы. Как только его голова, наконец, коснулась подушки по-настоящему, без необходимости притворяться, сознание отключилось мгновенно. Это был не сон, а провал в бездну, бессознательное бегство от боли и воспоминаний. Он проснулся, когда за окном уже сгущались сумерки. Комната была погружена в синеватый полумрак. Тело ныло, но острая боль сменилась глубокой, разбитой тяжестью. Он пролежал неподвижно несколько минут, прислушиваясь к тишине и пытаясь собрать воедино осколки себя, чтобы снова стать Рико Мориямой — тем, кем ему предстояло быть в глазах мира. День был потерян. Рико снова провалился в тяжёлый, бездонный сон, как только сомкнул веки, но на этот раз его вырвали из небытия резко и грубо. Что-то ткнуло его в плечо — прямо в синяк, глубокий и ноющий. Острая, жгучая боль пронзила сонное сознание, и он резко дёрнулся, издав шипящий, злобный звук, больше похожий на рычание раненого зверя. — А-аргх!.. Кевин, — его голос был хриплым от недавнего сна и нахлынувшей боли. Он приоткрыл один глаз, в полумраке различая очертания фигуры рядом с кроватью. — Не надо так. Ты же в курсе, что я могу тебя прибить на месте, если посмеешь толкать. — Угроза прозвучала привычно, но без привычной силы, больше как ворчливое бормотание. Он повернулся на бок, отворачиваясь. — В следующий раз оболью тебя ледяной водой. Целым ведром. Усвоишь, как будить людей. Но на Кевина эта обычная бравада не подействовала. Рико почувствовал, как взгляд на нём замер, стал пристальным, почти осязаемым. В полутьме, в полосе света из-за неплотно закрытой двери, его собственное движение открыло шею. Высокий ворот водолазки сполз, а слой тонального крема, протёршийся за долгие часы сна, истончился или слез. Блять. Следы. Рико инстинктивно рванул рукой к горлу, чтобы поправить ткань, но было уже поздно. Он увидел, как лицо Кевина исказилось — не страхом, а чем-то худшим: внезапным, леденящим пониманием, смешанным с ужасом и беспомощной яростью. Взгляд Кевина прилип к тому месту, где на бледной коже отчётливо проступали тёмные, пальцеобразные пятна. — Рико… — голос Кевина сорвался на шёпот, но в нём была такая напряжённая, сдавленная сила, что стало страшно. Он сделал шаг вперёд. — Это он? Хозяин тебя так? — Он не уточнял, что значит «так». Вопрос висел в воздухе громче крика. — Мне нужно было поехать с тобой. Я должен был быть там. Рико, всё ещё давясь волной тошноты от боли и внезапного обнажения, резко откинулся на подушку, стараясь сделать лицо каменным. — Не глупи, — его голос прозвучал плоско, без единой трещинки. — Тебя бы туда не пустили. Ты что, охрана моя личная? — Он попытался ввернуть в голос привычную ехидну, но получилось слабо и неубедительно. — Это просто самотренировка была жёсткая пока ты спал и спал я неудобно. Всё. Но он видел по глазам Кевина, что тот не верит. Не может поверить. Видел, как в тех глазах, обычно таких сдержанных, бушует буря — вина, гнев и то самое, ненавистное Рико сострадание. — Кевин, всё в порядке, серьёзно, — голос Рико звучал прерывисто, он пытался вложить в него привычную сталь, но получалась лишь усталая хрипота. — Мне не впервой. Давай просто забудем. Сделаем вид, что ничего не было. Просто пойдём на тренировку, ладно? Я не хочу об этом говорить. Он ждал спора, молчаливого кивка или хотя бы тяжёлого взгляда, но Кевин ответил действием. Быстро, решительно, не оставляя пространства для протеста, он наклонился и подхватил Рико — одной рукой под коленями, другой под спиной — и поднял на руки, как какую-то хрупкую принцессу или раненого зверька. Рико буквально пискнул от неожиданности — короткий, несвойственный ему звук, который тут же перешёл в шипение ярости и унижения. Весь его мир, вся выстроенная им стена контроля и превосходства рухнула в один миг от этой нелепой, немыслимой дерзости. — Ты что, совсем ебанутый?! — вырвалось у него, пока он бессильно болтал ногами в воздухе. — Отпусти меня сейчас же! Что ты вообще творишь? Я заставлю тебя мыть весь корт языком, я тебе клянусь! Кевин, стиснув зубы и игнорируя его вопли, не отреагировал. Он донёс Рико до своей собственной, аккуратно заправленной кровати и бережно, почти что с нежностью, уложил его на одеяло. Движения были твёрдыми, но не грубыми — как будто он боялся причинить ещё больше боли. — Сиди, — коротко бросил Кевин, и в его голосе не было места для возражений. Затем он отвернулся, порылся в ящике своего стола и достал оттуда знакомую косметичку. — Хоть приведём тебя в достойный вид, — пробормотал Кевин, открывая её и доставая корректор и тональную основу. Его лицо было сосредоточенным и мрачным. Он не спрашивал разрешения. Рико замер, глядя на него широко раскрытыми глазами. Вся злость схлынула, сменившись шоком и странным, леденящим онемением. Кевин, который обычно слушался или сопротивлялся на словах, сейчас взял на себя роль того, кто заботится и в этом молчаливом, решительном действии было что-то настолько противоестественное для их извращённых отношений, что это пугало больше любой угрозы хозяина. Он просто сидел, не в силах пошевелиться, пока Кевин, со сжатыми губами и дрогнувшей от сдерживаемых эмоций рукой, приближал кисть к его шее. Они заканчивают макияж в тягостном, гробовом молчании. Никаких слов. Только тихий скрип кисти по коже и тяжелое дыхание. Когда последний синяк на шее скрыт под слоем тональной основы, Кевин отстраняется, его лицо — каменная маска, за которой бушует буря. Рико встает, его тело — один сплошной, пульсирующий синяк под одеждой. Они выходят на тренировку. Воздух в зале гнезда и без того всегда прохладный, но сегодня он ледяной. Причина стоит у бортика. Хозяин. Он не сидит, он именно стоит, скрестив руки на груди, его трость с серебряным набалдашником прислонена рядом. Его присутствие не просто отмечается — оно давит, превращая обычную тренировку в экзамен под прицелом. — Начните разминку, — командует он. Голос ровный, без интонации, но разрезает гулкую тишину зала, как лезвие. Рико подчиняется. Каждое движение дается с нечеловеческим усилием. Наклоны отзываются жгучей болью в рёбрах, выпады заставляют мышцы бёдер гореть и дрожать. Он сквозь силу, через стиснутые зуба, выполняет комплекс, чувствуя, как пот — холодный от напряжения, а не от нагрузки — выступает на лбу. Он еле справляется с простейшими упражнениями, но с лица не сходит маска отрешенного сосредоточения. Начинается игра и с первых же секунд всё идёт наперекосяк. Мяч, обычно послушное продолжение его воли, сегодня словно издевается. Передачи неточные, рывки замедленные, контроль мяча слабый. Он пропускает очевидную передачу от Кевина, за которую в обычный день отчитал бы любого. Он ошибается в простейшем дриблинге, теряя мяч под натиском Фила. Команда противника, почуяв слабину, играет агрессивнее. Шёпот начинается на скамейке запасных, затем расползается по полю. «Что с Мориямой?», «Словно с похмелья…», «Капитану сегодня не до нас». Хозяин не шевелится. Он просто наблюдает, но его неподвижность страшнее любой ярости. Рико чувствует этот взгляд на своей спине, как прицел снайпера. Он пытается собраться, выжать из себя хоть что-то, но тело не слушается — оно помнит вчерашние удары, захваты, давление. И вот он совершает роковую ошибку. Вместо того чтобы отдать пас на свободного Кевина, он пытается пройти в одиночку, теряет мяч у самых ворот, и команда соперника забивает легкий, почти позорный гол. Тишина. Гулкая, всепоглощающая. Даже вороны перестали шептаться. Тогда Хозяин сдвигается с места. Его шаги по отдаются гулко, как удары сердца. Он подходит к Рико, остановившемуся посреди поля, тяжело дышащему. Вся боль, весь стыд сходятся в одной точке — в ожидании. Хозяин даже не повышает голос. Он говорит тихо, но так, что слышно каждому. — Что это за игра? Затем, быстрым, резким движением, он поднимает трость и бьёт Рико по ногам — не с размаху, а с короткой, хлёсткой силой. Удар приходится точно по мышцам бедра, туда, где и без того ноет каждый мускул. Боль, острая и жгучая, пронзает тело, заставляя Рико едва сдержать стон. Он не падает, лишь слегка пошатывается. — Ты капитан, — продолжает тренер, не убирая трость. Его глаза холодны, как сталь. — Ты — лицо, за которое платят. Ты — стандарт, а сегодня ты играешь, как последний запасной, которому место на скамейке. Ты позоришь не только себя. Ты позоришь меня. Он делает небольшую паузу, давая словам и боли впитаться. — С сегодняшнего дня — дополнительные индивидуальные тренировки. После общих каждый день. Пока не вспомнишь, кто ты. Понял? Рико, глядя в пол, кивает. Единственное движение, на которое у него хватает сил. «Индивидуальные тренировки» — это эвфемизм. Это значит больше боли и часов с хозяином наедине. Хозяин возвращается на свою позицию у бортика, и его молчаливый, ледяной взгляд — приказ продолжать. — Не останавливаемся, — раздаётся его голос, ровный, словно ничего не произошло. — Продолжаем игру. Игра возобновляется, но теперь в ней есть новый, жестокий ритм. Каждое движение Рико отдаётся ноющей болью в бедре, где пришелся удар. Но что-то щёлкнуло внутри. Стыд, ярость, отчаяние — всё это сплавилось в единое, холодное топливо. Он не может позволить себе быть слабым. Не сейчас. Не при нём. Он заставляет своё тело слушаться. Стиснув зубы так, что сводит челюсти, он врезается в борьбу за мяч, отбирает его у Лэнса жёстким, но чистым подкатом. Боль пронзает его, как ток, но он уже не замечает её отдельно — она стала частью игры, ещё одним соперником. Он начинает восстанавливать своё лицо. Не ту маску беспристрастного капитана, а своё лицо на поле — лицо хищника, который видит всё. Его взгляд становится острее, движения — не такими скованными, а более целенаправленными, экономными. Он не тратит силы на показуху. Он отдаёт короткий, хлёсткий пас Кевину, вырывающемуся на фланг, разрушая построение защиты соперника. Потом сам идёт в прорыв, принимая ответную передачу, и, игнорируя атаку Коллин, делает скидку на подоспевшего Зейна. Гол. На табло меняются цифры. Шёпот на скамейке теперь другого рода — уважительный, почти испуганный. Они видят, как из груды боли и провала возникает прежний Рико. Он не улыбается. Не ликует. Он просто стоит, тяжело дыша, и его взгляд встречается с взглядом хозяина через всё поле. В этом взгляде нет вызова. Там пустота. Я буду играть. Я буду выигрывать. Но я не забуду, как ненавижу тебя. Он отворачивается первым. Игра продолжается. Рико больше не делает ошибок. Он — идеально отлаженный механизм, который, кажется, работает не на спортивной злости, а на холодной, безэмоциональной ярости. Когда тренировка наконец заканчивается, Рико не торопится. Он без тени прежней осторожности снимает мокрую форму и проходит под ледяные струи душа. Вода обжигает синяки, но он не морщится. Это уже не имеет значения. Он механически переодевается в чистую одежду, не глядя по сторонам, не ища в раздевалке взгляда Кевина. Он просто уходит, оставляя за собой тишину и тяжёлый запах пота, смешанный с напряжением. Перед уходом хозяин, проходя мимо, бросил без интонации: «В мой кабинет.» Рико лишь кивнул. Предчувствие беды стало настолько привычным фоном, что почти неотличимо от пульса. Он совсем не боится. Он идёт по длинным, безликим коридорам Эвермора. Его шаги гулко отдаются в пустоте. Он подходит к знакомой двери, стучит. Голос из-за неё звучит ровно, как дикторский: «Войдите». Кабинет тонет в полумраке, нарушаемом только холодным светом настольной лампы. Хозяин сидит за массивным столом, как и всегда, разглядывая какие-то бумаги — контракты, отчёты, графики. Его профиль в свете лампы кажется высеченным из мрамора. Он выглядит не просто спокойным. Он выглядит абсолютно безмятежным. Рико останавливается перед столом, ожидая. Ожидая разноса за игру, за провал, за удар тростью, который, возможно, был недостаточно суров. Ожидая новых индивидуальных тренировок. Хозяин не спеша откладывает бумагу в сторону. Он поднимает на Рико взгляд. В его глазах нет ни гнева, ни раздражения. Только холодная, аналитическая ясность. — Нам нужно устранить Кевина, — говорит он просто, спокойно, как будто сообщает о необходимости заменить сломанный тренажёр или купить новую партию мячей. Время в кабинете замирает. Воздух становится густым, как сироп. Рико слышит резкий, предательский стук собственного сердца где-то в висках — короткий, болезненный ёк, от которого на миг перехватывает дыхание. Устранить? Он не шевелится. Его лицо, натренированное годами, остаётся непроницаемой маской, но внутри всё рушится. Это не «сломать дух», не «наказать». Это — устранить. Звучит это так буднично, что от этого становится в тысячу раз страшнее. Хозяин, не отрывая от него взгляда, ждёт. Ждёт не реакции шока — её он не увидит, — а понимания. Подтверждения, что его самый ценный инструмент готов к самому чёрному заданию. — Я не понимаю, — голос Рико прозвучал ровно, но в нём была та самая дерзкая жилка, тонкая трещина в железной дисциплине. — Зачем устранять Кевина? Он — ценный актив. Вторая по продажам форма после моей. Так зачем от него избавляться? — Он сделал паузу, вкладывая в последний аргумент холодный, почти деловой вес. — Да и главная ветвь будет крайне недовольна, если с ним что-то случится. Хозяин медленно откинулся в кресле. Его спокойствие дало трещину. В уголках губ дрогнула не улыбка, а что-то похожее на презрительную гримасу. Глаза сузились. — Ты не понимаешь, — произнёс он, и его голос приобрёл опасную, шипящую окраску. — Он не просто актив. Он — тень, которая становится длиннее тебя. Он забирает твою популярность. Скоро спонсоры, публика, медиа решат, что им милее Кевин, чем ты и тогда ты станешь бесполезным. Тебя выбросят и меня заодно. Рико вздрогнул, но не от страха, а от удара правды, который пришёлся точно в больное место. Он не мог отрицать этого варианта. В прошлом он сам изводил себя чёрной, едкой завистью. — Я не буду этого делать, — сказал он твёрже, глядя прямо перед собой, но не в глаза хозяину. — Это слишком опасно. Риски несоизмеримы. Его исчезновение вызовет расследование, вопросы. Это угрожает всему Эвермору. Есть другие способы его отодвинуть. Он не успел договорить. Хозяин встал. Молниеносно, с неприсущей ему резкостью. Он не кричал. Он просто пересёк пространство кабинета в два шага и с короткого замаха, всей плоскостью ладони, влепил Рико оглушительную пощёчину. Звук шлепка плоти о плоть прозвучал в тишине кабинета неприлично громко. Голова Рико дёрнулась в сторону, на губе тут же выступила капелька крови, которую он автоматически слизнул, ощущая металлический привкус. В ушах зазвенело. Но хуже физической боли было другое — это был удар не хозяина к подчинённому, а почти отеческий, унизительный шлепок непослушному ребёнку. Он враз лишил Рико всего его капитанского статуса, всей его иллюзии силы. Хозяин стоял перед ним, дыхание его было ровным, лишь ноздри слегка раздулись. — Ты будешь делать то, что тебе говорят, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впивалось, как гвоздь. — Ты — инструмент. Инструмент не обсуждает план и не оценивает риски. Он выполняет. Понял? Или ты хочешь, чтобы я нашёл для этой задачи другой инструмент? Угроза висела в воздухе, ясная и недвусмысленная. Рико стоял, чувствуя жгучую полосу на щеке и ледяную пустоту внутри. Рико кивнул. Механический, короткий кивок подчинённого. Внутри же бушевала ледяная, тихая буря. Он знал, что не подчинится. Мысль о физическом устранении Кевина была чудовищной абсурдностью, которая даже не укладывалась в его циничный внутренний кодекс. Его самого не убьют — он слишком дорогой актив, а хуже, чем сейчас, уже не было: каждый день был адом, состоящим из боли, унижений и потери себя. Эта перспектива его не пугала. Но его пугало другое. Пугала мысль, что кто-то ещё может выполнить этот приказ. Грейсон, жаждущий повышения? Кто-то, для кого это просто работа? Эта мысль впивалась в сознание острой, холодной занозой. Если не он, то найдётся тот, кто навредит Кевину и сделает это без тени сомнения. Хозяин, удовлетворённый кивком, отвёл взгляд обратно к бумагам, как будто только что отдал распоряжение о заказе новой партии инвентаря. — Можешь идти и помни — дело требует оперативности. Лучший способ решить проблему — устранить её корень. Навсегда. Рико развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, окончательно отрезав его от того, что только что произошло. Он шёл по коридору, и в голове стучал один вопрос: Что творится в голове у Тэдзуси? Старик окончательно спятил. Раньше его расчёт был холодным и прагматичным: два актива, приносящих прибыль. Теперь в этом расчёте появилась какая-то маниакальная, саморазрушительная ревность и жажда абсолютного контроля, которая грозила обрушить всю хрупкую конструкцию Эвермора. Рико вошёл в их общую комнату. Тишина. Пустота. Кевина, конечно же, не было. Он снова убежал к Жану. Глаза Рико, холодные и усталые, обвели пространство. Его собственная кровать казалась ему сейчас клеткой, полной боли и тяжёлых мыслей, а кровать Кевина… Она была застелена с армейской аккуратностью, пахла чужим, мягким кондиционером для белья и спокойствием, которого у Рико не было. И тогда, с вызовом, с демонстративной наглостью, которая была его единственной доступной формой протеста, он подошёл и лёг на кровать Кевина. Не сел, а именно растянулся во весь рост, втискивая своё избитое, заточённое в чёрную одежду тело в это чужое, аккуратное пространство. Он уставился в потолок, чувствуя под собой чужую простыню и нарушая каждый сантиметр личной территории своего напарника. Это был немой, инфантильный и в то же время отчаянный жест захвата. Единственный способ хоть как-то утвердить своё присутствие, свою власть над ситуацией, которая окончательно выскользнула из-под контроля. Он лежал неподвижно, вдыхая этот чужой запах, и думал о том, как сообщить Кевину, что отныне его жизнь — в опасности, не вызвав при этом паники и не выдав ни единой своей уязвимой эмоции. В его мыслях созрело примитивное, но железное решение: он что-нибудь придумает. В крайнем, самом отчаянном случае — он просто не будет отлипать от Кевина. Он убьёт любого, кто посмотрит на него не так, кто подойдёт слишком близко, кто попытается выполнить безумный приказ хозяина. Он не мог защитить себя, но, возможно, смог бы защитить свою вещь. Похоже, он снова заснул. В последнее время он проваливался в сон с пугающей лёгкостью — в раздевалке, в машине, вот теперь на чужой кровати. Не сон, а кратковременное отключение сознания. Вдруг у меня ещё и нарколепсия в дополнение ко всем бедам, — мелькнула отстранённая, почти ироничная мысль, прежде чем тьма накрыла с головой. — Эй. Просыпайся. Ты и так целый день проспал. Голос был рядом, но безразличный, без прежней тревоги. Кевин в этот раз не тряс его за плечо. Он просто стоял в дверях, наблюдая, как Рико лежит на его постели, и выражение его лица было нечитаемым — не гнев, не страх, а усталая отстранённость. — Рико. Рико открыл один глаз, затем второй. Раздражённая гримаса исказила его черты. Он медленно, с тихим стоном, исходящим от каждой мышцы, поднялся с кровати, будто вынырнул из липкой глубины. Его взгляд был мутным, несфокусированным. — Ещё осталось опоздать, — проворчал он хрипло, больше самому себе, отряхивая несуществующую пыль с одежды. Он чувствовал себя разбитым, разобранным на части, которые плохо скреплены. Потом, глядя куда-то мимо Кевина, в стену, он выдавил слова, которые копились, наверное, годами, но никогда не находили выхода: — Как же меня заебало экси. Фраза повисла в воздухе тихой, но оглушительной для него самого. Это было не просто ворчание на усталость. Это была констатация. Признание того, что вся эта система — тренировки, матчи, слава, насилие, контроль — вызывает у него тошнотворное, всепоглощающее отвращение. — Экси — это лучшее, что придумало человечество, — серьёзно, почти сухо возразил Кевин, опираясь на дверной косяк. Его взгляд был острым, без тени прошлой жалости. — И ты, как капитан, обязан это понимать. Не начинай. Следующее что скажешь — что на тренировку не хочешь. Горькая, кривая усмешка тронула губы Рико. — Всем я должен, — его голос звучал устало и цинично. — И да. Не хочу, а кто вообще хочет идти на тренировку? Особенно с такими долбоёбами в команде, которых нужно тянуть за уши. Он провёл рукой по лицу, чувствувая, как границы реальности снова становятся зыбкими. Страх за Кевина, адреналин от приказа, беспомощная ярость — всё это клокотало внутри, требуя выхода и он, вопреки всякому инстинкту самосохранения, сорвался. — Кевин, — Рико произнёс его имя тихо, почти интимно, глядя ему прямо в глаза. — А что, если я скажу тебе, что тебя хочет убить хозяин? Слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Рико тут же почувствовал ледяной укол сожаления в груди. Идиот. Полный идиот. Но назад пути не было. Кевин замер. Сначала на его лице отразилось лишь недоумение, будто он расслышал бред. Затем брови сдвинулись, а губы сжались в тонкую, напряжённую линию. — Не шути так, — его голос стал низким, предупреждающим. — Иначе я правда перееду к Жану. Сегодня ты какой-то странный. Отказ воспринимать сказанное всерьёз был как пощёчина. Рико чувствовал, как последние нити контроля рвутся. Он сделал шаг вперёд, и его лицо, обычно такое бесстрастное, исказила гримаса горькой, почти истерической откровенности. — Ах, да, — прошипел он, — я же забыл. Я не шучу. Никогда не шутил на такие темы. Он приказал сегодня. «Устранить Кевина. Лучший способ — убить». Понял теперь? Он выпалил это быстро, сдавленно, как будто выплёвывая отраву и теперь стоял, ожидая реакции — паники, неверия, ужаса. Но самое страшное было то, что часть его, самая тёмная, надеялась, что Кевин наконец увидит. Увидит весь ужас места, внутри которого они оба застряли. Даже если цена этого прозрения будет их окончательным разрывом. Кевин просто стоял, словно парализованный. Воздух вокруг него казался густым и непроницаемым, его грудь едва вздымалась от дыхания. Он не мог ничего сказать — слова застряли в горле комом неверия и ужаса. Рико хищно уставился на него, впиваясь взглядом в каждую мельчайшую черту его лица, ловя малейшую тень эмоции и он чувствовал этот страх. Он исходил от Кевина почти физически — холодной, дрожащей аурой. Да, бойся меня, — лихорадочно думал Рико. Испугайся до смерти, возненавидь, опомнись и сбеги отсюда. Пока тебя не убил кто-то по-настоящему. — Ах, кстати, — Рико нарушил тишину голосом, который звучал нарочито легко, почти игриво, и от этого становился в тысячу раз страшнее. — Я тебя всё-таки попробую убить, так что тебе лучше свалить отсюда, пока жив. Не смотри на меня так, — он махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Я дам тебе семь дней, чтобы собрать свои жалкие пожитки и исчезнуть. Он врал. Он бы ни за что не поднял руку на Кевина. Даже если бы тот не ушёл и через месяц, и через год. Это была чудовищная, извращённая попытка спасти его — вытолкнуть из клетки, напугав так, чтобы тот сам рванул прочь. Кевин моргнул, как будто пытаясь стряхнуть кошмар. Его голос, когда он наконец заговорил, был хриплым, разбитым: — Ты… Что ты вообще говоришь? Нет… Ты блефуешь. Это какой-то больной тест или ты совсем спятил. В его глазах всё ещё теплилась искра надежды на то, что это чудовищная шутка, розыгрыш в духе их извращённых отношений. Рико выдержал его взгляд. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он погасил в себе всё — и жалость, и страх, и отчаянное желание всё забрать назад. — Никакого блефа, Кев, — произнёс он ледяным, металлическим тоном, в котором не осталось ни капли его привычной язвительности или фальши. Только пустота и непреложная констатация. — Я серьёзен. Семь дней. Начинай отсчёт. Он повернулся, чтобы уйти, оставив Кевина одного в комнате, пропитанной ядом этих слов. Его собственная спина была напряжена как струна, а внутри всё выло от того, что он только что натворил, но это был единственный ход в игре, где все правила были уже давно отменены тем, кто сидел в кабинете. Рико не знал, куда деться. Свободный час висел на нём тяжёлым, беспокойным грузом, и возвращаться в комнату, отравленную собственными угрозами, он не мог. Впервые за всё время ноги сами понесли его к Жану. Он знал, где та комната — эта информация хранилась в его памяти наравне со схемами атак и слабыми местами соперников. Дверь была как и остальные открыта. Рико заполнил собой проём. Комната была другой — не такая стерильная. Пахло травяным чаем, деревом и чем-то простым, домашним. Жан просто лежал на кровати, уставившись в потолок, лицо было бледным и разбитым. При звуке шагов он резко поднялся, и его глаза, обычно такие ясные, расширились от немого ужаса. Он видел перед собой не капитана команды, а призрак самой худшей из возможных новостей. — О, — протянул Рико, его голос прозвучал неприлично громко в этой тихой комнате. Он медленно вошёл, словно осматривая поле боя. — Ты один, а где твой Зейн? Не разбежались, надеюсь? — Я с проверкой, — сказал Рико, и в его тоне зазвучала слащавая, опасная вежливость. — Вдруг у тебя тут ацетон припрятан? Жан не ответил. Он лишь сильнее вжался в изголовье кровати, его пальцы вцепились в одеяло. В его взгляде читалась одна-единственная, паническая мысль: Кевин. С Кевином что-то случилось. Он пришёл сказать об этом или сделать то же самое со мной. Рико, наблюдая за этой немой пантомимой страха, почувствовал не триумф, а внезапную, тошнотворную пустоту. Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. — Не ори, — проворчал он, уже менее убедительно. — Твой Кевин цел пока что. Эти слова, вместо успокоения, вогнали Жана в ещё больший ступор. «Пока что» прозвучало как приговор, как отсрочка казни. Он не расслабился — он застыл, его дыхание стало частым и поверхностным. Страх за себя сменился чем-то более острым и беззащитным — абсолютной, животной тревогой за другого и этот взгляд, полный самоотверженного ужаса, обжёг Рико сильнее любой ненависти. Он не должен был уходить. Он пришёл сюда не для этого. Он пришёл за чем? Чтобы увидеть эту преданность вживую? Чтобы убедиться, что у Кевина есть этот тёплый, глупый, живой уголок, где о нём беспокоятся просто потому, что он есть? Рико замер, отвернувшись, его взгляд упал на простыню, смятую от того, что Жан вскочил. Вместо ухода он сделал шаг к стулу у стола и, не спрашивая разрешения, опустился на него. Он сидел спиной к Жану, глядя в стену, его плечи были напряжены. — Ладно, — его голос стал тише, лишённым прежней язвительности, почти обыденным. — Забей. Я просто посижу. Ты продолжай лежать. И он остался. Не ушёл. Просто сидел в тишине чужой комнаты, в компании с чьим-то страхом и своей собственной невыносимой тяжестью, для которой у него больше не было ни убежища, ни имени. — Слушай, — Рико не повернулся, продолжая смотреть в стену, но его голос, приглушённый, прозвучал в тишине комнаты с непривычной прямотой. — Тебе же нравится Кевин? Он уловил едва слышное содрогание за своей спиной — резкий вдох, тихий скрип пружин кровати. Рико наконец обернулся, его взгляд, тяжёлый и неотрывный, упал на Жана. Тот сидел, вцепившись в край одеяла, его лицо залила краска — смесь стыда, паники и гнева. — Я тебя спрашиваю, — повторил Рико, без прежней язвительности, почти деловито. — Вы с ним встречаетесь или просто время проводите вместе? Просто ответь. Жан откашлялся, голос его звучал сдавленно и оборонительно. — Нет! Мы просто друзья. Не понимаю, с чего ты взял, что нас что-то связывает… — он замолчал, словно поняв, что оправдывается слишком горячо. Его взгляд стал вызовом. — Да и вообще, зачем ты сюда пришёл? Где Кевин? Рико усмехнулся — коротко, беззвучно. Врёт же. Если бы не встречались, Кевин не бегал бы сюда, как в убежище, при первой же проблеме и этот француз не смотрел бы сейчас так, словно его пытают, при одном упоминании Кевина в опасности. Его не трясло бы от беспомощной тревоги. — Типа, поверю, — отмахнулся Рико, но в его тоне не было насмешки. Была усталая констатация факта. — Я вот зачем сюда зашёл. Скажи ему, чтобы он убирался отсюда. Собирал свои шмотки и сваливал. Быстро и тихо. Жан застыл, будто не понял услышанного. Потом его лицо исказилось от полного недоумения и вспыхнувшего возмущения. — Чего?! — его голос сорвался почти на крик. — В смысле, «убирался»? Куда? Почему? Это же его команда! Его карьера! Рико смотрел на него, не мигая. Его собственное лицо было маской, но в глазах, таких же тёмных и пустых, мелькнуло что-то — не раздражение, а нечто более сложное. — Карьера? — он произнёс слово с ледяным сарказмом. — Здесь карьеры не строят. Здесь их утилизируют. Скажи ему, что если он не уйдёт в течение недели, то его карьера закончится намного быстрее и болезненнее, чем он может себе представить и это не будет похоже на спортивную травму. Он встал со стула, его тень снова накрыла Жана. — Передашь? — спросил он уже у двери. Не как просьбу, а как последнее распоряжение перед уходом. Не дождавшись ответа, Рико резко развернулся, чтобы выйти, и сделал шаг, но тут же уткнулся лицом во что-то твёрдое и высокое. Уже собравшись обматерить Зейна, который, как он думал, встал у него на пути, он поднял глаза. И увидел зелёные глаза. Блядь. Сердце на мгновение ёкнуло, а потом сжалось в тугой, холодный комок. И что Кевин тут забыл? Хотя по идиотской традиции он и должен был сбежать сюда плакаться. Чтобы этот французский слюнтяй утешил его по-настоящему — с соплями, объятиями и, возможно, даже каким-нибудь дурацким «французским поцелуем», как в дешёвых ромкомах. Ярость, смешанная с чем-то острым и болезненным, ударила в виски. Кевин стоял в дверном проёме, его лицо было бледным, напряжённым, а взгляд — твёрдым и требовательным. Он, видимо, слышал последние слова. Рико попытался отстраниться, но Кевин не уступал дорогу. — Рико, — голос Кевина был низким, спокойным, но в нём вибрировало сдерживаемое напряжение. — Что происходит? Давай поговорим. Ты сам не свой. Что случилось? «Сам не свой». Фраза прозвучала как пощёчина. Рико фыркнул, и его собственная маска треснула, обнажив всю накопленную злобу и отчаяние. — Блять, да как же не свой! — его голос сорвался на хриплый, яростный шёпот, чтобы Жан не слышал. — Я же тебе говорил! Свали отсюда! И всё! В чём, блять, твоя проблема понять три простых слова?! Он ткнул пальцем Кевину в грудь, но тот даже не пошатнулся. Вместо этого Кевин просто закатил глаза. Этот жест — привычный, полный раздражённого снисхождения к его «ребячеству», — в данной ситуации был хуже любого крика. Он означал, что Кевин до сих пор не понял, не принял всерьёз. Он всё ещё видел в этом очередной срыв, а не смертельную угрозу. — Моя проблема, — отчеканил Кевин, не отводя взгляда, — в том, что ты несешь какую-то параноидальную чушь, пугаешь людей, а потом отказываешься объяснять, что за бред у тебя в голове. Я никуда не свалю и ты мне скажешь, что на самом деле происходит. Сейчас. Он сделал шаг вперёд, вынуждая Рико отступить обратно в комнату. Дверь закрылась, запирая их троих в этом маленьком, душном пространстве, где висел неразрешённый вопрос, ложь и реальная, нешуточная опасность. — Я уже всё сказал! — голос Рико сорвался на низкое, звериное рычание. Он оскалился, обнажая зубы, и в его глазах, обычно таких холодных, плясали настоящие искры неконтролируемой ярости и паники. — Я тебя убью. Слышишь? Так что свали! Это моё последнее предупреждение! Жан, сидевший на кровати, вздрогнул всем телом и резко вскочил. Он подбежал к Кевину, схватив его за рукав, и зашептал, полный ужаса: «Кевин, что происходит? Что он несёт? Ты в порядке?» Но Кевин не отвечал ему. Он стоял, как вкопанный, его взгляд был прикован к Рико. Всё его лицо исказилось не страхом, а мучительным, доходящим до боли непониманием. — Рико, чёрт возьми, — его голос дрогнул, срываясь. — Почему? Почему Хозяин хочет меня убить? И почему это должен сделать именно ты? Последний вопрос повис в воздухе самым страшным из всех. В нём было не только недоумение, но и глубокая, личная рана — предательство, которое не укладывалось ни в какую логику их токсичной, но всё-таки связи. Рико задохнулся. Давление, страх, бессилие — всё это взорвалось внутри него, вырываясь наружу бессвязным, истеричным выкриком: — Потому что он боится! Боится, что от него избавятся, если ты станешь популярнее! А почему я… — Рико замер, его дикое выражение лица на миг сменилось почти детским замешательством, а затем снова потемнело от ярости. — Да хрен его знает! Потому что я его игрушка! Потому что он может! Потому что я для него инструмент, а не человек! Доволен? Теперь ты всё понял, гений?! Кевин схватился за голову, его пальцы впились в волосы. Он сделал шаг назад, будто от физического удара. В его глазах мелькнуло нечто ужасающее — не просто осознание опасности, а понимание. Понимание всей чудовищности системы, в которую они оба встроены. Понимание того, что Рико не шутил и что сам Рико, этот оскалившийся, обезумевший человек перед ним, так же загнан в угол, как и он, и теперь вынужден быть орудием в руках маньяка. Комната замерла. Тишина стала оглушительной, разорванной только тяжёлым, прерывистым дыханием Рико и тихим, паническим шёпотом Жана, который не отпускал рукав Кевина. Вопросов больше не было. Оставался только леденящий факт, и ужас от того, что делать дальше. Рико просто ушёл. Не оглянувшись, не сказав больше ни слова и следующие пять дней он не появлялся в их общей комнате. Он ночевал то отжимая чужие комнаты, то в подсобке медпункта, то в раздевалке, засыпая в одежде на жёстких лавках. На тренировках он срывал свою злость. Каждая ошибка, каждый замедленный шаг, каждый неидеальный пас немедленно карался — изнурительными дополнительными упражнениями, унизительными замечаниями на весь зал, ударами клюшкой. Он наказывал всех подряд, не делая исключений, и его холодная, беспощадная эффективность заставила даже самых дерзких воронов съёжиться. Всё это время он ловил краем глаза стоящего у бортика хозяина и ловил его редкие, едва заметные кивки — молчаливое, одобрительное скрежетание костяшками. Кевин не сдавался. Он пытался заговорить у раздевалки, в столовой, в коридоре, но Рико проходил мимо, словно того не существовало, глядя сквозь него пустым, ничего не видящим взглядом. Когда Кевин, отчаявшись, однажды преградил ему путь, упёршись в дверной косяк, Рико даже не заговорил. Он просто резко, с грубой силой, оттолкнул его плечом, заставив отшатнуться, и прошёл мимо, не обернувшись. Это молчаливое, физическое отторжение было страшнее любых криков. На шестой день хозяин снова вызвал его. Рико шёл по коридору с каменным лицом, отмечая про себя странность: на этой неделе не было ни одной съёмки. Тишина была зловещей. Может, готовят что-то особое, — пронеслась леденящая мысль. — Ты ещё ничего не сделал с Кевином, — с порога, без предисловий, бросил хозяин. Его голос был ровным, но в нём висела стальная пружина готового гнева. Рико остановился на привычной дистанции, его руки были спрятаны в карманах, чтобы не выдать дрожь. Он не стал оправдываться, не стал лгать о попытках. Он выбрал самый прагматичный, правдоподобный аргумент. — Рядом с ним постоянно кто-то есть, — отчеканил он, глядя в точку над плечом Тэдзцуси. — Жан Моро, другие игроки. В Гнезде нет укромных мест, где можно было бы это сделать без свидетелей, а если будет шум — вопросы неизбежны. Он сделал крошечную паузу, вкладывая в последние слова тонкий намёк на логику, которую хозяин должен был оценить: не нежелание, а расчёт рисков. Всё внутри Рико замерло в ожидании реакции. Он играл в самую опасную игру — пытался выиграть время, используя собственную репутацию холодного и расчётливого исполнителя. — Ладно, — Хозяин откинулся в кресле, и в его голосе прозвучало холодное, деловое решение. — С ним я сам разберусь. Вы выиграли «Ястребов», но два гола пропустили, так что завтра вечером ты должен будешь сняться с двумя девушками. Готовься быть накачанным Рико застыл. Не из-за второй части фразы. Эта знакомая, мерзкая перспектива даже не задержалась в сознании. Его пронзила первая часть. «С ним я сам разберусь.» Сердце упало где-то в ледяную пустоту желудка. Значит, он не отступил. Он до сих пор хочет избавиться от Кевина и теперь, разочаровавшись в нём, берёт дело в собственные руки. Паника, острая и слепая, ударила в голову, прежде чем он успел подумать. — Что? — голос Рико вырвался сам собой, резче и громче, чем положено. — Хозяин, я сам разберусь с ним! Мне правда просто нужно больше времени! Нужно подловить момент, я… Он почти умолял. Это была непростительная слабость. Он видел, как брови Тэдзцуси медленно поползли вверх, а в глазах зажёгся опасный, холодный огонёк. — Хватит с меня! — хозяин не крикнул, он прикрикнул. Коротко, резко, как удар хлыстом. Его ладонь со всего размаха ударила по поверхности стола, заставив вздрогнуть чашку с ручками. — Ты уже показал, что не справляешься с простым приказом. Я больше не намерен слушать твои оправдания. Сиди ровно и не мешайся. Понял? Рико застыл. Не физически — он всё ещё стоял, но внутри всё обратилось в лёд. Ужас был настолько всепоглощающим, что даже дыхание перехватило. Он видел это раньше — этот тон, этот взгляд. Это означало, что решение принято окончательно и теперь Кевин в опасности не от него, а от чего-то гораздо более страшного, безличного и эффективного. И он, Рико, только что своим неповиновением и этой жалкой мольбой сам подписал ему приговор, ускорив события. Он стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как мир вокруг сужается до ледяного взгляда человека за столом и гулкого звука собственного сердца, бьющегося в паническом ритме где-то в горле. — Можешь идти. После этих слов, Рико механически кивнул, развернулся и вышел из кабинета с ледяным спокойствием на лице. Дверь закрылась за его спиной с тихим щелчком и тогда его ноги сами понесли его. Сначала быстрым шагом, потом почти бегом по пустынным ночным коридорам Эвермора. Он впервые за несколько дней рванул не прочь от своей комнаты, а прямо к ней. Он ворвался внутрь, захлопнув дверь. Кевин лежал на своей кровати, только что вернувшись с ночной тренировки, полуодетый, с полотенцем на животе. Он мирно почти задремал, и резкий звук заставил его вздрогнуть. — Что ты? — он недоумённо приоткрыл глаза, и в тусклом свете ночника увидел над собой знакомый силуэт. Рико, дыша с придыханием, стоял посреди комнаты. Не говоря ни слова, Рико в наглую, с вызовом уселся на край его кровати, пружины скрипнули под его весом. Он наклонился вперёд, и его лицо, освещённое снизу тусклым светом, казалось резким и нереальным. — Пришёл исполнять своё обещание, — выдохнул он, и его голос звучал хрипло, без интонации. Кевин замер. Сон как рукой сняло. Он медленно приподнялся на локтях. — Что? — его голос был сдавленным от непонимания. Глаза, привыкшие читать ложь и манипуляции в каждом жесте Рико, теперь расширились от чистого, неотёсанного шока. — Ты хочешь убить меня? Но я думал, ты шутил. Ты всегда так… — Я убью тебя, — перебил его Рико, и в его тоне не было ни капли привычной театральности, только плоская, страшная констатация, — если ты сегодня ночью не свалишь отсюда. Понял? Не завтра. Не через неделю. Сейчас. И прежде чем Кевин успел что-то ответить, протестовать или оттолкнуть его, Рико сделал нечто совершенно неожиданное. Он не набросился. Он просто улёгся. Резко опустился на бок рядом с Кевином на узкой кровати, заняв оставшееся пространство, и уставился ему прямо в глаза с расстояния в несколько сантиметров. Его дыхание было горячим и частым. В этом взгляде, таком близком, не было ярости. Была лихорадочная, почти истеричная решимость и что-то ещё — отчаянная, непрошенная мольба, которую Рико не умел выразить словами. — Понял? — повторил он шёпотом, и это уже звучало не как угроза, а как последнее предостережение тонущему. Кевин не отстранился. Вместо этого он придвинулся ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Его дыхание смешалось с дыханием Рико, а затем, медленно, намеренно, он наклонился и коснулся его губ своими. Это было не поцелуй. Это было просто прикосновение — лёгкое, почти невесомое, но от этого шокирующее до самой глубины костей. Что за хуйня?! У него же есть Жан! Этот французский идиот, к которому он бегает! Так почему он лезет ко мне?! Решил таким извращённым способом задобрить? Умиротворить? Это было настолько абсурдно, так далеко от любой логики их отношений, что Рико среагировал чисто инстинктивно. Он резко дёрнулся, оттолкнув Кевина от себя так сильно, что тот чуть не свалился с кровати. — Ты совсем страх потерял?! — Рико выдохнул, его голос сорвался на хриплый шёпот, полный ярости. Он приподнялся на локте, глядя на Кевина сверху вниз. — Сам себе могилу роешь, идиот! Но Кевин не испугался. Он даже не выглядел обиженным. Он просто сидел, потирая плечо, куда пришёлся толчок, и смотрел на Рико с ухмылкой. Горькой, усталой, но ухмылкой и в его глазах читалось не безумие, а какое-то странное, болезненное прозрение. — Рико, — произнёс он тихо, но очень чётко. — Хозяин не убьёт меня. В этих словах не было бравады. Была какая-то новая, леденящая уверенность. Как будто за эти дни тишины и наблюдений Кевин сложил какой-то свой пазл и пришёл к выводу, который Рико, ослеплённый паникой и давлением, увидеть не мог и этот вывод, эта спокойная уверенность, были страшнее любой истерики. Потому что они означали, что Кевин больше не играет по их старым правилам и Рико понятия не имел, по каким правилам играет он теперь.