Под стеклом

Настоящие фотосессии для Рико были редкостью. Это была рутина, а не творчество — позировать по указке, когда все его мысли витали вокруг идеального гола. Особенно тяготили совместные съемки с вечно ноющим Кевином. Планировали привлечь и Жана Моро, но, к счастью, Тэдзуси не стал отвлекать «вещь» от тренировок. Рико воспринял это известие с ледяным, почти незаметным удовлетворением. Внутренняя улыбка озарила его, когда он наблюдал, как Кевин ворчит, раздраженно теребя капюшон толстовки. «Без своей подружки и дня не может? — проносилась в голове мысль. — Слабоват». Сам Рико не протянул бы и часа, слушая, как эти двое перешептываются, смеются над какими-то глупостями или, что еще невыносимее, флиртуют. Их отношения Рико поначалу воспринял как личное оскорбление. Кевин был его вещью, его самым ценным инструментом на пути к вершине. И этот инструмент вдруг позволил кому-то другому — да еще этому любителю лягушек с его навязчивой искренностью — к себе прикасаться? Когда Рико случайно застал их, когда Кевин, прижав Жана к стене, целовал его с непривычной нежностью, в груди вскипела белая, яростная пустота. Он был готов в тот миг на все — разбить, уничтожить, стереть эту картину. Но со временем в их союзе он с холодной расчетливостью разглядел и плюсы. Кевин, словно нашел замену утраченному солнцу в лице Теи, стал спокойнее, меньше метался и главное — Рико чувствовал это на уровне инстинкта, как чувствуют фальшь в ударе мяча — Кевин не любил Жана так, как любил Тею. Эта привязанность была тише, удобнее, а значит, Кевин оставался сфокусированным и в конечном счете — все еще его. Утро было яростно солнечным, и весна, набирая обороты, заливала мир слепящим светом. Рико, стоя возле машины, с почти жадным наслаждением ловил последние лучи на своем лице. Совсем скоро — темнота, бетон и искусственное освещение «Гнезда». Эти минуты под настоящим солнцем были редкой валютой, и он мысленно копил их про запас. Их отвезли на съемки в гробовом молчании. В салоне, пахнущем кожей и дорогим ароматизатором, царил лишь тихий гул мотора. Присутствие хозяина висело в воздухе незримой, но непререкаемой преградой для любых разговоров. Студия оказалась небольшой и душной. Гримерная пахла пылью, косметикой и чужим потом. Костюмер, суетясь, выдал им спортивную форму — угольно чёрную, как и требовал хозяин. Рико ловко натянул шорты, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается кожи его ног. Он бросил взгляд на спортивные штаны, и на его губах дрогнул едва уловимый след превосходства. — Не придется чувствовать своими ногами промокшую тряпку. — мысленно отметил он с холодным удовлетворением. Кевин, поймав этот взгляд, лишь едва заметно закатил глаза. Вечное ребячество. Вечное соревнование, даже в таких мелочах. Пока фотограф возился с объективом, Рико тихо, почти без движения губ, бросил в сторону напарника: — Потом пойдем, как обычно? «Обычно» — это был их редкий ритуал. Свободные часы, которых почти не было. Прогулка не к корту или тренажерам, а в обычный мир: книжный магазин, где пахло бумагой, и затем какая-нибудь забегаловка, где они нагло ели ту самую «вредную» еду — жирную, соленую, запретную, — недоступную в стерильном рационе «Эвермора». Но сегодня Хозяин с самого утра был раздражен. Рико и сам знал ответ. Сегодня — вряд ли, но спросить надо было. Просто чтобы напомнить. Просто чтобы знать, что «обычное» где-то еще существует. Фотосессия тянулась мучительно долго, превратившись в череду однообразных поз и вспышек. С каждой минутой становилось очевиднее: сегодня никакого просвета в графике не будет, и вожделенное «свободное время» растворится, как всегда, в бесконечных тренировках и разборах полетов. Рико уже мысленно считал секунды до конца, когда одну из визажисток, смелую и улыбчивую, видимо, окончательно ослепила улыбка Кевина. — Извините, — она слегка покраснела, вертя в пальцах кисть для румян. — Могли бы вы дать мне свой номер? Рико едва сдержал саркастическую усмешку, готовясь в душе к фирменному, холодновато-вежливому отказу Кевина. Но тот, к его изумлению, молча потянулся к телефону, лежавшему на стуле. Внутри Рико что-то ёкнуло — не ревность, нет, а яростное, острое раздражение. Опять эти сантименты. Опять лишние связи. Ему моментально захотелось выхватить злосчастный аппарат и треснуть им Кевина по лбу — тупо, но эффективно. Вместо этого он лишь склонил голову набок и произнес сладким, ехидным тоном: — Ой-ой. Не думаю, что твоей француженке это понравится. Лицо Кевина мгновенно исказилось — в нем мелькнули досада, предчувствие ссоры и что-то еще, похожее на укор. Рико с трудом подавил дикое, почти детское желание показать ему язык. Сам дурак. Нечего изменять под носом. Хотя… Мысль тут же сменила курс. А что, если бы Кевин ей увлекся? Тогда бы Жан, этот слюнявый идеалист, наверняка бросил бы его со скандалом. План был почти элегантен в своей жестокости, но теперь он рухнул, подорванный его же собственной колкостью. Идиотизм. Девушка, смущенно переминаясь с ноги на ногу, не унималась. Ее любопытство, подогретое полушепотом Рико, пересилило такт. — Ой… У вас есть девушка? — спросила она, полная неловкого интереса. Вот же дура, — беззлобно подумал Рико, наблюдая за ее смущением. Но винить ее было не в чем. Откуда ей знать о железном правиле «Гнезда» — «никаких лишних связей», а уж тем более — о том, что весь «французский контингент» в их казарме исчерпывался Жаном Моро и стильными жалюзи в столовой, которые имели чисто декоративный характер, прямо как Моро на поле. Взгляд Кевина стал злым и острым, как лезвие. Рико почувствовал знакомый, почти радостный холодок на затылке — задел за живое. Тренера рядом не было, а значит, можно было позволить себе небольшую, ядовитую вольность. Без этой игры со скрытыми гранями, с взаимными уколами, день казался бы совсем пресным. Он наклонился к девушке, сократив дистанцию до интимного шепота, словно посвящая ее в великую и порочную тайну. — Наш Кевин тот еще ловелас, — его голос стал медовым, полным мнимого участия. — Еще вчера клялся в вечной верности одной, а сегодня уже раздает номера другим. Все они, спортсмены, такие — непостоянные. Запомни это. Девушка закивала с такой серьезностью, будто слушала откровение свыше. Ее взгляд, полный внезапного прозрения, скользнул от Рико к Кевину и обратно, словно она уже мысленно записывала этот жизненный урок. — Эй, что ты ей наплел про меня? — голос Кевина был низким, сдавленным от ярости. Он сделал шаг вперед, и тень от его фигуры накрыла Рико. — Только правду, — парировал Рико, не отступая ни на миллиметр. На его лице играла легкая, провокационная улыбка. — И не боишься, что нас… что тренер за такую «правду» прибьет? — Кевин едва не вырвалось запретное «хозяин», он споткнулся о слово, и это предательское колебание было слаще любой победы. В ответ Рико просто, с изящной медлительностью, показал ему средний палец. Кевин, понимая бесполезность спора, лишь раздраженно закатил глаза к потолку студии. Вот и довели «дитя». Теперь придется Моро отпаивать его протеиновым коктейлем с ванилью, слушая бесконечные стоны об клевете и предательствах, ведь пронести водку в этот раз точно не удастся — бдительность после утреннего раздражения хозяина была на максимуме. Наконец их отпустили. Как и ожидалось, никакой прогулки по городу, никакого намека на свободу не предвиделось. Их молча погрузили в черный внедорожник и повезли прямиком на дневную тренировку, обратно в клетку расписания и нормативов. Рико, глядя в темное стекло, с каменным лицом думал, что сегодня хотя бы хорошо одно: не будет специальных съемок. Тех, где ему приходится надевать маску томной доступности и играть роль, от которой через час хотелось скрести кожу до крови — роль живого товара, улыбающейся шлюхи. Машина мягко покачивалась на дороге, заполненная тишиной. Казалось, день уже исчерпал себя, выжав из них всё, кроме усталого безразличия. И тут, не оборачиваясь с переднего сиденья, хозяин бросил в эту тишину фразу, холодную и отточенную, как клинок. — Завтра семейное собрание. Будь готов. Его голос не требовал ответа. Он констатировал факт, не оставляя места для вопросов или, боже упаси, возражений. Для Рико эти слова значили одно: завтрашний вечер похоронен. Вместо долгожданного отдыха или даже привычных изнурительных тренировок — пытка в гостиной с панорамными окнами, где воздух будет пахнуть дорогим полиролем для мебели, фальшивыми улыбками и молчаливой враждой. Ему предстоит провести несколько часов, прикованным к стулу, с идеальной, вымученной улыбкой на лице. Он будет слушать бесконечные, витиеватые разговоры о сделках, акциях, тендерах и новых «возможностях для развития бренда». Его собственное имя упоминалось бы как уставной актив, не более. Каждая минута там будет стоить ему больше сил, чем самая жесткая игра на поле. Он уже заранее чувствовал, как от этой перспективы ноет все внутри — от скулы, застывшей в улыбке, до кончиков пальцев, сжимающихся в тщетном желании хоть что-нибудь ударить. Кевин, сидевший рядом, едва заметно наклонился к Рико — инстинктивный жест, чтобы бросить пару скупых, но знакомых слов: «Терпи». Однако его движение замерло в воздухе. Он поймал на себе взгляд хозяина в зеркале заднего вида. Кевин резко откинулся на сиденье, разрывая дистанцию. Хозяин, наконец, решил лично удостовериться в отдаче своих вложений. Весь день они провели, как марионетки на съемках, и теперь настал черед доказать свою полезность на поле. Атмосфера на тренировочной базе мгновенно переменилась с его появлением. Воздух стал густым и колючим, как перед грозой. Увидев тренера, все вороны мгновенно сдулись, съежились, предвкушая не просто разбор полетов, а настоящую взбучку. В последнее время Рико, поглощенный своими сложными отношениями с Кевином и общим давлением, что-то уж слишком расслабил их дисциплину. Теперь за это придется отвечать всем. — Давненько я не проверял ваши успехи, — голос хозяина ровно лег на мертвую тишину зала. — Рико, начинай тренировку. Покажи, на что трачу свои ресурсы. — Да, хозяин, — откликнулся Рико, и в его голосе не дрогнуло ни единой нотки. Игроки, словно по щелчку, начали разминку — резкую, динамичную, каждое движение отточено до автоматизма. Рико, с холодным, аналитическим выражением лица, стал называть имена и позиции. Те, чьи имена не прозвучали, безропотно опустились на холодную металлическую скамейку запасных — не просто наблюдать, а ждать своего шанса или, что более вероятно, немилости. Игра началась не с гудка, а с первого же касания мяча — взрывной, жестокой и без пощады. Рико, как тень, выскользнул из-под опеки, перехватил передачу на полном ходу и ринулся к чужим воротам. Его тут же накрыли Фил и Коллин — не просто нападающие, а живые стены из мышц и азартной злобы. Фил врезался в него плечом, пытаясь выбить равновесие, Коллин тянула за майку, её дыхание было горячим и свистящим в ухе. Рико не упал. Он вывернулся, чувствуя, как адреналин жжет кровь, и протолкнул мяч дальше по полю, отбиваясь локтями и используя любую возможность для рывка, но когда нападающие накинулись на него плотным кольцом, почти сминая, он в последний момент, из самой гущи давки, вырвал короткий, хлесткий пас. Мяч, как пуля, прилетел точно в ноги Кевину. Игра вышла за рамки тренировки с первой же минуты. Это был поединок на выживание, где каждый гол был не просто очком, а доказательством права находиться здесь. Рико, поймав передачу от Кевина, не просто бежал — он рассекал поле, как торпеда, уворачиваясь от подкатов и ставя блоки так, что у Фила на следующий день должен был остаться синяк на ребрах. Однако команда противника, ведомая хитрым и беспринципным Лэнсом, не собиралась сдаваться. Они играли грязно: цеплялись за форму, ставили подножки в слепых зонах и провоцировали столкновения. Счёт стал упрямо ползти вверх, отражая яростное противостояние: · 2:1 — Рико, обманув вратаря точным ударом в нижний угол. · 2:2 — Лэнс воспользовался суетой у ворот после жёсткого, на грани фола, отбора. · 4:3 — Кевин, получив пас с фланга, вколотил мяч в сетку с нечеловеческой силой. · 5:5 — Противники ответили стремительной контратакой, пока Рико был прижат к бортику. К середине матча в воздухе висела знакомая густая смесь запахов: едкий пот, пыль, сорванная с искусственного газона, и лёгкий металлический привкус крови — кто-то разбил губу. Дыхание у всех было хриплым, а взгляды — острыми, как бритва. Именно тогда Рико почувствовал сдвиг. Противник выдыхался, его игра становилась грубее, но предсказуемее. Он ловил едва заметные сигналы — взгляд Кевина, мимолётное движение головой Фила, означавшее готовность к рывку. Их команда, вымуштрованная до автоматизма, начинала работать как единый механизм, игнорируя усталость и боль. Решающие голы были забиты один за другим, как точные удары холодного оружия: · 6:5 — Рико, получив мяч после стремительного прохода Кевина, сделал скидку на Зейна, который вонзил его в девятку. · 7:5 — Идеально отыгранная стандартная позиция: Рико симулировал удар, отдав пас Кевину для моментального выстрела. · 8:5 — После жёсткого отбора у Коллин Рико ушёл в сольный проход, обведя трёх защитников и отправив мяч между ног вратаря. · 9:6 — Фил вырвал один гол, воспользовавшись секундной рассинхронизацией в защите. · 10:6 — Финал был выстроен Рико, как шахматная комбинация. Он затянул на себя трёх защитников, выждал долю секунды, пока Кевин занимал идеальную позицию, и отдал пас назад, под удар. Мяч влетел в верхний угол с такой силой, что сетка задрожала, а вратарь даже не шелохнулся. Свисток прозвучал резко и окончательно. Команда Рико стояла, тяжело дыша, на поле. Не было объятий или ликующих криков — только короткие, кивки понимания и быстрые, оценивающие взгляды, брошенные в сторону Хозяина. Они доказали свою эффективность. Они выиграли. Где-то на скамейке запасных Лэнс в ярости швырнул бутылку с водой. Но это уже не имело значения. Цифры 10:6 горели на табло неопровержимым фактом. Сегодня они были лучше. Завтра нужно будет быть ещё лучше. Хозяин, наблюдавший за игрой с каменным лицом, медленно хлопнул три раза. Звук заставил всех вытянуться по струнке. — Приемлемо, — произнёс он, и это одно слово прозвучало для них как высшая похвала. — Но защита на левом фланге — гниль. До конца тренировки — работа над ошибками. Все. Вороны, затаив дыхание, ждали привычного разгрома. Они уже мысленно съёживались под градом ледяной критики, готовые к тому, что хозяин разберет их игру на атомы, указав на каждую оплошность. Но вместо этого он лишь бросил одну сухую, обезличенную фразу про левый фланг и, резко развернувшись, направился к выходу. Его шаги, обычно отмеренные и властные, сегодня были быстрыми, почти несвойственными ему. Тишина, повисшая после его ухода, была густой и ошеломляющей. Игроки переглядывались, в их глазах читалось не облегчение, а глубокая, почти суеверная растерянность. Его словно подменили. Даже проигравших он не наказал. Он просто ушел, унеся с собой гнетущую ауру своего присутствия, но оставив за собой шлейф тревожной неопределенности. Рико, стоя в центре поля и ощущая, как горячая дрожь усталости наконец-то начинает охватывать его тело, тут же сложил пазл. Он заметил, как дядина рука дважды непроизвольно потянулась к внутреннему карману пиджака, где лежал телефон. Заметил ту самую, едва уловимую рассеянность во взгляде, когда тот смотрел на табло, но не видел цифр. Это не было снисхождением. Это было полное поглощение чем-то другим, чем-то настолько важным, что даже священный ритуал контроля и наказания отошел на второй план. Кевин приблизился к нему, приглушив голос до шепота. На его лбу блестели капли пота. — Что это с ним сегодня? — спросил он, и в его тоне сквозило не просто недоумение, а настороженность. Отклонение от привычной жестокости пугало больше, чем сама жестокость. Рико не стал сразу отвечать. Он медленно поднял руку и провел ладонью по мокрым волосам, откидывая их со лба. Взгляд его был устремлен в ту сторону, где исчез хозяин. — Собрание вечером, — наконец произнес он, и его голос прозвучал плоско, без эмоций. — Забыл, что ли? Очень важное, судя по всему. Настолько, что даже наши косяки его сейчас не волнуют. Он встретился глазами с Кевином, и в этом молчаливом взгляде было понимание, что эта передышка — не подарок, а лишь затишье для Рико. — Чего такой грустный, Кевин? — его голос прозвучал нарочито светло, почти игриво, контрастируя с общей усталостью, витавшей в воздухе. — Тебе же теперь на это сборище не надо идти. Подарок судьбы, считай. Он ожидал увидеть в ответ привычное раздражение или саркастичный взгляд. Но вместо этого Кевин ответил тихо, глядя куда-то в пол: — Я переживаю о тебе. Воздух вокруг, казалось, на мгновение застыл. Рико почувствовал, как его собственная усмешка замерла, окаменев на лице. Стоп. Что? В голове пронеслась мысль, резкая и ясная, как удар хлыста: Сам сын экси, его мальчик на побегушках, вечно убегающий плакаться своему Жану о жестокости Рико, переживает о нём? Это было настолько абсурдно, что граничило с опасной галлюцинацией. Ему мгновенно захотелось проверить Кевину лоб ладонью или отправить его прямиком к медсестре, а ещё лучше к психиатру. — Кевин, — Рико произнёс его имя медленно, с нарочитым, преувеличенным вниманием, будто изучая редкий и неадекватный экспонат. — Чего это ты? Заболел? Кевин не выдержал его испытующего взгляда. Он резко отвернулся, уставившись на решётку вентиляции под потолком, но Рико успел заметить — ему показалось, что он заметил — лёгкий, предательский румянец, выступивший на скулах парня под слоем пыли и пота. Неужели засмущался? Это открытие было ещё нелепее и непонятнее, чем сами слова. Желая доконать его, прощупать почву этого странного поведения, Рико наклонился ближе, понизив голос до конспиративного шёпота, полного фальшивой сладости: — Хочешь, я приведу тебя в качестве своего слуги? Скажу, что без тебя шагу ступить не могу. Будешь стоять сзади с каменным лицом, отпугивать нежелательных родственников. Кевин фыркнул, но в его фырканье не было прежней силы. Он всё ещё не смотрел на Рико. — Тебя хозяин убьет на месте за такую самодеятельность и меня прихватит. — Меня обычно отвозит не он, а водитель, — парировал Рико с ледяной логикой, подбирая с пола бутылку с водой. — Так что убьёт он меня только после. У тебя будет форы минут пятнадцать, чтобы сбежать. Кевин лишь покачал головой, сокрушённо и устало. В этом жесте читалось всё: и понимание, что Рико никогда не будет серьёзно говорить о чём-то таком, и досада на самого себя за сорвавшуюся слабость, и тень той самой, непозволительной тревоги, которую он так неумело выдал. После еще нескольких часов изматывающей, до седьмого пота, тренировки люди наконец начали расходиться. — Вы двое, — голос прозвучал, как приговор. — Жан и Зейн, должны убирать корт. Рико очень бесило постоянное подглядывание Жана на Кевина. Почему он просто не отцепится от него? Что Кевин ему медом намазан? Лучше бы обратил внимания на Жасмин, она уже как месяц раздвигает ноги перед ним. Жан побледнел, но промолчал, лишь стиснул зубы. Зейн беспомощно опустил плечи. В наказании была особенная, унизительная казнь: не физическая нагрузка, а монотонный, рабский труд, отнимающий последние силы и время. Рико, приняв ледяной душ, смывающий липкий слой соли и усталости, медленно переодевался в чистое. Когда он вышел к своему, менее людному выходу, он уже ожидал увидеть пустой коридор. Но нет. Там, прислонившись к бетонной стене в тени, стоял Кевин. Он не метался, не бежал — как это часто бывало — помогать Жану отмазываться или хотя бы мыть пол рядом с ним. Он просто ждал. Молча. Рико остановился, оценивая картину. Он заметил эту закономерность уже давно: после особенно жёстких «избиений» — будь то на поле или съёмках — и вплоть до неизбежного, показного банкета Кевин впадал в особое состояние. Он становился тихим, почти бесропотным, невероятно покладистым. Его движения теряли спортивную резкость, становясь плавными, оборонительными. Взгляд был самым показательным. Он смотрел на Рико не как равный или раздражённый напарник, а огромными, словно бы чуть влажными глазами побитой собаки, которая словно что-то натворила. Как будто страдал не Рико, вынесший на своих плечах основную тяжесть игры и давления, а сам Кевин, вынужденный за всем этим наблюдать. Рико это состояние обожал. Оно согревало его изнутри леденящим, но приятным огнём. В эти моменты он чувствовал не просто контроль, а абсолютное, почти духовное владение. Все посторонние связи Кевина — с Жаном, с его собственными метаниями — сгорали дотла, оставляя лишь эту простую, ясную динамику: побитый пёс и его хозяин. Было хорошо, когда Кевин шёл за ним бесшумным тенью, внимательный ко каждому жесту, а не бежал на помощь к тому слюнявому французу, чьи проблемы сейчас пахли мыльной пеной и грязной водой на полу корта. Он не сказал ни слова, лишь слегка кивнул в сторону выхода, давая разрешение следовать за собой. И Кевин, оттолкнувшись от стены, безмолвно последовал, его шаги неотступно отбивали ритм шагам Рико. В этом молчании была вся их извращённая идиллия. Они шли по длинному, безликому коридору Эвермора, где их шаги отдавались глухим эхом. Рико, не глядя на спутника, бросил фразу в пространство, голос его звучал ровно и слегка насмешливо: — Почему оставил своего французского бульдога отдраивать пол в одиночестве? Не по-кавалерски как-то. Кевин шёл рядом, глядя под ноги. Его плечи были слегка напряжены. — Он справится, — сухо ответил он. — А вот в тебе я, как ни странно, сегодня очень сомневаюсь. Рико усмехнулся, коротко и беззвучно. — Если ты думаешь, что я опоздаю на эту идиотскую встречу, можешь не беспокоиться. Время я знаю как свои пять пальцев. Ровно в семь я должен быть как вкопанный у дверей кабинета хозяина. Кевин тяжело вздохнул. Этот вздох был не просто признаком усталости — в нём читалось глухое раздражение, смешанное с чем-то вроде привычной безнадёжности. — Ладно, пошли уже. Когда ты прекратишь строить из всего шутку? Особенно из таких вечеров. — Детка, — Рико обернулся к нему, и в его глазах искрился холодный, ядовитый блеск. — Все нормальные люди так и делают. Шутят, а не бегут реветь в жилетку к своему Моро. Это называется адекватное поведение. Попробуй как нибудь. — Почему ты так пристал к Жану? — голос Кевина внезапно стал резче, в нём прорвалось долго копившееся непонимание. — Это уже патология. Жан, Жан, Жан. Рико замедлил шаг. На его лице появилось выражение преувеличенного, театрального умиления. — Ой, не ревнуй, Кевин. Успокойся. Никому, кроме тебя и Жасмин, не сдался этот дылда. Мои стандарты не настолько низкие. — Я догадался, — Кевин сказал тихо, но настойчиво, ловя его взгляд. — Ты что, комплексуешь из-за своего роста рядом с ним? Рико замер на секунду, затем рассмеялся. Смех был коротким, резким и абсолютно безрадостным. — Ой, ты меня прямо раскусил, Шерлок. Прямо за живое задел. — Он резко повернулся и ткнул пальцем в сторону ответвления коридора, что вело к их жилому блоку. — Иди уже к своему ноутбуку, разбирай свои тактики и развивай мозг, раз до сих пор не можешь уложить в черепную коробку простую мысль. Жан Моро бесит меня одним фактом своего существования. Понял? Он не стал ждать ответа, развернувшись и зашагав прочь. Его плечи были отведены назад, осанка — безупречна, но в затылке чувствовалось знакомое напряжение. Рико и вправду не мог терпеть Жана. Тот, со своим непослушанием и неподдельной заботой о Кевине, был живым укором, воплощением всего того «нормального», светлого и обычного, во что Рико верить отучился. Даже цифра «три», которую он когда-то, скрепя сердце, выдал Жану, была не признанием, а лишь уступкой нытью Кевина — ещё одной манипуляцией в бесконечной цепи манипуляций. Жан был помехой, которую он пока что был вынужден терпеть. Чувствуя, как под кожей начинают бесить эти немые, полные собачьей жалости глаза Кевина, Рико резко оборвал зрительный контакт. Ему нужно было пространство, воздух, стены между ними. Просто отстраниться было недостаточно — нужно было физически исчезнуть. — Отстань, — бросил он через плечо, даже не глядя, и свернул в первый же попавшийся технический коридор, ведущий в глубины комплекса. Два часа. У него было два часа, чтобы стряхнуть с себя это липкое, непрошеное сострадание, которое жгло. Кевин не стал преследовать. Он замер на месте, понимая всё без слов. Он давно заметил паттерн: после этих «семейных собраний» Рико возвращался не просто уставшим или раздражённым. Он возвращался пустым. Выжатым, как лимон, с синяками под глазами и дрожью в пальцах, которую тот старательно прятал. Дело было не в скучных разговорах с роднёй — Рико бы просто заткнул их едкой шуткой. Хозяин, вернувшись с того самого собрания, где ему в очередной раз, тонко или напрямую, напоминали о его положении «побочной ветви», о «милости», оказанной ему и его «проекту», бывал особенно беспощаден. Его унижение требовало выхода, а самым доступным инструментом для мести миру Рико и тогда устраивался «марафон». Рико превращали в живую куклу. Его наряжали, гримировали, ставили в кадр с популярными женщинами — холодными, пахнущими дорогим парфюмом, к прикосновениям которых его тело не просто не тянулось, а цепенело с тошнотворным ужасом, даже под слоем химического тумана в крови, а потом — с мужчинами. С теми, кто был готов платить астрономические суммы за час, проведённый с «восходящей звездой экси». За право положить руку ему на плечо, на талию. За право смотреть, как он изображает то, чего не чувствует. Самый чёрный, самый гнетущий вопрос, который висел в сознании Рико как ядовитый туман: кому? Кому и в какую бездну даркнета сливали эти записи? Почему ни один «клиент», ни один посредник не забил тревогу, не попытался шантажировать, не накатил статью для собственного обогащения? Тишина вокруг этого дела была зловещей, абсолютной. Из неё следовало лишь два логичных, леденящих вывода: либо весь этот процесс жёстко контролировался на самом верху кем-то, чьё влияние гасило любые утечки на корню. Либо в том кругу, где это продавалось, сидели такие же извращенцы, для которых это было просто экзотическим товаром или, что было ещё проще, — это были люди, которые не смотрели экси. Как только Рико опустился на жесткий, потрепанный диван в заброшенной комнате отдыха и закрыл глаза, сознание отключилось моментально, будто кто-то выдернул шнур. Это был не сон, а провал в пустоту, полное истощение. Он проснулся от собственного резкого вздрагивания. Состояние было знакомым и мерзким — та тяжелая, липкая разбитость, которая накрывает после дневного сна. Голова гудела, во рту стоял привкус пыли, тело словно налилось свинцом. Чувство, будто заболел. Он тут же, почти не открывая слипшихся век, вытащил телефон из кармана. Яркий экран резанул по глазам. Еще тридцать семь минут. Тридцать семь минут до того момента, когда черная машина будет ждать у служебного выхода, чтобы отвезти его на бойню вежливых улыбок и последующего кошмара. Адреналин, горький и резкий, пронзил свинцовую усталость. Он вскочил с дивана и почти побежал по коридору. Ворвавшись в их общую комнату, он замер на пороге. Картина была неожиданной. Кевин, к его удивлению, не пропадал у Жана. Он сидел, скрючившись, на своем стуле перед ноутбуком. На экране в тусклом свете настольной лампы двигались фигурки — очередной разбор матча «Троянцев». Но взгляд Кевина был расфокусированным, он не смотрел, а просто уставился в мерцание пикселей, обхватив чашку с давно остывшим чаем. — Ну что, кто теперь из нас королева драмы? Нагулялся по заброшенным углам? Кевин медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни прежней жалости, ни раздражения. Только усталое, тяжелое предчувствие, что Рико сегодня будет очень плохо. — Ага, — коротко выдохнул Рико. Рико подошёл к шкафу и без колебаний вытащил то, что уже ждало его на вешалке: строгий черный костюм, выбранный хозяином. Как всегда. Ткань была идеально отглажена, но на ощупь была очень холодной. Он принялся переодеваться, движения его были резкими, почти грубыми, как будто он хотел стряхнуть с себя остатки дневного сна и липкого беспокойства. Голос он нарочно сделал лёгким, язвительным, пытаясь втянуть Кевина в привычный им обоим ритуал словесной перестрелки. — Ну что, — начал он, застёгивая рубашку, — твои сокомандрики уже не спрашивают про лак для ногтей? Жасмин ныла, почему обыскали только её комнату на предмет запрещённого, а её подружку не тронули. Кевин, не отрываясь от экрана, ответил с полным отсутствием интереса, но поддержал тон: — С их памятью, как у золотых рыбок, они забыли об этом на следующий день. Жан, конечно, потом неделю подшучивал, что у меня, видимо, тайный готический период начался. При упоминании имени француза голос Рико стал резче, а движения — ещё более отрывистыми, когда он натягивал пиджак. — Вот что, я ввожу новое железное правило. Никакого Жана в нашей спальне. Это — зона, свободная от французского влияния. Понятно? Кевин наконец оторвался от ноутбука. Он повернулся в кресле, и в его глазах мелькнуло что-то устало-насмешливое. Он понял, что это не просто блажь, а попытка Рико установить контроль над хоть каким-то крошечным кусочком его жизни. — Понял-понял, — протянул он. — Может, тогда и Джереми запретишь упоминать? Рико замер на секунду, поправляя манжету, а что было бы неплохо. Вечно говорит о каких-то мужиках вместо того, чтобы тренироваться. Рико коротко кивнул Кевину, не глядя ему в глаза, и вышел из комнаты. Каждый шаг по коридору отдавался в висках тяжелым, мертвым гулом. Когда он подошел к кабинету, дверь была уже приоткрыта. Внутри, кроме самого хозяина, никого не было, но его взгляд, холодный и оценивающий, уже ждал. — Садись, — бросил Тэдзцуси, не отрываясь от бумаг. — Я поеду с тобой сегодня. Блин, — пронеслось в голове Рико с короткой, ясной вспышкой отчаяния. — С каждым часом этот день становится всё хуже и хуже. Обычно его сопровождал только водитель. Путь оказался мучительной пыткой молчанием. Рико сидел на заднем сиденье, а Тэдзуси напротив него, такая рассадка не оставляла ни сантиметра для мнимого уединения. Окна были затемнены, отрезая мир, но не спасая от внутреннего давления. Ситуацию не спасало даже пространство. Рико сидел, выпрямив спину, уставившись в темноту за окном, но кожей чувствовал на себе тяжёлый, неотрывный взгляд. Взгляд Тэдзцуси не был рассеянным. Он был пристальным и аналитическим, как взгляд хирурга, оценивающего живой инструмент, или коллекционера, проверяющего состояние своей самой ценной вещи. Этот взгляд пронзал насквозь, сканируя, выискивая малейшую трещину в броне показного равнодушия Рико, малейший признак слабости, который можно было бы потом использовать, обточить или выжечь. Машина, наконец, свернула с шоссе и поползла по узкой, идеально ровной дороге, обрамлённой высокими, подстриженными деревьями. Уже через минуту перед ним, за кованым забором, стоял трёхэтажный загородный дом в современном минималистичном стиле. Он был выполнен из тёмного дерева и стекла, с чёткими геометричными линиями, в которых уже отражались сумеречное небо и холодные огни внутри. Дом его отца. Кенго. Рико почувствовал, как желудок сжимается в тугой, холодный комок. Это место, полное призраков прошлого и отцовского ледяного равнодушия, было последним, где он хотел оказаться сегодня вечером. А присутствие рядом Тэдзцуси, наблюдающего за каждой его реакцией, делало это возвращение на самое дно не просто формальностью, а пыткой. На парковке, залитой холодным светом фонарей, уже стоял целый ряд бесшумных, дорогих машин — чёрные седаны, несколько внедорожников, пара низких спортивных купе. Они вошли через главный вход, и тяжёлая дверь бесшумно закрылась за ними. В прихожей их тут же встретила молодая девушка в строгом костюме-фраке — не просто прислуга, а скорее координатор, чьей задачей было незаметно направлять гостей. Ещё она не успела открыть рот, как из гостиной, улавливая движение на периферии, к ним уже направился мужчина. Это был пожилой бизнесмен с лицом, отполированным годами уверенности, в костюме. Имя его Рико тут же выпало из памяти, отнесённое к категории «неважных», но тип он узнал сразу — один из тех, кто вкладывает деньги в спорт для имиджа. — О, господин Тэдзцуси! — голос мужчины прозвучал маслянисто-радостно. — Какая честь. Очень приятно увидеть тренера самой лучшей команды экси. Хозяин не изменился в лице. Он никогда не улыбался — даже той светской, вежливой улыбкой, что застывает на лицах гостей. Его губы лишь чуть напряглись, приняв форму, которую можно было принять за что-то отдалённо похожее на одобрение. — И мне приятно, мистер Джонсон, — его ответ был ровным, лишённым интонации. Мужчина, словно только сейчас заметив фигуру чуть позади, сделал преувеличенное движение, прикладывая руку к груди в раскаянии. — О, простите мою невежливость, что проигнорировал вас! Это же сам Рико Морияма. Звезда, ради которой, я уверен, многие сегодня здесь. Его взгляд скользнул по Рико оценивающе, будто он рассматривал не человека, а дорогой, хорошо разрекламированный актив. Он протянул руку для рукопожатия — крепкого, демонстративного. Рико, встретив его взгляд, позволил себе лишь лёгкий, вежливый кивок. Он протянул свою руку в ответ. Его рукопожатие было достаточно твёрдым, чтобы не показаться слабым, и достаточно быстрым, чтобы не превращаться в контакт. На его лице при этом не дрогнул ни один мускул. Внутри же всё замирало, готовясь к долгой череде таких же пустых, но обязательных ритуалов. Сказав ещё несколько подобострастных фраз о «блестящих перспективах», мистер Джонсон наконец отлип от них и растворился в полумраке коридора. Давление его присутствия сменилось другим — тихим, но не менее гнетущим. Рико, следуя на полшага позади Тэдзуси, продолжил двигаться вглубь дома. Они шли по широкому коридору, стены которого были украшены абстрактными полотнами в тонких рамках и стеклянными витринами с безжизненным антиквариатом. Где-то впереди, приглушённо, доносился гул голосов — ровный, негромкий гул деловых бесед, в котором не было ни смеха, ни живых интонаций. Они пришли намеренно поздно — такова была стратегия Тэдзцуси: не быть первыми, не участвовать в предварительных пустых разговорах, но и не опаздывать, демонстрируя неуважение. Время было рассчитано до минуты. Поэтому, когда они пересекли порог просторной гостиной, основные ритуалы светского предужиния уже подходили к концу. Гости, человек двадцать пять — тридцать, начинали неторопливо рассаживаться за длинным столом из тёмного дерева, сервированным с холодной, безупречной точностью. Именно в этот момент, скользя взглядом по собравшимся, Рико и увидел их. Ичиро. Его старший брат сидел чуть левее центра стола, в идеально сидящем смокинге. Он вёл тихую беседу с пожилой дамой, его профиль был спокоен и отстранён. Между ними за всю жизнь не состоялось ни одного настоящего разговора. Лишь редкие, случайные пересечения в коридорах этого дома в детстве, которые заканчивались вежливым, ледяным кивком или вовсе игнорированием. Ичиро был законным наследником, «чистой» ветвью. Рико для него всегда был лишь возможной преградой. И чуть дальше, во главе стола, уже занявший своё место — Кенго. Его отец. Мужчина с таким же, как у Рико, острым, холодным профилем. Его взгляд скользнул по вошедшим, задержался на Тэдзцуси чуть дольше, чем на сыне, и тут же вернулся к бокалу с водой перед ним. За всю жизнь Рико не насчитал и двух десятков фраз, обращённых к нему лично отцом. Каждая из них была инструкцией или замечанием. Ни одного вопроса. Ни одного слова, в котором можно было бы уловить что-то, отдалённо напоминающее интерес. Рико почувствовал, как его собственное лицо застывает в привычную, ничего не выражающую маску. Он последовал за Тэдзцуси к их отведённым местам — не в центре, но и не на окраине, — ощущая на спине тяжесть этих двух пар глаз, которые видели в нём не сына и брата, а исключительно инструмент, актив или, в лучшем случае,проблему, которую успешно решил его дядя. Вечер только начинался, и каждый его миг уже был пропитан ядом этого молчаливого, семейного непризнания. — Мне очень приятно видеть вас всех на этом традиционном для нашей семьи ужине, — голос Кенго, ровный и металлический, заполнил собой внезапно наступившую тишину. Он не повышал тона, но каждое слово падало на стол с весом неоспоримого приказа. — Сегодня, как я полагаю, у нас скопилось действительно немало тем, требующих обсуждения. Его взгляд, холодный и всевидящий, медленно обвёл присутствующих, ненадолго задержавшись на Тэдзцуси, а затем скользнув мимо Рико, как мимо предмета обстановки. Эта «серьёзность» была предназначена для дядей, тёть, партнёров и наследников вроде Ичиро — для тех, в чьих руках были доли, контракты и реальное влияние. Рико же в этой системе координат был иным активом — «спортсменом». Его ценность измерялась в голевых рекламных контрактах и медийном весе, но не в понимании тонкостей слияний или колебаний рынка, а ещё в получение прибыли от порнороликов, но это уже бизнес Тэдзцуси. Поэтому, когда Кенго перешёл к сути, запустив череду сложных, насыщенных терминами тезисов о реструктуризации активов и предстоящих вызовах, Рико лишь слегка наклонил голову, приняв выражение сосредоточенного внимания. Внутри же его мысли кружились с одним единственным, навязчивым желанием: скорее бы это всё закончилось. Он улавливал лишь обрывки: «перспективы сектора…», «давление со стороны регулирующих органов…», «дивидендная политика…». Слова плыли мимо, как чужая речь, и его главной задачей было не позволить взгляду стать стеклянным, а лицу — выдать полное отсутствие интереса. Разговор, наконец, сместился в более привычную для большинства гостей плоскость — общие бизнес-трепки, где можно было блеснуть поверхностной эрудицией. — …Совершенно верно, — подхватил кто-то из дальних родственников, — учитывая текущие тренды, скоро нас неизбежно накроет волна инфляции… — Согласен, — кивнул другой, поправляя очки. — Ключевой вопрос — в хеджировании рисков. Драгоценные металлы, возможно… Рико механически переводил взгляд с одного говорящего на другого, изредка делая минимальный кивок, когда пауза или взгляд случайно обращались в его сторону. Так и прошел вечер — в море бессмысленных, выверенных светских бесед, где каждый жест был частью скрытого счета, а улыбка — тщательно отмеренной валютой. Три часа Рико провёл, ощущая себя экспонатом под стеклом: на него смотрели, о нём говорили в третьем лице, его хвалили как «перспективный проект», но ни один взгляд не видел в нём человека. Когда они наконец покинули ледяную атмосферу дома Кенго и сели в машину, облегчения не наступило. Оно сменилось другим, знакомым напряжением. Они ехали не в « Эвермор. Машина скользила по ночному городу, сворачивая в промышленную зону, и вскоре остановилась у невзрачного здания из стекла и бетона. Это была другая студия — более современная, более лакшери, и оттого более отталкивающая в своей стерильной бездушности. Хозяин, не глядя на него, бросил в тишину салона инструкции, будто зачитывая техническое задание: — С тобой первым делом захочет сфоткаться популярная певица. В этот раз — просто фото для её инстаграма. Она ничего не знает о остальном. Веди себя соответственно. Рико устало кивнул, глядя в тёмное окно. В горле стоял ком от облегчения. Хотя бы сегодня можно обойтись без прямого насилия, — пронеслось в голове. Просто постоять рядом, изобразить лёгкую улыбку, перетерпеть её прикосновения ради кадра. Это пустяк. — А сразу после, — голос Тэдзуси продолжил ровно, без интонации, — Нужно снять еще два видео с избиением. Я думал отказаться, но он очень много заплатил, так что тебе придется потерпеть. Воздух в салоне словно вымер. Тишина стала густой и давящей. Ложное облегчение испарилось мгновенно, сменившись знакомым, леденящим страхом, который сковал всё тело изнутри, а вот это уже плохо. Не просто плохо, а ужасно. Рико закрыл глаза, делая глубокий, беззвучный вдох. Его лицо в отражении окна было абсолютно бесстрастным. Маска снова натянулась, готовясь к следующему акту представления, но внутри всё сжалось в один твёрдый, холодный комок отчаяния и ненависти. Девушку звали Адрие. Рико не знал, псевдоним это или её реальное имя — музыку он не слушал. В перерыве между локациями, пока гримёр что-то поправлял ей в макияже, она подошла к нему. Камеры на мгновение отключились, звукорежиссёр отошёл попить воды, и в этой краткой, технической паузе она оказалась рядом. Она была живой, яркой, пахла сладкими духами с ноткой клубники и говорила чуть быстрее, чем на съёмках, словно боялась, что этот шанс ускользнёт. — Вы вживую выглядите даже прекраснее, чем на экране, — сказала она, уже без наигранного для камеры восторга, но с неподдельным интересом. — Я очень давно мечтала о том, чтобы просто поговорить с вами. Не как фанатка, ну, как человек с человеком. Рико, всё ещё стоя под прицелом софитов, но зная, что плёнка не крутится, позволил себе чуть расслабить застывшие скулы. Его ответ прозвучал чуть естественнее, но оставался в рамках безопасной вежливости: — Мне приятно это слышать. Надеюсь, вы придёте на наш следующий матч — там атмосфера совсем другая, более живая. Он чувствовал на себе взгляд. Не камеры, а его. Из тени за осветительной стойкой, где стоял Тэдзцуси, исходило почти физическое давление. Хозяин не смотрел прямо — он делал вид, что изучает план съёмок на планшете, но всё его существо было настроено на их диалог. Каждое слово, каждая интонация Рико оценивались на предмет отклонения от сценария, на предмет излишней мягкости или, не дай бог, искренности. В этот момент Адрие, ободрённая его ответом, сделала шаг ближе и понизила голос до интимного, доверительного шёпота, которого никто, кроме них двоих, не должен был услышать: — Обязательно приду. А дадите свой номер? Чтобы можно было как-нибудь… ну, связаться. Не для работы, а просто. Её глаза светились наивной, опасной надеждой. Она видела в нём просто красивого, талантливого парня, а не товар в сложной системе контроля. Она не видела, как в тени застыла фигура Тэдзцуси, как его пальцы чуть сильнее сжали планшет. Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Отказать грубо — значит порвать хрупкий, дорогостоящий образ «доступной звезды», да и её разочарование могло вылиться в ненужные вопросы. Согласиться — абсолютно невозможно. Это было прямое нарушение самого жёсткого правила. Рико почувствовал, как под майкой по спине пробежал холодный пот. Он улыбнулся — лёгкой, смущённой улыбкой, которую он редко показывал на камеру, и она на мгновение сделала его лицо почти настоящим. — К сожалению, все мои контакты жёстко контролируются командой, — сказал он мягко, но так, чтобы каждое слово было чётким. — Но на сайте Эвермора есть официальная почта для предложений о сотрудничестве и билеты, кстати, тоже там. — Он сделал небольшую паузу и добавил, уже с лёгкой, почти дружеской иронией: — Думаю, если вы напишете, что это от Адрие, они точно обратят внимание. Девушка грустно взглянула на него, в её глазах мелькнула тень разочарования, но спорить или настаивать она не стала — в ней всё ещё была светская выучка. Они снова заняли свои места под софитами, и остаток съёмки прошёл в рамках профессионального, слегка отстранённого взаимодействия. Только в самом конце, уже прощаясь, Адрие снова обернулась, и в её улыбьке вспыхнул прежний искренний свет: — Я точно приду на ваш матч. Обещаю! Вы тоже должны придти на мой концерт. Рико кивнул, и на его лице на мгновение появилось что-то, отдалённо напоминающее настоящую улыбку. Она была настолько мимолётной, что, казалось, испарилась, не успев коснуться глаз. А затем началась самая сложная, самая тёмная часть вечера. Атмосфера в студии сменилась мгновенно. Сладкие запахи духов и кофе уступили место запаху озона от осветительных приборов и лёгкому, едва уловимому запаху силикона и кожи от реквизита. Съёмочная группа резко сократилась до минимального, проверенного состава. Техники ушли. Остались только оператор, звукорежиссёр, пару человек с каменными лицами и Тэдзцуси, чья фигура теперь не пряталась в тени, а доминировала в центре помещения. Обычно эти сессии снимались долго. Рико это знал по опыту. Сейчас использовали в основном ноги — задача была показать борьбу, подавление, демонстрацию силы в извращённо-эстетическом ключе. Тяжёлые, начищенные до блеска ботинки, которые должны были давить на него, прижимать к полу, имитировать удушающий контроль. Кадры были постановочными, но сила, с которой его прижимали, никогда не была игрой. И изредка — руки. Не для ударов, а для другого. Руки, которые должны были обвиваться вокруг его горла в имитации сексуального удушения, а он в это время обязан был преувеличенно хрипеть, закатывать глаза, изображая не боль, а нечто на грани болезненной эйфории. Каждый хрип, каждый спазм должен был выглядеть «эстетично» и «возбуждающе» для целевой аудитории. Это было самое унизительное — контролировать своё тело, свою панику, свои рвотные позывы, чтобы выдать нужный, продаваемый звук. Пока чужая ладонь давила на его кадык, перекрывая дыхание ровно настолько, чтобы в глазах темнело, а в ушах звенело, в сознании Рико всплывал один и тот же, яростный образ. Он хотел бы посмотреть в глаза тем, кто это заказывал. Тем, кто платил безумные деньги, чтобы смотреть, как его унижают, как его ломают под видом «игры». Увидеть, что там — пустота, животная жажда власти или, что ещё страшнее, обычное, скучающее лицо человека, для которого это просто экзотическое развлечение, цифровое коллекционирование чужих страданий? Каждая мышца в его теле горела от напряжения и отвращения. Всё это было из-за них. Из-за извращенцев, чьи больные фантазии находили своё воплощение здесь, на этой стерильной съёмочной площадке, пока его дядя-сутенер молча наблюдал, сверяясь со списком оплаченных «услуг». Мир за стенами студии спал или смотрел телевизор, не подозревая, что в эту самую минуту восходящая звезда экси задыхается под чужими руками, чтобы кто-то где-то получил свою порцию адреналина. Он ненавидел их всех — и тех, кто смотрел, и тех, кто организовывал, и себя самого, за то, что продолжал дышать, играя по их правилам.