дверь скрипит по-прежнему.

      Скандал. Крики. Конфликт.       В школе пацанок в очередной раз образовалась несуразная перепалка, в которой были замешаны самые не подходящие для этого люди. По крайней мере, Андрющенко не числилась в ряду громких и скандальных участниц проекта. В глазах Громовой она навсегда останется светлым человеком, который в первый день приезда угостил её кусочком шоколадного торта.       И Соне показалось чистой несправедливостью единогласное решение преподавателей и учениц – отправить Лизу жить одну на чердак. Это глупо. Это бессмысленно. Это гадко.       Однако это стало весомым поводом для того, чтобы сблизиться с черноволосой. Выслушав вердикт каждой одноклассницы на ужине, Громова поняла, что никто не намеревается протянуть руку помощи невинной девушке. Все вновь сбились в озлобленное стадо, отказываясь относить Андрющенко тарелку с пловом. Каждая придерживалась мнения, что Лиза провоцирует их, сама выводит на конфликты и устраивает диссонанс в коллективе.       В тот вечер Соня узнала много ругательств и брани, о которой не слышала раннее. Тяжело вздохнув, она поднялась изо стола первая, хватая тарелку с пловом на ходу и выдвигаясь на третий этаж загородного дома.       — Ляля, тарелку поставь, — скомандовал грубый голос за спиной. Оборачиваться не пришлось. За несколько дней совместной жизни она знала, кто пытается ей управлять, — Не будь подстилкой.       — По-твоему накормить человека – это означает стелиться под него? — казалось, в ней было больше человечности, чем в остальных девушках. Гораздо больше.       — Ты со мной поругаться сейчас хочешь? — Захарова некорректно отвечает вопросом на вопрос, уходя от главной темы, — Я тебе ещё раз говорю: тарелку поставь. Захочет поесть – придёт чуть позже.       Решение коллектива было абсурдным и настолько детским, будто маленькие девочки не поделили пластмассовую лопатку в песочнице. И Громова не собиралась подчиняться общему уставу, особенно если дело доходило до элементарного уважения к окружающим. К тем, кто ничем не отличается от других.       — Она не ниже нас по статусу и не животное. Значит будет есть тогда, когда это положено.       Выслушивать дальнейшие шутки в адрес Андрющенко она не стала. Промолчала на колкость Кристины о том, что в будущем она тоже окажется на месте Лизы. Громова решила пропустить все эти формальности мимо ушей и наконец закончить начатое.       Деревянная дверь без единого стеклышка отворилась перед ней с особым скрипом. Звук ударил по ушным перепонкам точно также, как и полумрак тесного чердака. Посередине комнаты, возле маленького окна, стояла кровать Лизы. Рядом с ней – прикроватная тумбочка с личными вещами и чемоданом девушки. Единственным источником света был длинный абажур и полная луна за пыльным окном. Весьма неприятная картина.       Облокотившись на спинку кровати и разместив на коленях книгу, Лиза сидела в одиночестве. Один только её внешний вид вызывал у Громовой жалость. Темноволосая быстро обратила внимание на одноклассницу, что держала двумя руками маленькую тарелку ещё тёплого ужина.       — Привет, — Ляля здоровается тихо, практически не слышно в данном помещении. Благо, Лиза улавливает вибрации голоса одноклассницы, потому убирает бумажное издание в сторону, любопытным взглядом осматривая Громову, — Я тебе покушать принесла. За общим столом тебя не хотят видеть, поэтому пока так.       — Спасибо большое, — тяжело вздохнув, Андрющенко приняла тарелку в руки.       Неловкое молчание повисло густой дымкой в тёмном помещении. В привычной для себя манере Соня стала теребить циркуляр на нижней губе, а Лиза осматривала тёплый рис на наличие жилок в курице.       — Тебе тут вообще как? Нормально? — нельзя сказать, что Громова действительно интересовалась местоположением и состоянием Андрющенко. Скорее, это, опять же, проявление уважения.       — Да не плохо в принципе. Живу одна, никто не трогает и не орёт, — темноволосая спокойно пожала плечами, снова закидывая ноги на кровать, — Что может быть лучше?       И снова подлое чувство жалости подкралось к глотке так внезапно и неожиданно. Соня никогда не могла подумать, что к малознакомому человеку будет испытывать столько сожаления. Она не общалась с Лизой близко, не жила в одной комнате и не пересекалась в ванной или на кухне, однако проявление человеческих качеств было заложено в неё с ранних лет. Несмотря на облик хладнокровной и безжалостной сволочи, Ляля была эмпатичной по отношению к окружающим. И Лиза не стала исключением.       Уже в моменте, когда Громова собралась покинуть пыльное помещение, предварительно пожелав однокласснице приятного аппетита, чужой голос остановил её. Холодная ладонь так и не успела коснуться железной ручки, а нога не успела перешагнуть порог чердака.       — А тебе не будет стыдно после этого?       — Конкретно? — брюнетка смотрит на неё через плечо, всё ещё удерживая дверную ручку в объятиях ладони.       — Ну... Ты пошла против коллектива, принесла мне ужин, — объяснялась Андрющенко, — Они же сожрут тебя.       — Им сил не хватит, — она была готова пойти против толпы, не сомневаясь в собственной физической силе, — Не беспокойся об этом. Доброй ночи.       Внешне Громова действительно выглядела так, словно боится маленького жучка или паучка. Длинные каштановые волосы, яркие зелёные глаза, чуть пухлые от природы губы. Однако местами прокачанные мышцы тела выдавали её с последними потрохами. Ей не требовались тренировки в спортивных комплексах, достаточно было любимого хобби и нескольких приёмов самообороны, которые успел преподать старший брат. К тому же, физическая сила не заключалась только в мышцах – необходимо было грамотно подходить к конфликту. И Соня была уверенна: встать против толпы, предварительно попытавшись объяснить суть словесно, – это мудрый поступок.       Благо, сборище одноклассниц не поджидало её за углом второго этажа. Весь коллектив, по всей видимости, решил отправить сильнейшую.       — Я чё-то не вкуриваю. Тебе друзей мало?       Попытка покинуть лестничный пролёт оказалась неудачной. Перед ступенями её ловко остановила Кристина, решившая, что ей есть дело до связей Громовой с Андрющенко.       — Причём тут «дружба», Крис? — тяжело вздыхает темноволосая, устало протирая лицо руками. Этот разговор казался ей бессмысленным и глупым, ведь она просто отнесла тарелку с едой той, кому не стоило бы мелькать перед глазами злых одноклассниц, — Она такой же человек, как и все мы. У неё тоже есть потребности в еде.       — Уж больно долго ты ей еду относила, — в каждом слове одноклассницы Захарова чувствовала подвох. Она щурилась каждый раз, когда произносила ту или иную фразу, будто пытаясь проткнуть насквозь собственным взглядом, — О чём ты с ней пиздела?       — Ни о чем, — Громова свободно пожимает плечами, пытаясь вспомнить суть их диалога с Андрющенко, — Сказала, что ей лучше пока не появляться на завтраках, обедах и ужинах.       — А сама она этого не знает?       — Да блять, Крис, в чем доёб? — контролировать собственные эмоции становилось тяжело, особенно после двух испытаний, отойти от которых было довольно сложно, — Я просто отнесла ей ужин. Окажусь на её месте – хуй с ним, сама значит буду виновата. Можно я пойду?       — Иди.       Захарова довольно легко отпустила одноклассницу, словно не пытала её в дверном проёме словесным давлением, клещами вытаскивая информацию. Никому не нужную информацию.       Соня действительно не собиралась закреплять с Андрющенко крепкий, дружественный союз. Уносить дружбу с этими людьми с проекта было бессмысленно: как только девушки покинут этот дом, каждая займётся своей жизнью. Новосёлова займётся воспитанием ребёнка, которого так хочет вернуть в собственную семью. Медведева вернётся к бабушке с дедушкой, о которых так часто говорит за ужином. Вербицкая продолжит любимое дело – танцы. А Громова всё также будет учить юных скейтбордистов новым, профессиональным трюкам.       У них разные жизни. Разные ситуации. Разные дороги, которые не приводят к дружбе.       Однако поддерживать некоторые связи на проекте необходимо. Иначе произойдёт то, чего вовсе не могла ожидать Соня.       — Рони, сходи со мной в ванную, — брюнетка осторожно касается плеча подруги, пытаясь разбудить её. Вербицкая вовсе не спала. Будто специально выжидала момент, когда одноклассница обратится к ней за помощью.       — Сонь, давай сама, — сквозь полудрём бормочет Рони, не желая вылезать из тёплой постели. Или, быть может, на то нашлись другие причины? — Уже не маленькая.       Действительно. Громова давно перешагнула порог совершеннолетия, давно стала выглядеть старше, давно отказалась от детских привычек, не считая сна с мягкой игрушкой. Однако это не отменяет того факта, что страхи и фобии продолжают идти с ней в ногу. К сожалению, это исключительно её проблемы. Ничьи больше.       Попытка ухватиться за руку помощи от Захаровой точно также была неудачной: «На третий этаж поднимись, там тебе помогут». Медведева тоже не горела желанием идти навстречу однокласснице: «Ляль, хуйню не неси. Иди и умывайся, кому ты там нужна?». Оказалось, что и здесь, среди, казалось бы, уважающих чужие проблемы она тоже никому не сдалась. Новосёлова также предпочла позицию стада: «Мне лень спускаться, давай сама, ладно?».       Блядство.       Из-за проявления уважения к окружающим теперь её ровняли с землёй. Те, кто так искренне извинялся ещё вчера, теперь отказывались элементарно постоять в ванной комнате пару минут. И теперь Громова обречена столкнуться лицом к лицу с собственными страхами.       При виде открытой двери в ванную комнату, где жёлтый свет подсветки едва мигает от повышенного напряжения в доме, руки покрывались тонким слоем пота. Те же противные капли с неприятным запахом выступали на лбу. Пальцы на ногах предательски сводило до такой степени, что девушка даже боялась ступить в сторону ванной комнаты. Дыхание сбилось. Появилась отдышка. Ещё немного, и, казалось бы, храбрая Соня упадёт в обморок от единой мысли, что ей придётся находиться в замкнутом пространстве самостоятельно.       Её встревоженное состояние добивает грубое «Бу» над ухом, заставляющее дёрнуться от неожиданности. Резко обернувшись, разглядеть лицо того, кому приспичило напугать Громову, удалось слабо. Однако ей хватило считанных минут, чтобы разобраться, кто стоял за её спиной.       — Долго кота за яйца тянуть будешь? — прикрыв рот ладонью, Виолетта умиротворенно зевнула. Либо готовится ко сну, либо проснулась от громких похождений темноволосой, которая, как всегда, идёт в ванную комнату самая последняя, — Заходи давай.       — Я не могу, — Громова боится сказать о том, насколько сильно боится замкнутых пространств. Боится показаться слабой в глазах Малышенко. Боится, что после её откровений последует задорный и едкий смех, вовсе не уместный в данной ситуации.       — Чё не можешь? В ванную зайти? — вместо слов Соня положительно кивает. Этот жест слабо, но всё же даёт понять Виолетте, что одноклассница нуждается в её присутствии, — Пиздец ты трусиха. Пошли.       Татуированная рука хватает запястье Сони, подобно материнскому жесту при детском страхе. По причине собственной фобии, она плетётся сзади, следуя точно по пятам Виолетты.       Уже в ванной комнате, пока Ляля старательно смывала остатки пережитого дня и усталости с лица, Малышенко собрала верхние пряди волос в небрежный пучок на затылке. Присутствие одноклассницы за спиной успокаивало и пугало одновременно. Нет, Громова не боялась Виолетту. Она боялась, что гиперактивной девушке взбредет в голову самая безумная мысль. Наверное, её последующий вопрос и был таковым.       — Ничё мне рассказать не хочешь?       Избавившись от лишней жидкости на лице одноразовой салфеткой, брюнетка недоуменно взглянула на неё через зеркало. Сегодня однозначно проклятый день. Иначе никак не объяснить тот факт, что уже вторая девушка подходит к ней с целью решить какой-то вопрос. Вопрос, который Громова была готова забыть как страшный сон. Вычеркнуть из собственной памяти. Не возвращаться к нему никогда.       — Например? — строить невинную дурочку – это самый беспроигрышный вариант в положении Сони. Но вместо словесных обьяснений на глупость Малышенко кивает в сторону небольшой ранки на переносице. Кровавый рубец никак не хотел заживать, приходилось замазывать тональным кремом, вежливо выпрошенным у Новосёловой, — Виолетт, к чему ты клонишь?       — Кто тебя так разукрасил?       Тупик.       Честный ответ на поставленный вопрос будет смертным приговором для них двоих – Афанасьева не вытерпит продолжения конфликта с двух сторон, а Захарова больше не будет выгораживать Громову. Солгать в лицо тоже не приходится идеальным вариантом. Малышенко – болтливая натура и в любом случае выведет её на чистую воду.       — Ляля, говори прямо.       Молчание затянулось. Стоять в ступоре, прикусив язык, больше не является выгодной позицией.       — Какая тебе разница? — из двух зол всегда необходимо выбирать меньшее. И Соня выбрала меньшее – съязвить.       — Если спрашиваю, значит есть какая-то разница, — как бы их диалог не старался выглядеть бесшумно и тихо, девушки с каждой фразой переходили на грубость к друг другу. Каждая пыталась добиться справедливости, которой нет в стенах этого дома, — Ты обещала мне.       — Обещала что?       — Поговорить.       — Знаешь, — облокотившись ладонями на раковину, Громова развернулась лицом к однокласснице, — Обещанного три года ждут, а на четвёртый прощают.       Не поблагодарив за непрошенный визит в ванную комнату, Соня покинула помещение, стараясь как можно быстрее добраться до собственной койки. Сбежать от разговора так нелепо и глупо было единственным подходящим вариантом. Иначе Виолетта бы загрызла её точно также, как Захарова за общим столом, а после в дверном проёме между этажами.       Однако окончательно избавиться от напряжения между ними не удалось. Когда к двухъярусной кровати приближались шаги, подкрепляемые шёрканьем тапочек, Громова услышала заветные слова Малышенко:       — Мы не закончили разговор.       — И не закончим, — точно также шёпотом проговаривает Соня, отвернувшись лицом к стене, — Будь уверенна в этом.

***

      — Виолетта Малышенко и Софья Громова!       Постановочная публика с компанией участниц проекта визжит, аплодирует и обдает овациями озвученную пару для нового боя. Команды распределялись по степени конфликтных отношений между девушками. И, наверное, брюнетка рассчитывала на кого угодно. На Сверчкову, которую часто подкалывала по поводу её кукольной внешности. На Гаджиеву, которую невзлюбила после её актёрского мастерства на испытании с собаками. На ту же Афанасьеву, война с которой длится с самого начала проекта.       Но только не на Виолетту.       Туго завязанный высокий хвост на макушке, из которого так предательски вылезают маленькие волоски в районе лба, что делает причёску небрежной. Выданный организаторами костюм, похожий на карнавальный образ ребёнка в детском саду. По крайней мере, такой достался Громовой. Комбинезон плюшевого серого зайца с капюшоном был высмеян одноклассницами исключительно в положительном контексте, ведь гремучая Соня никак не вписывалась в данный костюм. Впрочем, это второстепенные темы. Девушек уже во всю ждут на ринге.       Мысль о том, что бой должен оставаться постановочным, не покидала девичью голову, несмотря на желание наверстать упущенное. У неё была идеальная возможность отомстить Виолетте, точно также подкорректировав некоторые черты лица. Однако правила должны оставаться правилами, если Громова действительно дорожит своим местом в проекте.       Именно поэтому она старалась вкладывать собственные эмоции в оскорбления, а не в физическую силу. Были задеты незамысловатые татуировки Малышенко, её чрезмерная радость всему живому и желание сблизиться с каждой из участниц. Но и другая не отставала в плане ответных слов: по стандарту прошлась по теме мягкой игрушки, припомнила её детский страх замкнутых пространств, назвала Соню ветренной, оскорбила её татуировку в виде трех летучих мышей на ключице «глупой» и «никчёмной».       Осталось последнее слово, которым закончится постановочный бой. И оно предоставлялось Громовой.       — Ты бегаешь за мной по пятам, чтобы поговорить насчёт сломанного носа, при этом знаешь всю информацию, — благодаря недавней беседе с Захаровой она узнала, что Малышенко спрашивала её по поводу первого дня, причём не один раз, — Прекрати строить из себя сострадательницу и во всём благодарную. Твоё «спасибо» не изменит моего лица.       Ловким движением Громова опрокидывает чужое тело на лопатки, заставляя оппонентку показушно брыкаться под давлением девичьих рук. Каким бы постановочным и импровизированным ни был бой, Малышенко почувствовала укол в нутро после последней фразы брюнетки. Они обе знают суть конфликта. Они обе в курсе, по какой причине Соня несколько день ходила с пластырем на переносице. Они обе могут поговорить как взрослые люди. Только вот одной это жизненно необходимо, а другой – наоборот.       Плевать. Глубоко. С высокой колокольни.       Это стало весомым поводом пойти на крайние меры. Меры, которые ухудшат взаимоотношения девушек до глобальных масштабов.       Когда все показушные бои с целью проработки агрессии были окончены, девушки были перенаправлены в раздевалку. Через несколько минут автобус будет отъезжать домой, потому каждая из участниц принялась снимать костюмы и собираться в природнившуюся обитель. Кто-то старательно искал юбку своего размера среди груды вещей, кто-то вновь потерял серёжку или кольцо, кто-то вовсе развалился на деревянном стуле от переутомления. Громова же была в числе «потеряшек» – она снова не может найти свои туфли.       Основное помещение было полностью перевернуто в тщетных поисках обуви. Она заглянула под каждую вещицу гардероба, под каждый уголок, под каждую тумбочку. Бесполезно. В голове не пропадает мысль, что это очередной развод одноклассниц, которые решили посмеяться над Соней и спрятали её туфли в коморке. В порыве злости от маленького количества времени и собственной несобранности, она заходит в тёмное и чересчур узкое помещение, отбрасывая картонные коробки в сторону, дабы найти свою обувь.       Грохот. Хлопок. Щелчок. Темнота.       Дверь закрылась со звонким скрипом за спиной Громовой. По приглушенным звукам за ней легко можно было догадаться, что все девушки уже давно покинули раздевалку. В помещении осталась только она и та, кому резко приспичило добиться справедливости в их нерешённом конфликте.       — Чё за приколы? Открой дверь.       — Сначала ты поговоришь со мной, — требовательно отзывается Виолетта, придерживая дверь для надёжности по ту сторону тёмного помещения, — Я пыталась с тобой по-хорошему. Ты, видимо, нихуя не вкуриваешь.       Осознание.       Нехватка воздуха.       Благодаря мелкой щели между порогом и самой дверью, свежий воздух всё-таки поступал в коморку. Однако Громова не могла вдохнуть его полной грудью. Лёгкие отказывались принимать кислород, а грудь сдавило ноющими тисками от бешенного сердцебиение в районе глотки.       Тьма. Густая. Кромешная. Абсолютная.       — Виолетта, это не смешно! Выпусти меня, — голос звучит сдавленно, что вовсе не похоже на привычный тембр Громовой. Однако даже этот факт не смущает одноклассницу – она продолжает едкие издёвки над ней.       — Кто конкретно тебе сломал нос? — она слышит, как тяжело дышит одноклассница в помещении. Слышит, как бьёт кулаками по хлипкой двери. Слышит, но продолжает оказывать давление, устраивая из обычной неприязни настоящий допрос.       — Какая нахуй разница?! Тебя это никаким боком не касается!       — Штрафная минута пошла, — от услышанного голос Громовой срывается на истерический крик. Страшно. Безумно страшно. Особенно, когда в коморке нет выключателя, — Я не слышу ответа, Ляля.       Соня вытянула руки и тут же наткнулась ладонями на шершавые доски с двух сторон одновременно. Стены. Близко. Слишком близко. Она дёрнулась, ударилась локтем о третью стену за спиной. Взвыла от ноющей боли, что сдавливала теперь не только дыхательные пути, но и локтевой сустав.       Коморка. Проклятая. Узкая. Подобная гробу.       — Настя, — сквозь зубы цедит брюнетка, обнимая дрожащей ладонью ушибленное по случайности место, — Это была Настя.       Противные капли пота оккупировали лоб девушки, как и ладони. Повышенное потоотделение было вторым сигналом о неизбежности тяжёлых последствий. Только кого это волнует? Виолетту, которая сама же и заперла её в кромешной темноте? Других девушек, которым нет дела до Громовой после её любезности к Андрющенко? Преподавателям, которые вовсе не присутствовали на задании?       Нет. Это проблемы Сони.       — Хорошо. За что она тебя ударила?       — Ты сама всё знаешь, — с одышкой проговаривает девушка. Ей осталось не так много, — Зачем разводить этот спектакль?       — Ты себе хуже делаешь, Ляля, — Малышенко не отступает. Ей было принципиально услышать ответы на вопросы с уст той, которая по щелчку пальцев нашла в ней врага, — Кстати, Идея в этой конуре паука видела.       — Нет, нет, нет, — зашептала она в пустоту, но голос прозвучал глухо, будто земля уже присыпала крышку.       С ранних лет она привыкла видеть насекомых не только на детской площадке, но и в собственной квартире. И Соня никогда не боялась маленьких паучков, которым нет особого дела до людей. Но находясь в замкнутом пространстве, да ещё и без освещения, единая мысль о наличии живности здесь была убийственной. Как морально, так и физически.       Казалось, узкие стены с каждой минутой сжимались, при этом сдавливая Соню. Пространства не хватало, как и кислорода в лёгких. Тело пробивало мелкой дрожью, что перерастала в панические тики. Неистово дёргалась голова до противного хруста в шее, дрожали фаланги пальцев, ноги бились в конвульсиях, едва удерживая равновесие на ровной поверхности.       Вот-вот Соня будет прощаться с этим миром, встречая Бога перед глазами.       — Ударила, потому что я впряглась за тебя, — спустя несколько томительных минут молчания, Громова наконец подала признаки жизни, — Ты нахуй никому не нужна была, а мне тебя жалко стало. Я думала, ты тоже человек, тоже что-то чувствуешь. А ты оказывается нихуя не чувствуешь, кроме собственной выгоды.       — Штрафные две минуты за переход на личность, — Малышенко будто специально пропускала ненужную, по её мнению, информацию мимо ушей, заостряя внимание на раздражённости одноклассницы, — Зачем ты за меня заступилась?       — Я уже ответила на этот вопрос.       — А я хочу услышать это ещё раз.       Воздух кончился. Совсем. Спустившись на колени, она вцепилась тоненькими ногтями себе в горло, пытаясь получить хотя бы маленькую долю кислорода. Но вместо этого на шее образовались кровавые полосы, которые ухудшали состояние девушки жгучей болью. Стены будто двинулись на неё. Она слышала, как они скрипят, сжимаясь вокруг её тела.       Где-то вдалеке, сквозь забитые ватой уши, она услышала, как щёлкнул замок.       Поздно.       Крик Малышенко застрял в горле.       Громова лежала на пыльных половицах без сознания.

***

      — Ляля, — едва ощутимые удары ледяной ладони по щекам вынуждают девушку приоткрыть свинцовые веки на считанные миллиметры. Дотошно знакомый голос бьёт по перепонкам, устраняя вакуум. Запах нашатыря отравляет рецепторы, заставляя её резко дёргать головой в разные стороны, — Ляля, ты слышишь меня?       Рой рассерженных пчёл проснулся в черепной коробке, приподнять которую казалось невозможным. Чьи-то колени служили точкой опорой для затылка, а холодные руки – отрезвляющим средством. Очередное прикосновение к ледяной от жара щеке наконец приводит Громову в чувства.       Перед ней стоял мужчина в белоснежном халате, также возвращая девушку в реальность с помощью нашатырного спирта. Увидев, что пострадавшая открыла глаза, он выпрямился и сделал шаг назад. Над её головой нависла чужая – знакомая, белобрысая, с мелкими прядями в районе лба.       Кира.       — Живая. Слава тебе, Господи! — блондинка тяжело вздыхает, поглаживая одноклассницу по макушке. На её восклицание о жизни Громовой сбегаются все, кому не лень. В ряду знакомых лиц Громова смогла узнать лишь Захарову и Вербицкую — Тебя в детстве на помощь звать не учили?       — Я пыталась, — сорванный голос звучит хрипло, вовсе не похоже на настоящий. Напрягать голосовые связки было невыносимо – белоснежный бинт, местами пропитанный каплями крови, стягивал травмированную шею.       — Сонь, ты нас всех напугала, — Рони опускается на корточки перед лежащей подругой, едва касаясь её всё ещё дрожащих колен, — Мы думали, ты всё.       — В натуре, — Захарова поддерживает высказывание светловолосой, разместив руки по бокам, — Тебя одну вообще оставлять нельзя. Как маленький ребёнок, ей богу.       Сухость в ротовой полости напоминает источенный наждачкой кусок пластмассы. Шершавость собственного языка вызывала отвращение и тошнотворные позывы. Она тянется рукой к бутылке с питьевой водой, которую так вежливо протягивает врач. Несколько глотков ледяной жидкости не улучшают ситуацию – Соня по-прежнему чувствует усталость, а маленькие ранки на шее вновь напоминают о себе ноющей болью. Пришлось лечь обратно на колени Киры.       «Существенных повреждений нет, голосовые связки травмированы из-за криков. Боль сойдёт через пару дней. Бинты можно снять уже сегодня вечером» – вердикт медицинского работника не украсил текущую ситуацию. Повреждения есть. Нервное. Моральное. И оно сидело по левую сторону от Громовой, в считанных метрах.       Действия Сони не были попыткой суицида. Это эффект страха. Боязнь, что стены схлопнуться быстрее, чем она в последний раз вдохнет свежий воздух. Когда человек находится в пугающем состоянии, он не способен контролировать собственные действия. Главная цель – выжить, остаться невредимым. И Соня пыталась. В порыве страха глотала спертый воздух, билась головой об деревянные стены, выламывала дверь жёсткими ударами ног. Не справилась. Пришлось неосознанно наносить вред себе.       — А как так вышло, что ты оказалась одна в этой конуре? — Кристина копирует манеру Вербицкой, усаживаясь на корточки перед пострадавшей.       Громова нервно сглатывает тугой ком в глотке, отворачиваясь в сторону. Малышенко сидела неподалёку, непринуждённо оценивая состояние одноклассницы. Она не сожалела. Не грустила. Не страдала. Она сделала это из собственной выгоды, о каких отрицательных эмоциях может идти речь? Но это не помогло Соне сказать правду.       — Потеряла туфли. Думала, там оставила. Пошла искать, а дверь захлопнулась.       Громова не стала вдаваться в подробности произошедшего. Не стала говорить о том, как сильно кричала, что было и без того заметно по её сиплому голосу. Как ударилась локтем в попытках понять, насколько узкое помещение держит её в своих ледяных, коварных лапах. Как Малышенко стояла по ту сторону двери и широко улыбалась, когда слышала тяжёлое дыхание одноклассницы.       Она не сдала её с последними потрохами.       Потому что Виолетта – тоже человек. Какой бы гнилой она ни была.       — А ты уверенна, что дверь захлопнулась сама? — слова Громовой звучали неуверенно, потому к выяснению ситуации подключилась Медведева, — Никто за ней не стоял?       — Гонишь? — с усмешкой задаёт риторический вопрос Захарова, — Настя со мной была, мы самые первые с раздевалки вышли. Кому это кроме неё могло понадобиться?       Могло. К сожалению.       Самой проницательной в той компании оказалась Вербицкая. Она мельком взглянула на девушку, что сидела поодаль ото всех, а после кивнула в сторону Громовой. Это был мнимый, уточняющий вопрос. И соврать Рони было сущим грехом – она в любом случае добьётся не только справедливости в коллективе, но и правды.       Соня моргнула.       Рони поняла всё без слов. Протерла лицо руками, тяжело вздохнула, а после с презрением в тёмных глазах осмотрела Виолетту.       — Я пойду на улицу, — Громова стала приподниматься на локтях, освобождая Киру от тяжести в ляшках. Попытка самостоятельно подняться на выпрямленные ноги оказалась плачевной: если бы не вовремя отреагировавшая Крис, она бы полетела в сторону, — Проветриться хочу.       — Куда ты нахуй одна пойдёшь, горе-ребёнок? — подхватив одноклассницу под руки, Захарова ловко поставила её на ноги, предварительно обнимая за талию, дабы та вновь не свалилась на пол, — Либо бошку расшибешь, либо в натуре откинешься.       — Крис права, — тихо соглашается Рони, — Пойдёмте все вместе.       И девушки покидают душное помещение, отправляясь на свежий воздух. Через пару минут автобус должен тронуться к загородному дому. Нужно успеть освежить разум, избавиться от навязчивых мыслей и забыть произошедшее как страшный сон.