дверь скрипит по-прежнему.

***

      Грохот. Звон в ушах. Пульсация в висках.       Басистый мужской голос, прокуренный до жуткой хрипоты, отдаётся в детской черепной коробке раскатами могучего грома. Если в окружающей среде молнии чаще всего ударяют по деревьям, то в данный момент они беспощадно бьют по перепонкам, заставляя девочку жмуриться и прикрывать мокрое от слез лицо ледяными ладонями.       Страшно. Безумно страшно.       Голосовые связки мужчины способны на многое, и за короткий промежуток времени девочке удалось это понять. Вот только ужасающих криков, что подкреплялись оскорблениями и угрозами с расправой, было недостаточно. Всё, что попадалось в грубые мозолистые руки, мгновенно летело в стену.       Единственная ваза в хрущевской квартире. Три обеденные тарелки. Любимая мамина кружка, без которой она не представляла своего утра и ромашкового отвара.       Всё это превратилось в осколки, уборка которых непременно возлагается на детские плечи.       Шаги. Громкие. Быстрые.       Подросток семнадцати лет скрывается за обшарпанной дверью. Раньше она была идеально белой, а теперь превратилась в убитый холст неудачного творца. Проплешины от краски заклеены розовыми наклейками с лошадками, а несмазанные ржавые петли противно скрипят уж третий год. Однако детям стоило бы довольствоваться хотя бы такой хлипкой преградой, ведь отец ни раз говорил, что в скором времени эта дверь окажется на местной свалке.       Щелчок. Дверь закрыта.       Из соседней комнаты снова раздаётся грубый мужской голос, упрекающий подростка в его потребительском поведении и неуважении по отношению к отцу. Мальчишка свыкся со всем этим, даже выучил перечень оскорблений в свой адрес, потому тихо отмалчивался в комнате, выжидая, когда родители наконец покинут пределы квартиры.       Фортуна была на его стороне.       Хлопок. Звонкий. Бьющий по детским ушам. Шумный до такой степени, что затряслись стены в ванной комнате.       — Илюша, открой, пожалуйста! — девчонка пользуется моментом мнимого одиночества. Пока мама с папой в очередной раз принимают решение скрасить несчастный вечер в компании соседей, она хочет поддержать родного брата.       — Уйди. Мне плохо.       Несмотря на крайности и трудности подросткового периода, старший никогда себе не позволял обижать младшую. Она была слабее как физически, так и морально. Была хрупкой и беззащитной, словно пойманный в клетку пушистый зверёк, которому необходима другая среда обитания. Она была девочкой.       Однако конфликт с отцом по поводу неуспеваемости в учебном заведении выбил из Ильи последние силы. Не было желания контактировать даже с той, которая таскает ему тарелки с горячим бульоном во время его бунтов против родителей. Не было желания впускать её комнату, которая по совместительству принадлежала и ей. Не было смысла объяснять маленькому ребёнку о трудностях их семьи, о которых, к сожалению, девочка догадывается самостоятельно.       — Я только раскраску заберу и всё. Я уйду, честно, — ложь. Ложь во благо. Она не оставит старшего брата в одиночестве, особенно после случившегося.       Шорох. Тихий, едва слышимый и ощутимый лёгким ветром на молочной детской коже.       Илья подкрался к запертой двери.       — Сонь, ты знаешь, где папа таблетки от давления прячет?       — Конечно знаю. В спальне, на нижней полке.       В раннем возрасте большинство детей бывают любопытными, и девочка не была исключением. Она знала, в каком шкафчике мама прячет кожаный ремень, на котором ещё долгое время будут красоваться брызги детской крови. Знала, по каким дням недели отец не работает и в какие дни Илюше лучше не появляться дома. Знала, в каком кармане мужской куртки находится ключ от их комнаты, который приходилось прятать в небольшой шкатулке с танцующей балериной, чтобы папа не смог внезапно ворваться в детскую обитель.       — Принесёшь мне таблетки – отдам раскраску, — он ставит условие, которое вовсе не смущает девочку. Наоборот – разжигает мелкий огонёк в больших зелёных глазах, заставляет довольно улыбаться и ёрзать на месте.       — А в комнату пустишь?       — Пущу, — хрипло. Тихо, — Только принеси, ладно?       — Ладно, — и маленькая Соня ведётся на провокацию. Бежит в припрыжку в родительскую спальню. Небрежно роется в шкафчике возле кровати. Перебирает множество различных вещей, начиная грязными носками и заканчивая крестовой отвёрткой, но необходимое в конечном итоге было найдено.       — Нашла? — вопрос не требовал ответа. Сквозь деревянную преграду на хлипких петлях Илья услышал шелест блистера в картонной коробке, — Отлично. А теперь протолкни их под дверь.       Маленькие детские пальцы послушно толкают упаковку тяжёлых препаратов через щель, стараясь оказывать как можно больше давления на картонную оболочку. Плотный материал застревает между дверью и порогом, что крайне расстраивает девочку.       — Не могу, — хрипит. Хнычет. Шмыгает носом. Сглатывает вязкий ком в горле, боясь расплакаться так громко, что родители вернутся по зову детского плача. Нельзя совершать таких ошибок, хуже будет обоим.       — Ничего, — шепчет так успокаивающе, что даже сквозь деревянную преграду маленькая Соня успокаивается. Словно он всё ещё рядом. Всё ещё гладит её по хрупким детским плечам, нашептывая самые упоительные, но шаблонные фразы. Всё ещё закрывает широкой грудью беззащитного ребёнка, будто могучая гора, — Посмотри мультики. Я посплю и присоединюсь к тебе.       — Может, мы лучше пораскрашиваем? — в детском голосе звучит надежда, — Ну... когда ты проснёшься.       — Обязательно, Сонь. Иди.       Шаги. Глухие, практически неслышимые в стенах сырой квартиры. А затем шум включенного телевизора – девочка послушно принялась смотреть любимые мультики на старом телевизоре в гостиной.       Ещё не совсем точно разбираясь во времени, она и вовсе не заметила, как обещанные тридцать минут прошли уже давным давно. За пыльными стеклами давно сменилось время суток, а на «коробке» прокручивали уже другой, не такой интересный мультфильм. Возможно, это и стало поводом для маленькой Сони, чтобы беззаботно сомкнуть веки и засопеть, свернувшись калачиком на старом диване.       Лишь ближе к рассвету в квартире послышались посторонние звуки, отличающиеся от реплик нарисованных персонажей мультфильма в телевизоре.       Снова грохот. Снова противный скрип дверных петель. Снова крики. Снова слёзы.       Наутро тело семнадцатилетнего Илюши выносили на носилках высокие мужчины в белоснежных халатах, от чистоты которых у едва проснувшейся девочки резало глаза. В дверном проёме всё также лежала упаковка таблеток против давления, а посреди детской комнаты – опустошенная бутылка из-под спиртного напитка. Если не вдаваться в подробности, то подобная картина была вполне приемлемой в этой квартире. Только в детской голове моментально образовался вопрос...       «Если всё на своих местах, то что же с Илюшей?»       — Предварительное заключение – самоубийство, — голос сотрудника полиции раздаётся эхом в детских ушах. Маленькая Соня даже не понимает значения последнего слова, — Оставьте Ваш номер телефона. В случае поступления новой информации, мы Вам обязательно позвоним.       — Мама, а когда Илюша вернётся? — детский голосок снова полон надежд, когда тонкие ручонки дёргают маму за рукав голубого свитера. Сотрудники полиции с немыми выражениями лиц покидают пределы квартиры, оставляя семью наедине с их собственной потерей.       — Никогда.       Мама прячется в спальне от семилетней девочки, скрывая слезы. Папа снова орудует штопором на кухне, пытаясь вскрыть злосчастную бутылку водки. А Соня...       Она стояла в дверном проёме глухой комнаты, слабо раскачивая дверь в разные стороны до оглушительного скрипа петель. В зелёных глазах отчётливо отражается не убранная упаковка таблеток, что всё ещё валялась на хлипких половицах.       В её голове навсегда засядет наивная логика, сопровождающаяся назойливыми мыслями: «Это я виновата. Я не смогла протолкнуть ему лекарства. Я не смогла открыть дверь. Это моя вина».

***

      Незнакомые улицы, освещённые блеклыми жёлтыми фонарями, встречают шатенку не только противным светом, но и звонким шумом. Крики. Визги. Звуки разбивающихся о нечто твёрдое бутылок. Несмотря на аккуратно выложенные тропинки к месту назначения, всё напоминало прямую дорогу в заброшенную психиатрическую больницу. Однако двое высоких мужчин на входе прямым текстом указывали новой девушке, в какую сторону ей направляться. Без сопротивления и словесных перепалок в алкогольном опьянении, которое ещё не настигло Громову, она пересекла границу.       Это была не просто граница. Это была грань. За ней кончался просто хмурый мир и начиналось что-то вязкое, гнетущее, лишенное даже намека на сострадание со стороны других. Грань между аморальным образом жизни и путём к исцелению не пережитых полноценно травм.       Место это воняло не просто сыростью, а запахом застоявшейся, отравленной жизни. Вход был не привычной дверью, а маленькой щелью, подобна гниющей ране в стене из мусора. Его ограждали два кривых столба, когда-то бывших частью ворот. Теперь они стояли, покрытые чешуей ржавчины, похожей на струйки кровавого гноя.       Преодолев преграду в виде прогнивших изнутри ворот, шатенка ступила не на землю, а на самое настоящее поле боя. Сотни осколков из-под бутылок, некоторые из которых блистали под лучами фонарей. Пыль, смешанная с едкой жидкостью, превратилась в грязь, пачкая старые, но предварительно вымытые кроссовки Громовой. Смятая банка с облупленной этикеткой, обрывок грязного бинта, капли крови на железных бочках.       Мерзость. Однако она жила в подобных условиях на протяжении долгих лет, поэтому воротить носом, как предыдущие ей личности, не пришлось. Только недовольно фыркнула при виде пузатого охранника в кожаной куртке.       Над входом, на одном из столбов, висел обрывок провода с голой лампочкой. Колба была мутной, внутри копошились темные мошки, а ее стекло было заляпано чем-то бурым и липким. Когда она иногда, с перебоями, мигала желтоватым, умирающим светом, тени от клочьев сетки оживали и метались по земле, как пойманные в капкан существа.       И самое страшное — это ощущение чужого взгляда. Мир за ржавой дырой казался не совсем живым. Косые, пьяные глаза пожирали новую личность в коллективе, который ещё не успел устояться в стенах школы. Она втягивала в себя холодный воздух, порождая слабый сигнал тревоги: «ещё не поздно убежать».       Поздно. Соню заметили. Давно заметили.       — О, ещё одна, — голос охранника отдаётся некой пульсацией в ушах девушки. К слову, она едва слышит его колкие реплики, ведь за широкой мужской спиной находятся ещё несколько человек, готовые сожрать шатенку с последними потрохами, — Ты пацанка?       — Мимо шла, по приколу заглянуть решила, — на одном дыхании произносит она, сунув руки в карманы чёрных шорт. Продолжает оглядываться по сторонам, в надежде перейти новую границу спокойно, без эмоциональности и тяжёлых последствий для других, — Пройти дашь, нет?       — Вход только для пацанок, — настырный мужчина, по всей видимости, от корки до корки выучил выданный сценарий и не собирался впускать участницу проекта просто так, — Покажи, что ты умеешь.       Она нервно теребит чёрный пирсинг с правой стороны нижней губы, снова окидывает любопытным взглядом окрестности огражденной территории, пытаясь придумать нечто захватывающее. Однако элемент её многократных и действительно заслуженных оваций находился под рукой.       Гениальная идея пришла в голову спонтанно, но поспособствовала тому, чтобы показать свои навыки в скейтбординке.       Разрисованная множеством росписей доска на четырёх колёсах падает на подобие асфальта. Шатенка ловко запрыгивает сверху, едва прокатываясь в сторону. Сумев удержать равновесие, она резко подпрыгивает в воздухе, переворачивая скейтборд под ногами в два оборота вокруг его оси.       — Неплохо. А ещё чё умеешь?       Ради того, чтобы пересечь границу между охраной и другими участницами проекта, Соне пришлось продемонстрировать ещё несколько зазубренных наизусть трюков под пьяные овации. Наконец, деревянная доска в левой руке, а она среди девушек. Точно таких же травмированных и зависимых девушек.       Воздух оседал густой дымкой в лёгких от пыли, пота и медного привкуса крови. Каждый удар буйных девушек отдавался глухим треском, каждый хруст хрящей — отчетливым щелчком в такт тяжелому дыханию. Липкая грязь въелась в кожу, смешалась с царапинами в единое целое. И над этим всем – привычная мелодия из криков: хриплые ругательства, животный рев, чей-то сдавленный стон и пронзительный, истеричный визг из толпы. Это был не поединок, а свалка, где торжествовали сила и гнев.       — Ну и жесть, — женский голос за спиной. Не такой хриплый. Не такой грубый. Скорее мягкий, даже приятный для ушей Громовой, — Сильно не засматривайся, а то и тебе в будку пропишут.       Шатенка обернулась. За её спиной стояла худощавая женская фигура, с виду и вовсе не похожая на подобие мальчика. Однако её склонность к дракам выдали обтесанные кровью и грязью костяшки на правой руке. От побитой частицы руки зелёные глаза метнулись по образу оппонентки в целом: чёрные спортивные штаны, бежевая футболка на два размера больше её самой, осветленные короткие волосы цвета свежего пепла, острые черты лица, усеянные мелкими и яркими веснушками. Довольно привлекательная личность.       — Кстати, трюки ахуенные были. Я оценила, — резко переводит тему на более благоприятную для них двоих. Впрочем, говорить о любимом хобби в жизни было гораздо приятнее, нежели наблюдать кровопролитный бой озверевших девушек, — Профессионально занимаешься или самоучка?       — За трюки спасибо, — кивает с поджатыми губами, — Вообще сама, если не считать видосы с Интернета.       — Прикол. А давно катаешь? — короткостриженная особа тыкает носом в воздухе, указывая на доску в руках Громовой.       — Лет с девяти, наверное, — она подводит мысленные расчёты, пытаясь вспомнить точный временной промежуток, во время которого без перерыва занималась скейтбордингом, — Суммарно тринадцать лет.       — Я примерно столько же танцами занимаюсь, — снова кивает в качестве одобрения на слова светловолосой.       В одно мгновение татуированная рука танцора вытягивается вперёд в непонятном для Сони жесте. Либо будущая одноклассница хочет выразить уважение за спортивный образ жизни, либо познакомиться. Очевидно, первое уже было сделано. Осталось второе.       — Рони.       — Соня.       — Погнали присядем? — Вербицкая демонстрирует белозубую улыбку, параллельно этому кивает в сторону деревянной качели, которая тоже за короткий промежуток времени будто побывала в аду, — Хочу послушать чё-нибудь про твоё хобби.       — Не вопрос.       Наверное, Громовой изрядно повезло столкнуться с девушкой посреди очередной потасовки. Помимо того, что она оказалась приятным собеседником и слушателем неудачных падений со скейтборда, она также уберегла её от сломанных рёбер. Как выяснилось позже из их диалога, на шатенку уже точили клыки, медленно потирали кулаки и готовились сразиться с ней. Благо, всё обошлось.       Временно.       Пока шатенка воодушевленно рассказывала о каждой росписи известных скейтбордистов на её доске, границу пересекла другая участница проекта. Она сразу дала о себе знать разъяренным девицам, начав знакомство с грубой брани и крепко сжатых кулаков.       Снова драка. Снова крики. Снова кровь.       По причине невыносимой сухости в глотке короткостриженная временно покидает компанию Громовой, обещая вернуться в течение пяти минут и продолжить их знакомство. Соня же, в полном ожидании приятной собеседницы, и вовсе не заметила, как её место заняла другая девушка.       Грязная. В порванной футболке, что до некоторого момента была светлой и без противных пятен пыли. Измученная. Обессиленная.       По правую руку от Сони слышатся истощенные и хриплые стоны боли. Обескураженная алкоголем и, по всей видимости, чем-то покрепче шатенка с объёмным каре скрутилась калачиком на подвесной качеле, прикрывая лицо грязными руками. Оставить её незамеченной или бросить на произвол судьбы было невозможно – Соня не до такой степени животное. Ну, может быть, от части.       — Ты как? Нормально всё? — глупые вопросы, на которые не поступило конструктивных ответов. Она осторожно кладёт ладонь на чужое плечо, пытаясь встряхнуть измученную девушку рядом. Бесполезно.       Внезапно огромная устрашающая тень накрыла двух шатенок, словно чёрное шёлковое полотно. Поднять глаза вверх было не так страшно, как это казалось. Больше всего ужас Громова испытала от внешнего вида той самой «тени»: точно такая же грязная одежда, точно такие же порванные футболки, точно такие же истёсанные в кровь кулаки. Видимо, смерть в виде трех габаритных девушек настигла беспощадную наркоманку.       — Вам чё? — изгибает левую бровь в вопросительном жесте, желая услышать ответ на поставленный вопрос.       — С качели встань.       — С чего бы?       — Встань. По-хорошему говорю, — личность в красной футболке, которую трудно назвать девушкой, резко и неожиданно перешла на грубость и требования.       — Я ещё раз спрашиваю: вам чё надо здесь? — наверное, если бы не предыдущая сцена драки с участием татуированной шатенки, которая в данный момент медленно перемещала голову на колени Громовой, она бы с удовольствием покинула эту компанию и вернулась к Рони. Только оставлять беззащитную девушку этим зверям нельзя. Как минимум по одному простому принципу, — Вы в курсе, что толпой на одного нельзя? Она вам чё сделала?       Наверное, защищать незнакомку, неразведав полноценно всей ситуации и корень конфликта, было неправильным. Однако более низко и омерзительно то, с каким напором и диким желанием трое девушек хотели уничтожить её. Теперь эта учесть настигла обоих. Помимо татуированной наркоманки, в их поле истребления попала и Соня.       Грубые руки резко хватают Громову за футболку в районе солнечного сплетения, стягивая с подвесной качели. Девушка в красной футболке, по всей видимости, была серьёзно настроена поубивать половину участниц проекта, часть из которых и вовсе не намеревалась с ней контактировать. Данный факт мало волновал её, потому за грубым хватом последовал удар.       Звуки приходят слоями. Хриплое, с присвистом дыхание прямо в ухо. Собственный стон, вырывающийся помимо воли. Крики толпы, что сливаются в гул в перепонках от звенящей боли.       Воздух тяжелый, им трудно дышать. Он пропитан запахом пыли, кислым потом, сладковатыми брызгами разлитого дешевого пива и резкой нотой крови. От дыхания перед лицом встает пар — холодный вечер и разгоряченные тела. В горле першит от этой смеси.       — Дохуя смелая? — сквозь зубы рычит блондинка, смывая струйку крови из носа Громовой ядовитыми слюнями, — Давай, ударь!       Мир сузился до хлюпающей под ногами грязи, до хриплого рыка в собственных ушах и до смазанного лица противника, искаженного злобой. Крики толпы, воодушевленной новой дракой, ощущались острыми кинжалами в тощей спине Громовой. Это был ад. Ад из кровавых пятен на белой футболке, рваных губ и воя сирен скорой помощи, доносившихся словно из другого мира.       Грязный кроссовок плотно упирается в выпирающий живот противницы, которая с хрустом широких костей полетела на землю. Снова возгласы удивления. Снова крики. Снова поддержка той, которая не на ту оскалилась.       — Обороты сбавь, животное, — смотря на девушку в красной футболке свысока, Соня в последний раз надавила ногой на лежачего оппонента, удаляясь к качеле. Разгонять драку было также бесполезно, как и протягивать ей руку. Она ушла молча, утирая кровь с носа тыльной стороной ладони.       Вернувшись к качели, татуированной девушки она не застала. Мельком пробежавшись взглядом по окрестностям, она краем глаза заметила, как невминяемую особу уже опускают на носилки.       Добились своего.       Ноющая боль лишает возможности полноценно дышать полной грудью. Головокружение затемняет трезвый взгляд серой пеленой, заставляя шатенку опереться локтями на колени и вцепиться узловатыми пальцами в копну волос. Сквозь зубы резко вылетают капли алой жидкости, а в глотке остаётся противный привкус металла, вызывающий рвотные позывы.       — Бля они издеваются? — риторический вопрос повисает в воздухе, когда знакомый голос раздаётся над макушкой Громовой, — А с тобой чё уже случилось?       — Решила погеройствовать.       — Пиздец, — протягивает Вербицкая, присаживаясь на корточки рядом с лужей крови, которую так старательно сплёвывала шатенка, — Оно хоть того стоило?       — Хуй знает, — стыдно. Стыдно за свою слабость и уязвимость. Стыдно за то, что не успела вовремя среагировать, а теперь приходится дышать через рот, — Девчонку на скорой увезли.       — Это я уже видела, — подытоживает, — Пошли умоешься. Выглядишь пугающе.

***

      В голове гудело, словно там поселился рой рассерженных пчел. Каждый удар сердца отдавался эхом в висках, а сухой язык казался шершавым наждаком. Веки были налиты свинцом, и приоткрыть их стоило невероятных усилий. Через отверстие в потолке пробивался тусклый свет мигающих лампочек, заставляя болезненно зажмуриться.       Постепенно, с каждой секундой, сознание возвращалось к его владелице. Первое, что она почувствовала – ужасный дискомфорт. Слишком твёрдая подушка, слишком холодно в помещении, слишком... чужая обстановка.       Попытки пошевелиться сказывались тупой болью в мышцах. С трудом повернув голову, шатенка осмотрелась. Помещение было незнакомым: обшарпанные стены, тошнотворный запах сырости, смешанный с перегаром, большое количество незнакомых людей.       Где она?       Паника медленно, но верно начинала подкрадываться. Обрывки вчерашнего вечера, как фрагменты кинопленки, мелькали в памяти: громкая музыка, зверские крики, острая боль в районе дыхательных путей, а потом – провал. Полная, беспросветная тьма.       Попытка приподняться на локтях оказалась плачевной. Под каштановой головой находилось чужое тело. Миниатюрное, но довольно широкое. Полностью чёрный образ. Приоткрытые пухлые губы, на удивление, не покалеченные грубыми ударами.       Соня попыталась вспомнить, на кого ей приспичило лечь в этой гнилой яме, чтобы чужое тело импровизировало перьевую подушку, на которой она привыкла спать дома. Имя одноклассницы напрочь растворилось в черепной коробке, однако ей удалось ухватиться за кончик трезвой мысли.       Точно. Юля.       Привстать для прихода в сознание также не удалось по причине другого тела, которое оказывало давление уже на Громову. Эту особу было бесполезно вспоминать, ведь с ней шатенке так и не удалось познакомиться. Пепельные волосы были собраны в растрепанный пучок на затылке, тёмные брови сведены к переносице, а по центру нижней губы красовался прокол. Кто она?       Думать об этом поздно.       Шум. Звон в ушах. Прозвучал удар по медной тарелке. Наверху показались женские силуэты, сквозь тусклый свет лампы напоминающие преподавателей.       Пьяные туши постепенно стали принимать сидящее положение на горе старых матрасов, устремляя взгляды на белые блики сверху. Соня наконец смогла выбраться из-под оков незнакомой блондинки, а вместе с тем – освободить Чикину от тяжести.       — Pardon, — севший голос просит прощения у Громовой, — Не сильно прижала тебя?       — Всё норм, не парься, — отмахивается, несмотря на тугую боль в районе рёбер.       Пока некоторые девушки пытались прийти в себя и осознать, что происходит в реальности, началось испытание на доверие. Задача каждой из девушек выбрать ту, которая достойна в той или иной очереди покинуть злосчастную яму, что за ночь пропиталась запахом пота и дешёвого алкоголя.       Переглянувшись со всеми, с кем это было возможно, Громова стала прикидывать примерные варианты, кто смог бы протянуть ей руку помощи, а кому – она. Подметив несколько предположений в черепной коробке, она прижалась к стене в ожидании «чуда».       Яма опустошалась с каждой минутой всё больше и больше. Все те, кому Соня могла бы оказать поддержку и помощь, давно покинули пределы замкнутого пространства. Паника подкрадывалась к глотке так незаметно и предательски, что хотелось ломиться в чёртовы стены, требуя помощи. Благо, наверху находился человек, в верности и сострадательности которого Громова убеждается уже второй раз.       — Соня, иди сюда.       Довольная улыбка мгновенно заблестела на фактурном девичьем лице, узловатые пальцы крепко сжимали перекладины спущенной лестницы. Преодолев преграду и наконец покинув яму, она отбивает кулачок той, кто стала её спасительницей из замкнутого пространства.       Настал черёд делать свой выбор.       Оценивающий взгляд буравит души оставшихся девочек. За её спиной была большая часть участниц, поэтому выбор был не велик. Исходить из теории более плотного знакомства было невозможно, ведь позади находились те, с кем Громова успела наладить хоть какие-то связи. Пришлось озвучивать имя той, кто более менее симпатизировала и вызывала расширение зрачков в зелёных глазах.       — Мишель, верно? — уточняет имя девушки в фиолетовой футболке, на что та лишь положительно кивает, — Пойдём со мной.       Поправляя козырек розовой кепки на затылке, девушка направляется в сторону Вербицкой, не дожидаясь Гаджиевой. Всё-таки было куда комфортнее общаться с теми, с кем уже налажен небольшой контакт.       — Как спалось?       — Хуево, — кратко, но доступно отвечает Громова, едва усмехаясь от нахлынувшей грубости.       — Согласна.       Обсуждения минувшей ночи прервались радостью шатенки. Потерянная во время испытаний вещь наконец оказалась в её поле зрения. По всей видимости, охрана сообразила, кому принадлежит расписная доска на колёсах, и оставили её на входе в помещение.       — Родная моя, — в детской манере Соня обнимает пыльную вещицу, с которой ранее никогда не расставалась на такой долгий промежуток времени.       Словно желая вспомнить несколько трюков, забыть которые для шатенки практически невозможно, она бросила скейтборд на половицы и запрыгнула сверху. Колёсики, почувствовав давление, медленно закрутились в заданном направлении. Девушка в очередной раз ловко отрывает носки от деревяшки, прокручивая её в воздухе и аккуратно приземляясь сверху.       Резкий прилив счастья не мог продолжаться вечно. Пришли преподаватели.       — Соня, Вы находитесь в помещении. Пожалуйста, прекратите исполнение акробатических трюков, — надменный голос Татьяны быстро окатил Громову холодной водой, в связи с чем Вербицкой пришлось прервать бурные овации, а шатенке – взять доску в руки.       — Pardon.       Блондинка с двойным языком моментально услышала дешёвую пародию на свое любимое слово, что заставило её улыбнуться.       Встав в кривую линию рядом со своими сумками, ученицы школы леди в очередной раз поприветствовали преподавателей. Наверное, проверка личных вещей могла бы обойтись и без них, но три спустившихся с небес ангела были здесь по другой причине.       Анализ пережитого вечера.       Проходиться по каждой из девушек было бессмысленно, особенно под эффектом отрезвления организма. Пары алкоголя не до конца покинули тела, потому учителя пересказали вчерашний вечер кратко, но с акцентом на важных деталях. Одна из таких – внешний вид Громовой.       — Соня, что с Вашим лицом? — щенячий взгляд Марии Третьяковой пронзил девичью душу. Ей пришлось прокашляться и несколько раз столкнуться взглядом не только с другими преподавателями, но и с Афанасьевой, которая нанесла тяжкие телесные повреждения.       — Пустяки.       — До свадьбы заживёт, — севший голос Киры над ухом заставил улыбнуться.       Если сломанный нос можно было бы считать «пустяком», Громова бы не стала подавлять внутреннюю ненависть к девушке в красной футболке. Более того, она стала чаще замечать её косые взгляды на себе, за которые Настя уж точно получит по заслугам. Появление горбинки и перемотанный нос Сони не останутся без внимания.

***

      — Соня, — церемония вручения символических брошей подходила к концу. Остались лишь несколько девушек, до кого не дошла очередь рассказать о минувшем вечере, — Обычно люди не акцентируют внимание на, как Вы выразилась, «пустяках». Однако Ваше здоровье в тот вечер было подвержено опасности. Расскажите, пожалуйста, что произошло?       Девушки замерли. В зале, где происходила церемония награждения, не слышно было даже дыхания. Все взгляды — острые, оценивающие, колючие — были прикованы к ней. К Соне.       Лаура Альбертовна, женщина с взглядом старого волка, кивнула ей, и этот кивок срезал последние нити, связывавшие Громову с равновесием. Пришло время рассказа.       — Я защищала какую-то девчонку, — начала она и голос предательски начал растворяться в глотке. Снова кашляет. Снова краснеет по неизвестным причинам. Видимо, боится остаться без помощи, — Потому что гасить толпой одного – это неправильно. Всему есть свой предел.       — Я так понимаю, Вы защищали Виолетту. Верно?       Начался мозговой штурм. Громова в очередной раз копается в архивах, словно старый библиотекарь в своей обитель, пытаясь вспомнить образ той, которой до последнего момента сохраняла жизнь. Однако среди тех, кто сидел по две стороны от неё, не было татуированной девы с густым каштановым каре. Ни одну из них не зовут именем фиолетового цветка.       — Не знаю, — резко пожимает плечами, — Не помню её имени.       — Хорошо, — продолжала Лаура Альбертовна, — Вы защищали Виолетту не самым подобающим способом. Бить девушку ногой в живот – это самое низкое, что можно было сделать.       В зале прошел шепоток. Брови поползли вверх. Ладони предательски покрылись мелкими крупицами пота. По спине пробежался табун мурашек. Сейчас скажут, что она пробила дно всех предыдущих историй. Что она не достойна серебряной броши. Что ей нет места в проекте.       — Анастасии повезло остаться со всеми внутренними органами. А как Ваш нос, Соня? — снова сделан акцент на кровавом пластыре, что небрежно стягивал переносицу Громовой.       — Врачи обработали, всё супер.       — Надеемся, что Вы больше не будете геройствовать в такой манере, — она не клялась, не давала обещаний. Только кивнула в качестве ответа, отнюдь не ручаясь за дальнейшие действия и их последствия, — Вы можете подойти к дворецкому и получить свою брошь.