дверь скрипит по-прежнему.

      Огромное помещение с высокими потолками тонуло в море света – зал сверкал, будто драгоценная шкатулка. Хрустальные люстры, напоминающие россыпь бриллиантов на нитках, горели ярче тысячи свеч. Их холодное сияние отражалось в панорамных окнах, умножая свет до невероятных объёмов.       Ближе к выходу на террасу красовался длинный стол, составленный из нескольких маленьких. Дотошно чистая скатерть была невинной – ни единой крошки, пятнышка или затяжки. Фарфоровая посуда напоминала роту солдат, выстроившихся с ювелирной точностью в одну ровную линию. Серебряные приборы и хрустальные бокалы располагались на столе с той же математической точностью.       Воздух хранил в себе целую симфонию приятных ароматов, которые вызывали неутолимое чувство голода: идеально прожаренные стейки, трюфелевый соус, пузырьки дорогого шампанского. Всё это заставляло робко сглатывать вязкую слюну, стараясь не наброситься на официантов и не упасть в голодном обмороке.       Особой рассадки на светском ужине не предусматривалось – ученицы школы леди самостоятельно выбирали для себя комфортное расположение с окружающими их людьми. Кто-то выбирал место поближе к центру, кто-то ориентировался на край, предполагая, что этот стул оставлен для учителя, кто-то и вовсе плевал на то, с кем и как придётся проводить вечер.       Большинство девушек взволновали темно-зелёные бутылки с игристым содержимым. И, к счастью или сожалению, Громова была в их числе.       — Тебе подлить, Ляля?       Хрустальная ёмкость мгновенно наполняется искрящейся жидкостью, что необъяснимой сладостью сдавливала горло. Громова не отказывается от алкоголя, как и от прозвища, озвученного Медведевой.       Впервые услышать в свой адрес, казалось бы, миловидное и второстепенное имя пришлось всего пару дней назад. Тому виной стала не внешность девушки, которая и вовсе не смахивает на подобие ребёнка или тряпичной куклы, в отличие от Сверчковой. Скорее, некоторые повадки Сони, напоминающие поведение ребёнка.       Во время воодушевленных разговоров за завтраком Громова чаще всего не принимает участие. Она лишь медленно обжигает верхнюю губу сладким чаем и смотрит исподлобья, будто не разбираясь в значениях слов, которые произносят другие девушки. Однако эта внешняя черта – вершина ледяного айсберга. Главным поводом для выдачи клише стала мягкая игрушка Сони – плюшевый барашек, без которого она физически не может уснуть.       Изначальный образ хладнокровной девушки разрушился в глазах пацанок, когда в выходной день шатенка спала дольше всех. С любопытством заглянув под койку, одноклассницы заметили мягкую игрушку, которую так крепко и сильно прижимала к себе Громова. После этого стальная маска безразличия к внешнему миру и агрессия ко всему движущемуся треснула.       Немного треснула. Они ещё не знают тех историй, после которых мнение о её высокомерии поменяется окончательно. Навсегда.       Под тихий стук тоненьких шпилек, пархающих по белоснежному кафелю, словно по шёлковой дорожке, пацанки моментально встрепянулись. Кто-то нервно теребил подол юбки при виде Поляковой, кто-то аккуратно прятал бутылку с алкоголем под стол, откладывая её на ближайшие выходные, кто-то перешептывался по поводу надменного вида преподавательницы.       Исход был у всего один. Ученицы школы леди уселись за общий стол, подготавливаясь к уроку этикета.       — Рони, ну ты чё еблом щелкаешь? — размахивает руками Громова, когда на своём месте замечает Сверчкову.       — Сори. В другой раз, — отмахивается Вербицкая.       Пассивная агрессия, вовсе не воспринимаемая всерьёз, стала нормализованной в их общении. Порой девушки могли пригрозить друг другу расправой, которой, естественно, не будет. Вербицкая слишком «дорожит» своим инструктором по катанию на скейтбординге, а Громова – хорошим собеседником в этой компании озверевших людей.       — Падай, Ляля.       Снова грубый голос. Снова хриплый шёпот.       Словно под гипнозом общепринятых правил, она усаживается между Медведевой и Чикиной, что не казалось таким омерзительным. Обе девушки были соседками по комнате, потому общих тем для разговора в случае скуки было вполне достаточно.       Монотонный голос Поляковой звучал на протяжении получаса. Рассказ о важности этикета и его правилах высасывал последние силы, а официанты, кружащие над столом, словно назойливые ястребы, создавали головокружение. До сегодняшнего светского вечера она была вполне усидчивой, но спертый воздух в помещении, духота и манерность преподавателя доказали обратное.       Единственным спасением вечера, как посчитала Соня, была черноволосая особа по правую сторону и игристое шампанское, которое так профессионально разливала Кира. Наверное, если бы не эти два аспекта, она бы давно покинула торжественный зал со словами о плохом самочувствии.       Но ведь правильно говорят: мысли материальны.       Покинуть помещение пришлось не по причине тошнотворных позывов или неимоверной усталости, которая открыто читалась в вальяжной посадке Громовой. За спиной послышался грубый голос, напоминающий мужской бас, а на плечо упала тяжёлая рука, будто вдавливающая душу девушки в самую глубину тела. Звучит предложение, вовсе не вопросительное, от которого невозможно отказаться из-за воспитанных в себе принципов.       — Пошли выйдем?       И Соня ведётся на дешёвую провокацию пьяной Афанасьевой. Медленно поднимается изо стола, оставляя салфетку на стуле, что является правилом этикета. Делает крайний глоток шампанского из собственного бокала и уже надвигается в сторону двери, что вела на терассу, как вдруг левая ладонь внезапно оказалась в оковах. Холодных. Мягких. Чужих ладонях.       — Далеко собралась? — на протяжении утомительного для Громовой вечера Вербицкая наблюдала за поведением некоторых участниц. В частности – за поведением Насти. И, наверное, было правильным решением вовремя подняться с места и остановить одноклассницу со сломанным носом.       — Настя поговорить позвала, — ложь. Очевидно, человек, находящийся в алкогольном опьянении, да ещё и с таким характером, не будет обсуждать с ней сегодняшнюю погоду днем или любимую музыку в плейлисте.       — Ты уверена, что оно тебе надо?       — Я скоро вернусь.       Выпустив руку из ледяных оков, Громова поспешила покинуть помещение.       Ночной воздух по-особенному казался свежим. Шелест зелёной листвы едва запугивал, будто нечто потустороннее с плохими намерениями перешептывалось между собой. Прохладный ветер облизывает оголенные колени шатенки, словно в попытках укратить свирепого зверя. Вдохнув полной грудью весеннюю свежесть, она направилась в сторону малоосвещенной тропинки, где её во всю ожидала Афанасьева.       Все началось с обвинения в провокации. Одно-единственное, зазубренное, как осколок стекла. Оно повисло в воздухе колючей проволокой, обвивая татуированную шею шатенки. Сначала внутри всё похолодело — странное, пустое спокойствие, будто сердце на миг остановилось, затаившись. Она не испытывала ни единой эмоции, которая могла бы продолжить конфликт самым плачевным образом.       — Ты сама подумай: мне есть смысл тебя провоцировать? — холодно. Не заинтересованно. Отстранённо, — Я тебе блять по-русски сказала: толпой человека не гасят. Всё. Какие ещё вопросы?       — Ты меня даже сейчас провоцируешь.       Холод сменился жаром. Он окатил беспощадной волной, от пяток до самой макушки. Бессильная и удушающая ярость разлилась по тонким венам, замещая кипящую кровь. Ладони стали влажными. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Ногти впились в кожу до отрезвления затуманенного разума. Но этой боли было недостаточно. Её затмевало другое — жгучее унижение, острый стыд, который моментально перерос в желание действовать. Здесь и сейчас.       — Нахуй ты суешь свой нос, куда тебя не просят? Ты не до конца вкуриваешь мой характер?       Следующая реплика прозвучала уже сквозь густой туман в голове. Слова теряли смысл, оставался только насмешливый и ядовитый тон. Разум отключался, оставался только несокрушимый животный инстинкт. Всё сузилось до одной точки: до сжатых челюстей Насти, до её указательного пальца, тычущего в грудь Громовой.       — Нормально разговаривай, — чужая рука была мгновенно отдернута в сторону. Шатенка не любила, когда её личное пространство нарушалось прикосновениями. Особенно со стороны таких людей – озверевших, невминяемых и чересчур наглых, — Я тебя не трогаю.       Но жест соблюдения субординации и личных границ не был воспринят адекватно. В ту же секунду хрупкое тело, по сравнению с Афанасьевой, было откинуто в сторону за плечи. Теми же грубыми, холодными и зверскими лапами.       Смысла сдерживаться больше нет. Громова не может сохранять спокойствие. Пришло время обороны.       Первый удар остаётся красным пятном на челюсти оппонентки. Стремительное облегчение и всплеск адреналина прошёлся по девичьему телу разрядом тока. Напряжение, копившееся на протяжении целой недели, наконец вырвалось наружу через ярко выраженные костяшки.       Фраза с расправой от Афанасьевой была прервана сорвавшимися с места участницами проекта. Они вырвались из помещения словно шумное торнадо – каждая пыталась словесно остановить драку. Бесполезно. Пьяная Настя не может соблюдать личные границы, а Громова уже выведена из себя.       — Тормози, Ляля! — чужие руки ловко перехватывают кулак шатенки. Холодное прикосновение к конечностям никак не отрезвляет Соню. Наоборот – заставляет рваться вперёд через широкую спину Киры, которая вовремя успела прервать драку.       — Я провоцирую? Ты на себя нахуй со стороны взгляни, чудовище!       — Чё ты сказала? — хриплый голос оппонентки, что выглядывала из-за плечей Захаровой, срывался на бешеный крик, — Ебало стяни своё!       В ярости не было удовлетворения. Была только необходимость. Необходимость ответить, когда чья-то рука предательски закрывает рот. Необходимость ударить ещё раз, когда сильные руки Медведевой сковываются за спиной в плотный замок, не позволяя и шагу ступить вперёд. Каждый блок, каждая ответная фраза — чистый импульс, призывающий к действию.       Внешний мир предстает перед шатенкой блеклыми обрывками – пелена злости окончательно затмила трезвый взгляд. Прерывистое дыхание в макушку заставляет рычать, рваться адреналину из горла. Близость с блондинкой, где нет ни миллиметра свободного пространства, – это очередной повод злиться гораздо больше, брыкаться в цепких руках, не реагируя на успокаивающие фразы одноклассниц.       «Соня, остановись. Она убьёт тебя» – Лера.       «Ляля блять, обороты сбавь. Я тоже не железная» – Кира.       «Успокойся. Не слушай её» – Рони.       Множество других голосов напротив, разобрать суть которых не удавалось. Их перебивал шёпот стоящих рядом девушек, а также яростный крик Афанасьевой с очередным потоком оскорблений в адрес Громовой.       На самом дне кипящего котла злости оставалась крошечная крупица осознания. Быть может, действительно стоит отступить? Дать слабину и наконец показаться мудрее?       — Угомонилась? — грубый голос Медведевой заставляет вернуться в реальность и почувствовать привкус напряжения в воздухе.       — Да.       Ложь.       Как только блондинка ослабила хватку, а затем и вовсе высвободила одноклассницу из грубых объятий, правда всплыла на поверхность, словно подводная лодка. Настя, которую тоже по ошибке посчитали уравновешенной, словно спущенный с цепи цербер налетела на шатенку.       Вместо привычного применения физической силы в ход полетели вещи. Здесь ни одна девушка больше не в силах удерживать Соню – достаться может каждой. Не долго думая, несколько пацанок осторожно уводят объект агрессии Афанасьевой в помещение, дабы сохранить жизнь не только Громовой, но и себе.

***

      — Расскажи, что произошло вчера вечером?       Узловатые пальцы отбивают глухой ритм по подлокотнику стула. Глаза цвета дремучего леса анализируют профессиональное освещение в комнате и несколько камер, направленных на Громову.       Если говорить о сложностях проекта, то рассказы о своих эмоциях и чувствах на камеру давались труднее всего.       —... Под конец вечера ко мне подошла Настя с просьбой выйти на улицу и поговорить, — ещё в самом начале рассказала язык девушки как назло заплетался в незамысловатые узлы, будто отказываясь вдаваться в подробности прошедшего вечера, — Человек – в стельку пьяный – начинает мне выговаривать за какие-то провокации, что я лезу не в свое дело. Ясен хер, меня это разозлило.       — А почему так вышло? — режиссёр не отступал. Девушка в черном пиджаке продолжала задавать наводящие вопросы, раскрывающие тему неисчерпанного конфликта, — Ты провоцировала Настю?       — Конечно нет! — чуть выдвигается вперёд, словно пытаясь донести нужную информацию до человека как можно громче и внятнее, — Для неё любой неправильный взгляд – это провокация. Я весь вечер общалась с Кирой и Юлей, мне было по барабану на этого человека. В каком месте у меня был косой взгляд в её сторону? В какой момент я начала провоцировать? Никто в душе не ебет.       Пережитые эмоции гнева вновь ударили по вискам. Жилка на запястье стала интенсивно пульсировать, подавая первый сигнал о неконтролируемой агрессии.       — В день заезда ты защищала Виолетту, верно? — снова она. Соня положительно кивает, не до конца понимая, каким образом разговор о вчерашнем дне стал новым напоминанием о её неудачном героизме, — Настя считает, что с того момента зародился ваш конфликт, причём по твоей вине. Как ты прокомментируешь это?       Она тяжело вздохнула и на мгновение прикрыла свинцовые веки. Фрагментами кинопленки перед глазами снова вспыхнули воспоминания ужасного вечера: искривлённые тени под фонарями, сдавленный вскрик, три фигуры, сомкнувшиеся вокруг одной. Её собственный голос, сорвавшийся неожиданно даже для неё самой. Глупо. Безумно глупо.       На тот момент боль пришла не сразу. Сначала был тупой удар, короткая вспышка света перед глазами и тихий хруст, означающий лишь одно: какая-то лицевая кость сломана. Следом промелькнули другие воспоминания — привкус меди на языке, жар, обжигающий уши девушки, и оглушительная тишина.       А та девушка... Виолетта – будто растворилась в замкнутом пространстве, оставляя после себя лишь пятна липкой грязи, смешавшейся с кровью, на качели.       Каждый раз подходя к зеркалу с утра, Громова наблюдала искаженное лицо – эту новую, чужую переносицу, эти отёки, эту ассиметрию, которая теперь принадлежит ей. В эти моменты она не задумывалась о благодарности за такой смелый поступок – закрыть человека грудью, сверкая в железных доспехах перед тремя габаритными девушками. Она думала о цене. Цене этого поступка. Цене сломанного носа.       Ради чего? Ради дальнейших последствий и скандалов, из-за которых Громова рискует собственным местом в проекте? Ради утренней рутины с множеством мазей и грязных бинтов? Ради какой-то Виолетты, которую она толком не видела? Она сломала своё лицо ради призрака, который даже не оглянулся.       — Настя права: конфликт начался с того момента, — спустя некоторое время, Громова наконец стала рассуждать вслух, — Своей вины я в этом не вижу. Я заступалась за человека, который должен был выйти один против троих невминяемых баб. Виновата я только в том, что не подумала заранее, какой ценой мне придётся расплачиваться за эту хуйню.       — Жалеешь ли ты о своём поступке?       Геройство кончилось там, на огражденной площадке для знакомства участниц проекта, вместе с хрустом её носа. Осталась только она. Девушка со сломанным носом и тяжёлым, каменным чувством, которое было гораздо больнее любого перелома.       — Нет, я не жалею, — на одном дыхании произносит Громова, устремляя взгляд в пол, — Но, наверное, оно того не стоило.       Может, в следующий раз… В следующий раз она просто пройдёт мимо.

***

      Массивное здание из светлого кирпича встретило учениц школы леди тошнотворной яркостью. Слишком раздражающие лучи палящего солнца. Слишком белые фартуки у девчонок, выстроившихся в ряд на школьной линейке. Слишком монотонный голос так называемого директора, которая с лукавой улыбкой приветствовала пятнадцать девушек в серой форме.       С особым интересом и пристрастием к учёбе вникать в слова женщины средних лет не пришлось. Спасением от скуки и невыносимой жары стала она. Вербицкая.       Светловолосая не только скрашивала скучное времяпровождение на школьной линейки, но также и впустила одноклассницу под небольшое укрытие. Обе девушки стояли под пиджаком Рони, пытаясь не расплавиться под лучами яркого солнца. Наверное, в реальном учебном заведении они бы давно получили выговор за неподобающий вид и незаинтересованность. Однако это мало кого волновало. Более того, всё внимание было приковано к другой личности.       — Виолетта Малышенко!       Визги. Аплодисменты. Крики.       В недоумении Громова стала прислушиваться к разговорам одноклассниц, которые явно обсуждали услышанную от директора информацию. Сквозь диалог Захаровой и Гаджиевой всё встало на свои места – Малышенко вернулась из больницы.       — Она чё из мёртвых восстала? — Соня с нахмуренными бровями наблюдала, как женский силуэт в серой форме с розовым окаймлением приближается к ним.       — Да она и не умирала... вроде, — с сомнением бормочет Рони, точно также рассматривая одноклассницу, только через плечо Громовой.       Ни кого не приветствуя, ни с кем не обмениваясь репликами, никому не отвечая на грубость, Виолетта заняла место среди своих. По причине того, что девушка встала рядом с Вербицкой, с краю, Соне удалось немного разглядеть её внешность.       Всё те же густые каштановые волосы, обстриженные ровно по линии мочки уха. Исписанное татуировками лицо, напоминающее холст злого творца, которому не понравилась новая картина, и он решил небрежно перечеркнуть собственное творение кистью. Опустошенный взгляд тёмных глаз, направленный исключительно на директора незнакомой школы.       Неужели это та, ради которой Соня пожертвовала своим здоровьем: как моральным, так и физическим?       Звонок. Оглушительный. Громкий. Назойливый.       Началось распределение по классам, в которых будут проходить испытания по борьбе с детскими травмами. Это стало причиной оторвать взгляд от Малышенко и переглянуться с Вербицкой, осознавая одну простую вещь: в данный момент придётся разлучиться.       — Итак, «Б» класс..., — сердце непроизвольно уходит в пятки, вынуждая нервно теребить прокол на губе. С минуты на минуту директор начнёт перечислять список класса. И Громовой искренне не хотелось оказаться в числе тех, с кем на данный момент находится в напряжённых взаимоотношениях, — Кира Медведева, Ангелина Новосёлова, Кристина Захарова, Виолетта Малышенко, Идея Сверчкова и Софья Громова.       Блядство.       Напоследок отбивая кулачок Рони, что означает пожелание удачи друг другу, шатенка направилась вслед за своими одноклассницами. Реальными одноклассницами сегодняшнего испытания.       — Ну и состав у нас, — незнакомый голос бьёт по ушным перепонкам. Соня не оборачивается, ведь примерно догадывается, кто идёт позади.       — Это ещё вполне адекватный, — в разговор встревает Ангелина, отвечая на вопрос, что повис в воздухе.       — А с твоим носом что, Пиноккио? — по всей видимости, оба вопроса были адресованы Громовой. Если первый получилось оставить без ответа, то со вторым провернуть такую же авантюру не получится.       — Сломали за кривой базар.       Вдаваться в подробности на пути в кабинет было бессмысленно. К тому же, шатенка не горела желанием выступать в глазах Малышенко рыцарем в золотых доспехах. Пускай продолжает размышлять на тему первого дня и думать, что за неё никто не вступился. Думать, что её выходки не сказались плачевно на других девушках.       В своём родном городе, начиная со средней школы, Громова постоянно сидела за второй партой. Учителя боялись усаживать неугомонную девушку на последние парты, ведь на них меньше всего видно, чем занимается ребёнок. Однако концепция сломалась с прибытием в школу для испытания: «Соня Громова, твоя третья парта второго ряда».       Урок литературы.       Будучи подростком, шатенка неоднократно прогуливала этот предмет за углом учебного заведения, ошиваясь с аморальной компанией и придумывая, кого прижать за стенами школы в этот раз. Нельзя сказать, что она не любила искусство или пренебрежительно относилась к самой литературе. Напротив – Громова ценила отечественную литературу, даже разбиралась в некоторых произведениях и с лёгкостью могла пересказать содержание. Виной многочисленным прогулам стал не только образ жизни, но и противный голос учительницы – Ирины Сергеевны. Женщина слишком скучно рассказывала биографии писателей, слишком нудно читала краткие содержания произведений, слишком заумно объясняла главные азы предмета.       В надежде на то, что урок литературы в данной школе пройдёт с удовольствием и особым интересом, Соня затаила дыхание при виде преподавателя.       Серьёзная женщина с короткой стрижкой, в некой своеобразной форме, стала спрашивать о произведениях, заданных для прочтения во время летних каникул. Класс тяжело вздохнул. Повисла гробовая тишина.       — Соня, кто написал «Война и мир»?       — Толстой, — отвлекаясь от рисования в выданной тетради, спокойно отвечает девушка.       — А имя, отчество Толстого можешь назвать?       — Лев Николаевич, — шатенка только разомкнула губы для ответа, как девушка с первой парты резко и бесцеремонно перебила её, — Стыдно не знать.       Ошеломление. Непонимание.       От услышанного Громова даже опустила гелевую ручку на парту, устремляя недовольный взгляд на блондинку с её ряда. Челюсть стала передвигаться из стороны в сторону, а кончик языка был специально прикусан до привкуса металла. Всё это делалось для того, чтобы не сорваться на провокации подставных учеников.       Благо, одноклассницы вставали горой за своих. По крайней мере, эту ношу на себя взяла Захарова.       — Нашла чем выебываться, — цедит сквозь зубы Кристина, не отрывая взгляда от клетчатой тетради, на первом листе которой вырисовывался рисунок гоночной машины, — Ты ей даже ответить не дала.       Тишина.       — Хорошо. Теперь вопрос персонально для Сони, остальные – молчат, — Лайма Викторовна, над именем которой девушки успели посмеяться несколько минут назад, не отступала от Громовой. Возможно, хотела восстановить справедливость или понять уровень знаний пацанки, — Кто написал «Тихий Дон»?       Литература – не тот предмет, на котором можно было бы унизить Соню. Однако подставные ученики заставили её засомневаться в собственных знаниях, в очередной раз перебив.       — Михаил Александрович Шолохов.       — Вы чё ахуели здесь все? — истерический смешок сорвался с пухлых губ шатенки, а руки самопроизвольно размахнулись по обеим сторонам.       — У кого там язык за зубами не держится? — Захарова снова решила заступиться за одноклассницу. Однако стоило ей только повернуться на чужой голос, как подставные ученики мгновенно опустили глаза в тетради, — Сборище долбоебов.       Тяжело вздохнув, Громова приняла решение полностью не принимать участие в процессе урока, каким бы ни был любимым предмет. Она не любила, когда кто-то прерывал её монолог, не давал сказать и слова.       — Сонь, может ещё раз попробуешь? — Лайма Викторовна снова попыталась услышать правильный ответ со стороны девушки.       — Нахуй надо, — огрызнулась шатенка, — Пусть эти сосунки умничают.       Когда следующие вопросы стали адресовываться Кристине, Соня со спокойной и чистой душой смогла погрузиться в терапию – рисование. В школьные годы большинство её тетрадей либо сжигалось за углом школы в знойном январе, либо были исписаны различными граффити и незамысловатыми рисунками, имеющими отдельное название в истории художников. Только творчество Громовой не оценивалось положительно со стороны учителей. К счастью, это её мало тревожило.       Штрих за штрихом. Линия за линией. Чёрная паста гелевой ручки поддавалась давлению узловатых пальцев, вычерчивая на бумаге английское слово по буквам. У каждой была своя тень, своя резкость линий, своя частичка души, вложенная Соней. Граффити могло бы получиться довольно привлекательным и подходящим эскизом для новой татуировки, если бы не вмешательство подставного ученика с первого ряда.       Мальчишка посчитал нужным показать свой характер, кидая в голову Громовой плотно смятый шарик из бумаги. Не стерпев унижения, она обернулась, замечая на себе надменный взгляд темноволосого юноши.       — Тебе чё, руки оторвать? — не реагирует. Молча отворачивает к окну, будто всего происходящего и вовсе не было.       Соня отнекивается от вопросительного взгляда Киры, которая обернулась на грубый тон одноклассницы. Жаловаться, якобы её обижают, было глупо. Она и сама может за себя постоять, если человек перейдёт границы дозволенного.       Однако Малышенко, сидящая за спиной шатенки, посчитала нужным отомстить, хоть её и не просили. Она точно также смяла листок бумаги в объёмный шарик и резко швырнула в голову мальчика, не говоря ни слова. Когда тот соизволил повернуться, татуированная особа передразнила его средним пальцем, кивая с приподнятыми бровями.       По большей части этот поступок, о котором Соня так и не узнает, не является глобальной местью. Скорее, Виолетта попросту заскучала на нудном для неё уроке, потому нашла идеальный способ развлечься. Правда, он быстро наскучил ей: тетрадные листы были на половину выдернуты из зелёной обложки, а подставной ученик перестал реагировать на «буллинг». Пришло время пристать к другому человеку, и выбор здесь совсем не велик.       — Чё рисуешь? — она осторожно выглядывает из-за плеча Громовой, пытаясь получше рассмотреть каракули в её тетради.       Сначала Соня не горела желанием демонстрировать свои навыки в рисовании. Пускай граффити и самое лучшее, что у неё получается, она не хотела контактировать с Малышенко. По всей видимости, отголоски первой встречи давали о себе знать.       — Ну покажи, — конючит девушка за спиной, — Тебе жалко что-ли?       Сопротивление бесполезно.       Одним движением руки Громова передвигает тоненькую тетрадь в клетку на другую половину парты, демонстрируя свой шедевр. Единственным неправильным штрихом стала линия на последней букве в слове purgatory, и теперь английская «Y» была похожа на «X». За это стоило бы уделить внимание темноволосому мальчишке, что кинул смятый лист бумаги в самый ответственный момент.       — Круть, — воодушевленно комментирует Виолетта, — Ты за граффити шаришь?       — Не только, — не поворачивается. Говорит так безвкусно и не заинтересованно, что давно могло бы изнурить собеседника. Любого другого, но не Малышенко, — Ещё на скейте катаю.       — Внатуре? — Соня положительно кивает, хмыкая, — Ништяк. А меня научишь?       Подавая заявку в проект для исправления аморального образа жизни и проработки детских травм, шатенка не планировала преподавать самостоятельно, особенно любимое дело. Ещё в первые дни обучения она не позволяла одноклассницам трогать её доску, ведь «обычный кусок дерева», по их мнению, был для неё настоящим талисманом. И дело вовсе не в росписях известных скейтбордистов и любимых исполнителей Сони.       Однако в числе тех, кому запрещено было прикасаться к доске, Вербицкая стала исключением. Её щенячий взгляд, подкрепляемый жалобным голосом в слове «пожалуйста» стал последней каплей. И вот спустя неделю обучения в школе пацанок Рони научилась не только контролировать некоторые эмоции и речь, но и профессионально падать со скейтборда.       Но почему же в список исключения нельзя внести Виолетту?       Всё очень просто.       Громова не горела желанием контактировать с ней чаще. Несмотря на стремление к сплочению коллектива, она готова пойти против всех, лишь бы не видеть в своём окружении Малышенко.       Первый день оставил терпкий осадок в груди. На языке. На носу.       — Нет, — отрезает так холодно и резко, что Малышенко даже опешила от услышанного отказа, — Не в этой жизни.