дверь скрипит по-прежнему.

      Утро началось не с раздражающего звонка будильника, не с ароматного запаха свежесваренного кофе, не с указаний Даши встать как можно скорее. Оно началось с противного голоса, доносящегося с улицы, и жалкой пародии на Амину, которую распознали все.       Дожёвывая небольшой сендвич и запивая его персиковым йогуртом, Соня поднялась из-за стола, не желая подвергаться внегласному правилу в школе леди: «Кто последний встанет из-за стола, тот и моет посуду». Данная участь вот уже второй раз за неделю настигла Малышенко.       — Девчонки, завтракайте и идите на задний двор. К вам гости приехали, — Даша вовремя осведомляет недоумевающих девочек, которые задавались вопросом о неизвестном и дотошно противном голосе со двора. — Переодеваться не обязательно.       — Кайф. Пойду хоть зубы почищу, — сонно потирая горящие от переутомления прошлой ночью глаза, Громова стала подниматься на второй этаж.       — Я с тобой, — Вербицкая, прекрасно зная о фобии одноклассницы, мгновенно бежит вслед за ней по лестнице, параллельно этому начиная очередной рассказ о своём странном сне.       Медленное пережёвывание пищи, грохот стеклянных кружек и столовых приборов давно стих, звонкий смех участниц проекта распределился по всем комнатам двухэтажного дома. По всем, кроме кухни. В ней царила тишина, нарушаемая монотонным шумом воды из-под крана и скрипом тарелок от татуированных рук.       Заранее завязав небрежный пучок на затылке из небольшого количества волос, Виолетта с отвращением косилась на гору жирных тарелок и стаканов, которые ей ещё мыть и мыть.       «Кто последний встал из-за стола, тот и моет посуду» — идиотское правило. Как будто у взрослых девушек, приехавших на проект за изменениями и проработкой травм, нет дел поважнее.       Мысли в черепной коробке были спутанными и несвязными в связи с ранним пробуждением против воли Малышенко. Время за мытьем посуды тянулось так медленно и мучительно, что хотелось попросту перепить белоснежные блюдца вместе с кружками, дабы избавить себя от этой участи.       — Смотри, не сотри пальцы до костей, — раздался сзади спокойный, чуть хрипловатый голос.       Распознать голос вслепую не удалось. Пришлось обернуться. За её спиной, буквально в считанных метрах, стояла Кристина с двумя алыми яблоками в руках. Несмотря на ранний подъем, она выглядела довольно бодро и свежо. Впрочем, как и в обычные дни, если вечер не завершался шумной тусовкой на территории школы.       — Уж постараюсь, — на одном дыхании парирует Малышенко, орудуя мягкой губкой с моющим средством, — Ты проконтролировать пришла?       — Пришла убить время перед испытанием. Одни рожи свои штукатурят, другие зубы чистят. Скукота, — без единой нотки злобы выдала Захарова, с каждым словом подходя ближе к однокласснице. Она положила второе яблоко на стол, в свободном от посуды месте, чтобы Малышенко смогла заметить фрукт, — Угощайся. Это для кислинки в жизни. Тебе же её сейчас так не хватает.       — Если бы, блять, — Виолетта не смогла сдержать грустную ухмылку. В диалоге с Крис она старалась не отрывать взгляда от посуды, дабы не создавать зрительный контакт с одноклассницей, что заводится с полуоборота, — Я уже по горло в лимонной кислоте.       — Да ладно тебе, — несмотря на принципы и желание придерживаться данного правила без нарушений, Кристина не смогла удержаться. Она взяла сухое полотенце из шкафчика снизу, дожидаясь мокрых тарелок с рук Виолетты и протирая их с ещё более противным скрипом, — Помыть посуду за пятнадцать рыл – это не значит купаться в кислоте.       — Да я не об этом.       Малышенко тревожили абсолютно другие вещи. Даже детские травмы не были способны выбить из неё желание общаться с людьми, дарить людям улыбки и радость, как недавняя ситуация в стенах учебного заведения.       — А о чём тогда? — хмурится Захарова, изредка поглядывая на татуированную особу рядом с собой.       Над ответом на поставленный вопрос Виолетта задумалась. С одной стороны, поделиться переживаниями, рассказать суть своей скрытой грусти, узнать нечто новое и удивительное было неплохим вариантом. Но у медали всегда есть обратная сторона. Если девушка всё-таки осмелится рассказать о недавних событиях, которые выбили её из колеи, то где гарантии, что об этом не узнают остальные? Какова вероятность, что Кристине можно доверять?       Никакая. Малышенко порой не доверяет самой себе.       — Ты с Соней хорошо общаешься?       — С Лялей? — уточняет Захарова, словно на проекте есть другие девушки с точно таким же именем. Завидев положительный кивок, она продолжила, — «Общаемся» громко сказано. Мы больше шутим вместе, угараем в перерывах. А так мы друг друга близко не знаем.       Ответ Захаровой не порадовал Виолетту. Нужно было копать глубже.       — Ладно. А первый день ты хорошо помнишь?       Она ориентировалась по тем датам, когда отсутствовала в школе из-за здоровья. И из всех пропущенных дней первый был самым оптимальным для того, чтобы Громова получила перелом носа.       — Вилка, я не помню, что я вчера ела, а ты у меня про первый день спрашиваешь, — ответ Кристины снова стал провальным. Это не то, что хотелось бы услышать Виолетте. Однако она не теряла надежд докопаться до правды, которая на протяжении всей ночи терзала её душу, — Хотя некоторые моменты помню. Что конкретно тебя интересует?       — Соня, — после неполного ответа на вопрос она получает недоумевающий взгляд Кристины. Девушка ненароком стала подозревать татуированную в неких наклонностях, пока не услышала продолжение, — Она была со мной в тот вечер?       Захарова стала копошиться в памяти, в обломках первой встречи девушек, в плачевных последствиях. Она не знала всей ситуации досконально, ведь на тот момент её местоположение было возле барной стойки, рядом с Кирой. Однако воодушевлённые рассказы других девушек помогли сложить небольшой пазл в голове, картинку которого было необходимо озвучить Виолетте.       — Она была не с тобой. Она была за тебя. Ты чё, вообще ничего не помнишь? — шатенка отрицательно помотала головой, впервые за долгое время взглянув на Кристину. В тёмных глазах плещется сожаление и лёгкая грусть, которая будет оправдана только после объяснений одноклассницы. — Если бы не Ляля, тебя бы досмерти запинали. Она против троих встала, покачала права, за что в ебучку выхватила. А тебя врачи подобрали.       — И всё?       — Чё «всё»? — когда гора грязной посуды испарилась на глазах, русоволосая отбросила влажное полотенце в сторону, принимаясь за яблоко. Мягкий хруст прорезал тишину в просторной кухне. — Вилка, очнись. Ляля тебе в натуре жизнь спасла. Если бы не она, мы бы тебя всем составом отпевали. Ты ей за это ноги целовать должна, если вообще жить хочешь.       Непонимание бьёт холодной дрожью по татуированному телу. Неужели та, с виду хрупкая девушка, встала против трёх других, чтобы защитить совсем незнакомого ей человека? Зачем? Почему?       В черепной коробке раздался ужасающий шум из запутанных мыслей и вопросов, ответов на которые Виолетта, похоже, не узнает никогда. Громова не то чтобы не хочет взаимодействовать с ней. Она открыто избегает её, прячется в компании Вербицкой, Медведевой или Захаровой, отмахивается важными делами, которых и вовсе нет. И это громкий звоночек для Малышенко: её недолюбливают.       — Ладно. Спасибо, — вытирая сморщенные от воды руки полотенцем, она принялась уничтожать спелый фрукт, вежливо приподнесённый Кристиной.       — За яблоко? Забей, их в ящике в подсобке дохуя валяется. Хоть консервируй, — та ответила с лёгкой улыбкой, разворачиваясь к выходу.       — И за него тоже.       Дверь на кухню мягко закрылась. Виолетта осталась одна, но чувство раздражения испарилось. Его сменило недопонимание и неопределённого рода тоска. Она выключила подсветку над раковиной и вышла из кухни, ещё раз хрустнув кисло-сладкой мякотью.       Личное время закончилось. Настал момент испытания, о котором не каждая догадывалась.       Выстроенный с ювелирной точностью ряд пластиковых стульев стоял на мягком зелёном газоне в ожидании участниц проекта. Неумытые, невыспавшиеся, не до конца собранные девушки вышли на улицу в шёлковых розовых пижамах. Они напоминали отряд отважных солдат, готовых драться не на жизнь, а на смерть. Единственной отличительной чертой от беспощадных и грубых военнослужащих был только розовый цвет на полосатой пижаме. Впрочем, это мало важно, ведь схожестей гораздо больше.       Импровизированная сцена из деревянных половиц и красных штор привлекла внимание учениц школы леди. Рассевшись на заготовленных местах в своеобразном порядке, девушки с особым интересом уставились на объект, в котором и должно было происходить некое провокационное действие.       Не ошибочное мнение.       На сцене через определённый промежуток времени появлялись клоуны с разными отличительными чертами, которые тонко намекали на ту или иную девушку. Каждое неправильное слово постановочных людей сопровождалось дракой. Некоторые срывались с места, словно голодные гиены, нападая на актёров с плотно сжатыми кулаками и возгласами грубой брани.       Для кого-то это испытание было даже забавным. Некоторым девушкам удалось обойти провокации стороной, лукаво улыбнуться в лицо клоуну и продолжить проверку на нервозность, не жертвуя собственным местом в проекте. И Громова искренне надеялась находиться в их числе. Пару минут она общалась с Рони, высмеивая глупый окрас актёров и их неумение соблюдать субординацию. Некоторое время Соня слушала рассказ Киры о том, как в детстве в её детский дом приехал цирк, представление которого для Медведевой закончилось плачевно.       И это был лучший способ отвлечься.       Временно. Всё временно.       — Я ненавижу вас всех! Будьте прокляты, щенки ебаные!       На сцене показался новый актёр с базовым окрасом лица и одеждой. Ничем не примечательный внешний вид и грубая фраза не давали наводок ни одной из девушек. Каждая задавалась вопросом: кого пародируют в данный момент? Минута разгадки наступила быстро – из-за спины молодой мужчина достал плюшевую игрушку молочного оттенка. Маленькие четыре копытца. Миниатюрные рожки. Кудрявая густая шерсть.       Барашек. Любимая игрушка Громовой, связанная с одним из болезненных воспоминаний далёкого прошлого.       — Ляля, — вполголоса озвучивает правильный ответ Захарова, сидя через пару стульев от Сони.       Холодная и пассивная злость от увиденного не сопровождается криком. Рано. Слишком рано. Ещё до начала словесных провокаций в грудной клетке зародилось ощущение, будто изнутри выкачали весь воздух, заставляя лёгкие сузиться в размерах. Свинцовая плита упала на солнечное сплетение Громовой, перекрывая кислород и возможность говорить, когда за неё это начал делать актёр.       — Узнаешь? — когда молодой мужчина стал трясти мягкой игрушкой перед лицом девушки, та не особо поддалась на провокацию. С ней это происходит не в первый раз, — А кто подарил, помнишь?       Электрический разряд в несколько сотен вольт пробивает женскую грудь. Он бьёт ровно туда же, куда и свалилась свинцовая плита – в солнечное сплетение, заставляя мышцы живота непроизвольно напрячься. Громова играет желваками, стискивает челюсти до ощутимого скрипа зубов, теребит чёрный циркуляр на губе, тем самым стараясь успокоить себя.       — Интересно получается: братик тебе игрушки дарит, а на следующий день ты его убиваешь, — удар. Не настоящий, но ощутимый в глубине истерзанной души. Он глухой. Тупой. Дотошно болезненный. Настолько болезненный, что глаза Громовой впервые за несколько недель на проекте стали мокрыми, — Это же ты его убила! За двадцать один год так и не образумилась?       Мир вокруг кардинально теряет чёткость: перешептывания одноклассниц и собственные всхлипы приглушаются, как будто кто-то за спиной специально натолкал в её уши побольше ваты. В голове зарождается низкий шум. Глухой звук. Звук бьющейся в венах крови.       Внутренний голос, обычно останавливающий от неприятных действий, моментально замолк. Тишина. Соня осталась наедине с головной болью, тяжестью в груди и детской травмой, облик которой стоял прямо перед ней.       — Я никого не убивала, — её голос практически сел, остались только хриплые звуки и мольба о пощаде.       Чужие холодные руки с двух сторон сдерживают девушку вместо внутреннего голоса, дабы та не сорвалась с места, словно голодный зверь. Цепкие ладони Медведевой периодически сдавливают кожу в районе предплечья до отрезвляющей боли, но это мало помогает. Тонкие кончики пальцев Вербицкой осторожно поглаживают запястье правой руки, стараясь создать благоприятную обстановку для Громовой.       Бесполезно.       Человек напротив знал гораздо больше остальных. Он знал, на что и как правильно надавить. И он действовал. Беспощадно. Безжалостно. Грубо.       — А чего ты стыдишься? Ты расскажи одноклассницам, почему с мягкой игрушкой спишь. Расскажи, как таблетки под дверь толкала. Расскажи, почему боишься закрытых дверей.       Взрыв. Громкий. Шумный. Убийственный.       Нет. Громова не сорвалась с места – Кира вовремя перехватила её руки, заломав их за спиной, не давая возможности сдвинуться с места. Сердце перестаёт биться в привычном для него ритме. Оно начинает бешено стучать, как опытный барабанщик по своему музыкальному инструменту. И нестабильное сердцебиение, казалось, вот-вот проломит её рёбра. Дыхание становится рваным от собственных криков. Соня обрывками видит, как несколько широких тел забивают актёра ногами, взмахивают плотно сжатыми кулаками, вступаясь за одноклассницу. И это злит ещё больше. Она хотела сделать это всё сама.       — Пойдём отсюда, — Рони перехватывает руку одноклассницы, утаскивая её подальше от места происшествия. Настолько далеко, чтобы Громова больше не слышала этот мерзкий голос, эти упрёки в убийстве, эти насмешки над её детскими повадками, несмотря на грозный вид.       Каждая мышца девичьего тела болезненно напряжена. Челюсти продолжают сжиматься до дрожи, а в горле создаётся ощущение вязкого комка, проглотить который невозможно. В руках присутствует неконтролируемая дрожь, вызванная большим всплеском адреналина, который требует лишь одного: немедленно действовать.       Поздно. Сцена с отбитыми актёрами позади.       — Я никого не убивала, — прижимаясь к женской шее мокрым кончиком носа, Соня твердила лишь одно. Убийство не лежит на её плечах, что подтверждено всеми возможными органами. Подтверждено всеми, кроме родителей.       — Я верю, Сонь, — татуированные руки Вербицкой осторожно прикасаются к позвоночнику подруги, мягко поглаживают по макушке, пытаясь тем самым успокоить.       Выходит, конечно, слабо, однако спустя несколько минут от громкого плача остаются лишь убытки. Только тихие всхлипы и шмыганье забитым носом.       Каждой клеточкой своего тела светловолосая чувствовала, как дрожит чужое тело в её крепких объятиях. Чувствовала, как крупные капли слёз омывают её костлявую шею. И, несмотря на противный холод в районе ключиц, продолжала поглаживать Громову, едва прислонившись щекой к её каштановой макушке.       Неподалёку от себя Вербицкая замечает новый источник телесной дрожи одноклассницы. Не новый клоун, загримированный чуть иначе. Не Кристина со своими пошлыми шутками. Не Настя, которая могла бы ударить одноклассницу за её слабость. Некто другой.       Виолетта.       Когда она практически приблизилась к двум одноклассницам с желанием выразить сочувствие своей спасительнице, она получила мнимый отказ. Вербицкая вовремя остановила её, махнув рукой в сторону места, где проходило испытание, мол «не трогай её сейчас». И хотя Малышенко хотела хотя бы с помощью искреннего сострадания наладить контакт с Громовой, она ушла. Также молча. Также тихо. Также тоскливо.       И, наверное, Громовой никогда не расскажут, с каким напором и силой Виолетта наносила удары актёру, когда тот вывел Соню из привычного ей состояния холодного спокойствия. Этот поступок, ответный героизм, останется также за кадром, как и в первый день звезды пацанок.       Хорошему рыцарю не нужны золотые доспехи и овации со стороны публики.

***

      Хлопок. Громкий. Оглушительный для детских ушей и надоедливый для взрослых, которые устали бодрствовать в четвёртом часу ночи.       — Илюша пришёл! — сонный голос маленькой Сони звучит для Громова старшего настоящим мёдом для души. Её едва потемневшие и растрепанные в разные стороны волосы забавно выглядывали из-за двери, а любопытные зелёные глаза по-настоящему светились в полумраке коридора.       — Ты чё не спишь, Соф? — юноша подхватывает девчонку на руки, усаживая на изгиб локтя под её тихий, но такой приятный смех.       — Тебя жду.       Правда.       Маленькая Соня не может уснуть в одиночестве, особенно когда родители не разрешают ей включать ночник. Страх темноты и бабайки под кроватью порождал все положительные мысли в её юной голове. А избавиться от всего этого мог помочь только он. Темноволосый мальчишка с вечно избитыми костяшками и морозным запахом от улицы.       Илья относился наплевательски к запретам родителей, потому без угрызения совести включил детский ночник с тусклым жёлтым освещением, когда вошёл в комнату с младшей сестрой на руках. Снимать куртку в коридоре было опасно: в любой момент мог выйти отец и снова выгнать сына из дома. Потому Громов небрежно скинул верхнюю одежду в комнате, когда удалось усадить младшую на кровать.       — Знаешь, кого я сегодня встретила?       — Зубную фею? — воодушевленно вопит Соня, на что получает жест быть потише — Илья аккуратно прислонил указательный палец к её тонким губам.       — Лучше. Зайчика, — детская байка, в которую верит абсолютно каждый ребёнок. Правда, её должны рассказывать родители, а не старший брат, которого двое суток не было дома. — И знаешь, что он сказал?       — Что?       — Передать тебе вот это, — из-за бока чудным образом юноша вытаскивает плюшевую игрушку. Маленькие рожки, четыре коричневых копытца и белоснежная кудрявая шерсть. Барашек, — сказал, что ты очень хорошо себя ведёшь.       Большие зелёные глаза увеличиваются в размерах, когда в детских руках оказывается мягкая игрушка. Миниатюрные пальчики бережно поглаживают плюшевое животное по макушке и животу, а на пухлом лице появляется лучезарная улыбка.       И за этот маленький, но такой приятный подарок Соня благодарит не зайчика, а Илюшу. И вешается на шею не к воображаемому герою многочисленных сказок для детей, а к Илюше. И просит прочитать ей сказку не ушастого приятеля леса, а Илюшу.       Потому что Илюша — единственный важный человек в её жизни, которому не наплевать на её развитие и обыкновенные эмоции.

***

      Только вот Илюши через два дня не стало.       —... Как-то так, — Соня завершила свой душевный рассказ.       После каждого испытания ученицы школы пацанок собирались на первом этаже в просторной комнате. Пятнадцать девушек присаживались в один небрежный круг, тем самым окружая Любовь Розенберг. Она могла выслушивать их душераздирающие рассказы часами, подбирать более подходящие для каждой из них практики для проработки детских травм, и никто не отказывался от бесплатной услуги психолога.       Несколько девушек, успев зайти в помещение первыми, заняли самое удобное место в просторном зале – на бархатном сером диване. Откинув голову назад, Громова позволила Вербицкой расположиться на её плече, несмотря на пренебрежение в плане тактильности. С Рони всё было по-другому. Даже атмосфера в проекте, которая изо дня в день могла накаляться до невероятных высот.       — Я слышала, как другие девочки дразнят тебя за то, что ты спишь с мягкой игрушкой, — Розенберг подняла тему острых шуток, которые с особой периодичностью мелькают в диалогах пацанок, — Скажи: что ты чувствуешь в эти моменты? Тебе обидно или ты испытываешь злость?       Воздух в помещении постепенно становился густым для каждой из девушек. Даже для тех, кто ещё не успел или не осмелился пошутить над детской привычкой Громовой. Стыд волной окатил одноклассниц, что было заметно по притупленным взглядам в пол, по румяным щекам и тяжёлым вздохам.       — Нет, — ответ Сони прозвучал так, словно несколько девушек разом накачали успокоительными веществами. Стало действительно спокойно, — Мне не обидно, я не злюсь. У каждого разное понимание юмора, поэтому злиться и обижаться здесь глупо.       В зале школы пацанок было непривычно тихо. Обычно это время заполнялось колкостями, смешками или едким шёпотом, но сегодня воздух казался особенно плотным. Накал после душевного рассказа одной из участниц, а также переосмысление всей ситуации казались сбоем в матрице.       Шатенка делает глубокий вдох, уже подготавливая себя к приступам ноющей боли, которой не последовало. Только чистый, прохладный воздух, что доносился из приоткрытого на проветривание окна. Словно тяжёлый груз, который она вынашивала на собственных плечах, наконец покинул её, покатившись прочь.       Ей было спокойно. Взгляд зелёных глаз больше не мельтешил по углам комнаты, а руки не дрожали от безысходности.       Образовалась другая проблема. Что-то на подобие возвышающейся стены, которая отделяла Соню от других участниц проекта. Липкое, дотошно противное чувство стыда.       Стыдно за то, что большинство из них на протяжении нескольких дней смеялись над её детской игрушкой. Стыдно за то, что ни одна не удосужилась подойти к Громовой и спросить напрямую: «Почему ты спишь с игрушкой?». Стыдно за то, что они повели себя как стая тупоголовых гиен, набросившись на шатенку с глупыми шутками.       Кира, которая ещё утром громче всех подшучивала над «странностями» одноклассницы и её привычкой обнимать барашка перед сном, теперь и вовсе не знала, куда деться. Она буравила взглядом дырку в полу, желая провалиться под землю от собственного ощущения ничтожности.       Остальные девушки тоже притихли.       Крис отвела взгляд к окну, за которым просыпался загородный мирок. Ей было физически больно вспоминать, как она считала Громову недоступной для других. «Кремень», «Снежная королева», «Ставит себя выше других», «Выглядит лицемерно» – эти и другие колкие фразы теперь жгли язык, словно Захарова решила попробовать на вкус раскалённую лаву.       У этой «Снежной королевы» реальные проблемы. Похлеще некоторых.       Каждая их попытка задеть Громову, каждая колкая шутка, каждый громкий смешок теперь казались ножевыми ударами в спину человеку, который после пережитого едва стоит на ногах.       — Сонь, — начала была Захарова, но не смогла продолжить мысль. Не по причине отсутствия подходящих слов, а по причине стыда, который вовремя отогнала Громова.       — Не надо, — шатенка отрицательно мотает головой, облегченно вздыхая, — Вы же не знали. Да и шутки ваши меня не задевают. Я по-другому это всё воспринимаю: если шутят – значит, со мной комфортно.       Соня слегка повернула голову и слабо, но искренне улыбнулась. В этой улыбке не было превосходства над ними или прощения — в ней была простая свобода.       Но, как оказалось, от мягкости к произошедшему девушкам стало только хуже. Стыд заполнил пространство, вытесняя пассивную агрессию, которой питались некоторые ученицы. Весь оставшийся день никто в доме пацанок не горел желанием ругаться. Впервые за долгое время в Громовой увидели не ядовитую змею, которая в любой момент может напасть и отравить собственным ядом. В ней увидели человека, чей лучик света наконец пролился на ситуацию из далёкого прошлого, которое заставило прийти на проект.       Чувство едкого стыда смогла перебороть лишь смелость, желание выразить уважение и поддержку однокласснице. Кристина решила действовать первой. Поднявшись на выпрямленные ноги, она подошла к Громовой и вытянула руки вперёд. Для большего удобства и комфорта обоих Соня также встала и заключила примирительные объятия с Захаровой, едва улавливая суть её слов через шёпот на ухо.       — Мне очень стыдно за свои слова.       — Забей, — также шепчет Соня, укладывая подбородок на плечо одноклассницы, — Все мы люди. И все иногда ошибаемся.       — Мы же продолжим общаться? — с некой надеждой в голосе интересуется девушка, отстранившись от объятий на несколько сантиметров, дабы взглянуть в зелёные глаза, — Ну там... шутки, подколы, вся хуйня.       — Конечно, — Соня едва усмехается от услышанного.       Теперь она уверена в одном. Колких шуток по поводу её детской привычки больше не прозвучит. По крайней мере, в плохом контексте уж точно.       Но тактильное выражение сочувствия не могло завершиться на одной лишь Захаровой – в едких шутках были замешаны и другие участницы проекта. Кто-то предпочёл остаться в стороне, а кому-то было жизненно необходимо обнять Громову. Не «Снежную королеву» или «Каменную стену», а такую же чувствительную и моментами эмоциональную Соню.       Более эмпатичной среди всех была Михайлова, контактировать с которой шатенка могла только в экстренных случаях. От душираздирательной истории Сони она пустила слезу, а руки – за хрупкую девичью спину, выражая уважение за её стойкость и боевой дух к жизни. Следующей на очереди была Кира. Та без лишних слов обняла одноклассницу и улыбнулась так искренне и тепло, что стало всё понятно без слов: она больше не заденет больную тему, однако продолжит общение на волне юмора.       Заключить объятия удалось не всем в связи с желанием и потребностью. Однако среди двенадцати оставшихся девушек всего одна искренне горела желанием приблизиться к шатенке.       Виолетта.       Она стояла в стороне, пристально рассматривая одноклассницу с едва приподнятыми руками, означающими лишь одно: Малышенко хочет обняться.       — Иди сюда, — смеётся Громова, которую раньше было невозможно заставить элементарно сесть с Виолеттой за один стол.       Теперь всё иначе.       Один честный разговор изменил многое, но не в личной неприязни девушек. Соня попросту не смогла отказать при преподавателе и других участницах проекта, потому молча уткнулась в ключицу Малышенко, тяжело вздыхая. Слишком много тактильностей на сегодня. Слишком много откровений. Слишком тошно.       — Я знаю, что было в первый день, — шёпот. Вспышка воспоминаний. Переносица отдаёт тупой болью, хотя бинты и пластыри больше не требуются травмированной кости – Соня обходится аптечной мазью, — Поговорим?       — Не сейчас, — также шепчет Громова во избежание глупого разговора, который ни к чему не приведёт. Она навсегда запомнит Виолетту той, из-за которой пострадали её фактурные черты лица. Той, которая не удосужилась выразить уважение и благодарность за её поступок. Да что там благодарность — она поставила себя выше других, будто не ходила по крышке гроба, когда Громова отбивалась от трёх девушек.       Майская прохлада проникала в приоткрытое окно, смешиваясь с запахом цветущих деревьев. В этой гробовой тишине рождалось что-то новое — хрупкое уважение, которое уже невозможно было разрушить. Благодаря одному рассказу Соня смогла заполучить его, пускай и в хрупком виде. Главное — теперь её никто не посмеет кольнуть иглой в травмированное прошлое, ведь каждая знает, какой тернистый путь преодолела девушка.       Но даже в комнате разговоры о пережитом не прекращались. Наверное, это даже лучше, чем громкие ссоры и скандалы, от которых страдают абсолютно все. Стоило Громовой только разместиться на своей койке, как к ней подсела Кристина.       — Можно на барашка твоего посмотреть?       Детская, но довольно приятная просьба. На протяжении всего времени одноклассницы видели мягкую игрушку только издалека, когда фотографировали спящую Громову на телефон Даши. Теперь же Захарова, после услышанного рассказа, хотела взглянуть на игрушку вблизи и понять, чем на самом деле дорожит её приятельница.       Вытянув игрушку из-под подушки, Соня отдаёт её в руки русоволосой, надеясь на то, что её любимый барашек не пострадает. Несмотря на хорошее отношение к себе со стороны Захаровой, она по-прежнему не отменяла того факта, что Кристина довольно вспыльчивый человек. До такой степени, что в порыве её агрессии страдают все и всё, вплоть до обслуживающего персонала.       — Прикольный, — девушка на протяжении нескольких минут рассматривала плюшевую игрушку со всех сторон, будто стараясь запомнить каждую мелочь. Больше всего её привлекла блеклая верёвочка на шее барашка — пустая, без единого намёка на колокольчик или нечто иное, — А это зачем?       — На ней висел бубенчик, — Крис была права. На грязной веревочке, обмотанной вокруг шеи животного, действительно был колокольчик. — Когда я была мелкой, потеряла его где-то.       Собеседница замерла. Она будто визуализировала тот момент, когда маленькая Соня бегает по детской площадке с мягкой игрушкой и внезапно теряет хлипкий колокольчик с шеи барашка. Неужели такой серьёзной девушке действительно интересны такие мельчайшие детали?       Действительно интересны.       — Сейчас кое-что намутим. Покруче любого бубенчика, — хитро улыбнувшись, Кристина забрала барашка и потащила его к своей койке.       Наверное, Громова никогда так не нервничала, как сейчас. Её узловатые пальцы стали теребить уголки шёлковой пижамы, язык дёргал циркуляр с внутренней стороны, а глаза замечали каждое действие одноклассницы.       Открывается рюкзак. Что-то звенит. Трещит. Режет слух. Тот самый звонкий предмет больше не издаёт ни звука, а барашек едва дёргается в холодных руках.       Захарова возвращается к Соне спустя пару минут, вручая ей закастомленную игрушку. В ней явно что-то изменилось. Цвет кудрявой шерсти остался тем же, рожки всё те же маленькие треугольники, четыре копытца на месте. Но что-то всё-таки зацепило Соню в его новом внешнем виде.       Брелок.       Красная надпись «Marvel», подвешенная на маленьких железных кольцах, теперь блестела на шее плюшевой игрушки.       — Ну как тебе?       — Это... круто, — Соня закачала головой, рассматривая свою игрушку в новом обличии. — А тебе не жалко?       Она прекрасно знала, насколько сильно девушка любит эти кинофильмы. Совсем недавно, в перерыве перед испытаниями, они разговорились о любимых сериалах. Тогда Захарова и поведала про свою главную гиперфиксацию, которая подкреплялась постерами на стенах в комнате, значками с главными героями и брелоками. Этот был один из лучших, как говорила Кристина.       — Мне будет жалко, если ты его потеряешь. А так – нет. Таскай на здоровье.       По зову Гаджиевой девушка покидает компанию Громовой. Соня осталась наедине с любимой игрушкой и небольшой памятью о той, которая решила компенсировать детские убытки. Наверное, теперь это одна из самых ценных вещей для шатенки. Ценных и дорогих.