Принц Балтимора

      Нил яростно влетает в помещения для слуг. Дверь распахивается с такой силой, что петли дребезжат, а дерево с треском бьется о каменную стену при отскоке.  Разговоры мгновенно стихают. Кто-то вскрикивает. А кто-то отскакивает назад, прижимаясь к стене, когда Нил врывается в комнату. Нил не замедляет шага. Он одним быстрым взглядом охватывает всю комнату: ряды узких кроватей, придвинутых к стенам, полузаправленные постели, и горстка слуг, застывших посреди работы. Все взгляды тут же обращаются к нему. Лица бледнеют, а глаза опускаются в пол. Спины выпрямляются. Колени подгибаются, словно один лишь инстинкт велит им пасть ниц. Они напуганы. Не потому, что они сделали что-то плохое. А потому, что он принц. Потому, что он сын Натана. Нил чувствует, как на него давит этот груз — знакомый и горький. Их страх отточен до автоматизма: это страх перед властью, перед чистотой крови, перед наказанием, которое обрушивается без предупреждения. Нил позволяет этому чувству захлестнуть себя, но не отводит взгляда — его взор остается острым, беспощадным. Он изучает положение их рук и плеч — то, как держатся люди, которым нечего скрывать. Большинство из них чисты. Скованны, но невиновны. И тут его взгляд цепляется за что-то. Высокий мужчина в задних рядах напрягается на мгновение позже, чем следовало. Его плечи напрягаются, челюсть сжимается, как будто он готовится к удару, который еще не нанесён. Он недостаточно быстро склоняет голову, и недостаточно быстро отводит взгляд. Его руки дергаются по бокам, прежде чем сжимаются в кулаки, костяшки пальцев белеют. Несмотря на холод в комнате, на его висках появляются капли пота. Этот страх другой.  Он личный. Внимание Нила сужается, пока остальная часть комнаты не исчезает в ничто. Его дыхание выравнивается, и становится холодным и точным. Он поднимает одну руку и указывает — рука твердая, непоколебимая. — Ты, — произносит он. Затем он слегка сгибает два пальца и манит мужчину к себе. Мужчина колеблется. Всего лишь на мгновение — едва заметное — но Нил улавливает это. Затем мужчина делает шаг вперед, его движения скованны, а взгляд метается по комнате, лишь бы не встречаться с лицом Нила. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки и кланяется — слишком коротко и поспешно.  Нил молча изучает его. Вблизи его нервозность усиливается. Дыхание мужчины неровное. Его горло сжимается, когда он глотает. Одна нога постоянно сдвигается назад, как будто его тело уже готовится к бегству. Нил слегка наклоняет голову. — Ники, — говорит он просто. Имя повисло в воздухе. Нил ждет, пока оно уляжется, ждет реакции. В голове он тщетно пытается вспомнить фамилию — ничего. Только кровь на бинте медика. Вымученная улыбка. Проглоченная боль. — Это имя тебе о чем-нибудь говорит?  Мужчина издает короткий, резкий и фальшивый смешок. — Ваше Величество, слуг много... Нил двигается. Он хватает мужчину за волосы и резко тянет его голову вниз, достаточно сильно, чтобы вырвать из его горла вздох. Смех мгновенно замирает, сменяясь задыхающимся звуками боли и паники. Нил наклоняется ближе, его голос звучит низко и ровно: — Отвечай. Руки мужчины инстинктивно взлетают вверх, но они бесполезны против хватки Нила. — Я... он ничтожество, — выпаливает он. — Просто под хвост балуется, Ваше Величество. Из этих, из неженок. Подумал, что ему стоит напомнить о его месте.   Что-то внутри Нила замирает. Он отпускает мужчину лишь для того, чтобы тут же с силой отшвырнуть его назад, впечатав плечом в каменную стену. Звук удара эхом разносится по комнате. Несколько слуг вскрикивают; другие отворачиваются, побледнев. Нил на них не смотрит. Его предплечье придавливает горло мужчины — давление расчетливое, выверенное. — Ты не имеешь права так о нем говорить, — тихо говорит Нил. Мужчина хрипит, пальцами впиваясь в рукав Нила. — Я не... он спровоцировал... Нил снова бьет его, на этот раз сильнее, выбивая из него дух. Стена содрогается, и сверху сыплется пыль. Нил чувствует боль в костяшках пальцев, но это ему только на руку. Он подходит ближе, полностью перекрывая мужчине путь к отступлению. — Ты причинил вред человеку, который находится под моей защитой, — говорит Нил. Он не повышает голоса. И от этого становится еще хуже. — Ты думал, что никому не будет до этого дела. Мужчина сползает по стене, кашляя, и на его лице наконец-то отражается нескрываемый ужас. Нил выпрямляется и смотрит на него, как будто приговор уже вынесен. — Ты совершил большую ошибку.  Нил отпускает его. Мужчина оседает на пол бесформенной кучей, тяжело и рвано дыша, беспомощно царапая ладонями камень. Нил больше не обращает на него внимания. Какое бы наказание ни последует дальше, Нила это больше не волновало. Он выполнил свою часть. Когда он отворачивается, в комнате царит тишина. Слуги отступают в сторону, когда он проходит мимо, устремив взгляд в пол, их тела застыли от страха. Никто не говорит. Никто не смотрит. Нил тоже не смотрит на них. Его пульс все еще громко стучит в ушах, но руки теперь не дрожат — ярость утихла и взята под контроль. Он проходит через дверной проем и выходит в коридор. Эндрю уже ждет его.  Он прислонился к каменной стене, как будто стоял там все это время, одной ногой упираясь в стену, и свободно скрестив руки на груди. Его выражение лица было нечитаемым, но его глаза сразу же переместились на Нила, острые и оценивающие, отслеживая каждую деталь — осанку Нила, напряжение в его челюсти, слабый красный след на костяшках пальцев. Нил останавливается перед ним. — Всё сделано, — говорит он. Эндрю не шевелится. — И? Нил твердо встречает его взгляд. — Я сдержал свое слово.  На мгновение Эндрю просто смотрит на него. В его глазах промелькивает что-то неразборчивое — расчет, может быть, одобрение, — но его лицо остается бесстрастным. Затем он отрывается от стены. — Хорошо, — просто говорит он и пристраивается рядом с Нилом. Сначала они идут в тишине, их ботинки медленно и ровно стучат по каменному полу. Коридор тянется длинной тусклой лентой; факелы мерцают, когда они проходят мимо. Нил все еще чувствует костями отголосок удара — призрачное сопротивление камня, столкнувшегося с плотью. Руки болят — не сильно, но достаточно, чтобы напомнить ему о том, что он сделал. Эндрю все равно замечает это. — Твои костяшки, — произносит он без выражения.  Нил смотрит вниз. На двух из них образовалась тонкая царапина, а кожа разорвана до крови. Он сгибает пальцы. Они не дрожат. — Жить буду. — Хм. — Эндрю не выглядит убежденным, но не спорит. Он никогда не спорит, если уже что-то решил. — Ты не убил его. Это не вопрос. — Нет, — отвечает Нил. — Это было бы бесполезно. Они поворачивают за угол, и крыло для слуг сменяется более просторным залом. Здесь воздух другой — чище и холоднее. По залу раздается эхо шагов. В дальнем конце коридора появляются два охранника, и замедляют шаги, когда видят Нила. Один из них кланяется. — Ваше Высочество.  Нил автоматически выпрямляется, образ принца мгновенно возвращается на место — словно броня. — Мужчина в помещении для слуг, — говорит он. — Он напал на человека, находящегося под моей защитой. Охранник напрягается. — Мы задержим его. — Хорошо, — говорит Нил. — Проследите, чтобы он не сбежал.  — Он не сбежит, — обещает охранник. Они идут дальше. Нил теперь идет медленнее, его шаги стали менее резкими, но плечи по-прежнему выпрямлены, осанка прямая, и от него все еще веет авторитетом. Впереди простирается широкий зал, полированный камень отражает свет факелов тусклым золотом. После тесноты помещений для слуг зал кажется слишком открытым, и слишком уязвимым. Сделав несколько шагов, Нил не оборачиваясь, спрашивает: — Хочешь пойти к Ники? Слова эхом раздаются в тихом пространстве. Эндрю не отвечает. Нил продолжает идти еще секунду, потом еще. Он выдыхает через нос. — Хочешь, чтобы я притворился, что это я хочу его увидеть? Все еще ничего. Нил замедляет шаг и наконец оглядывается. Эндрю не идёт за ним.  Он все еще находится в нескольких шагах позади, неподвижно стоя посреди зала. Его осанка жесткая. Руки свободно висят по бокам, ладони открыты, а пальцы слегка согнуты, как будто он забыл сказать им, что делать. Его взгляд прикован к чему-то в конце коридора, чего Нил не может видеть. Полностью застывший и сосредоточенный. — Эндрю, — говорит Нил. Ответа нет. Воздух меняется. Волосы на затылке Нила встают дыбом. Он поворачивается и идет к нему, шагая тихо и осторожно. Подойдя ближе, он видит это — напряжение, застывшее на челюсти Эндрю, слабое раздувание его ноздрей при дыхании. Его взгляд не следит за его движением. Он прикован к чему-то; словно он смотрит сквозь камень, свет факелов и само время. Нил останавливается рядом с ним. — Что такое? Голос Эндрю звучит тихо и монотонно. — Ничего. Это ложь, и они оба это знают. Нил прослеживает за его взглядом по коридору. Сначала он не видит ничего необычного — только свет факелов, каменные стены и медленно движущиеся тела, которые осторожно держатся на расстоянии. Затем кто-то выходит в свет. Маленький. Слишком маленький. Нил задерживает дыхание, не понимая почему.  Она наполовину скрыта углом коридора, одно плечо прижато к стене, как будто камень — единственное, что удерживает ее на ногах. Ее шаги неровные, волочащиеся. Хромающие.  Нил прищурился, пытаясь разглядеть её лицо, но её голова была опущена, а волосы спадали вперед темной завесой. Он не может разглядеть ее выражение лица. Так же как и ее глаза. Он поворачивается к Эндрю, готовый сказать что-нибудь — что угодно — но останавливается. Эндрю не смотрит на лицо девочки. Его взгляд устремлен ниже.  Нил снова следует за ним, на этот раз медленнее, заставляя себя посмотреть внимательнее, перестать искать угрозы и начать видеть. Свет факела мерцает, и его взгляд привлекает движение: темная, влажная линия, стекающая по бледной коже, пропитывающая ткань, и капающая на пол тусклыми красными каплями. Кровь.  Она стекает по ее ногам. Эндрю двигается первым. Он не говорит ни слова, просто отходит от Нила и выходит в открытую часть зала, его ботинки ударяются о камень, издавая резкие, целеустремленные звуки. Нил следует за ним, не задумываясь, и подстраивается под его шаг; все его инстинкты начеку. Они подходят поближе, и Нил сразу узнает ее. — Элоди, — произносит он, и это имя буквально вырывается из его груди. — Боже мой, ты в порядке? Она поднимает взгляд на звук его голоса, и её глаза расширяются от испуга, словно у загнанного в угол зверька. В свете фонаря следы побоев на её лице становятся очевидными: на скуле расплываются тёмные тени синяков, а губы слегка рассечены. Она пытается поклониться. Движение неуклюжее и неуверенное — боль пронзает ее ноги, когда она наклоняется вперед. — Ваше Величество... Нил рефлекторно протягивает руку, пальцы тянутся к ее руке, чтобы не дать ей упасть, но она резко вздрагивает — её плечи дергаются, а дыхание прерывается. Он мгновенно останавливается, рука бесполезно висит в воздухе, прежде чем он отводит ее назад. — В этом нет необходимости, — быстро говорит он, теперь уже более мягко. — Ты не обязана.  Элоди с трудом выпрямляется, покачиваясь. Нил видит, что ее глаза красные, стеклянные; слезы наворачиваются на глаза, но не капают. — Что случилось? — спрашивает он. Она качает головой, коротко и резко, как будто это движение причиняет ей боль. Ее голос звучит слабо. — Мне нужно уходить. — Она сглатывает. — Простите, Ваше Величество. Она не смотрит на него, уже поворачиваясь, как будто оставаться здесь еще на секунду для нее невыносимо. — Элоди, — говорит Нил, теперь уже более резко, и это слово прорезает пространство между ними.  Она колеблется. Всего на секунду. Но этого достаточно. Эндрю встает перед ней — не настолько близко, чтобы коснуться, и не полностью блокируя ей путь, но все же создавая ощущение присутствия в поле ее зрения. Он слегка наклоняется, сгибая колени, чтобы его глаза оказались на одном уровне с ее глазами, не вызывая при этом ощущения принуждения. — Ты истекаешь кровью, — сказал Эндрю ровным, не подлежащим обсуждению тоном. Пальцы Элоди впиваются в ткань платья. Она опускает взгляд с таким видом, будто и не замечала этого — будто кровь вовсе не её. — Это ничего. — Это не так, — говорит Нил. Его голос невольно смягчается. — Ты не можешь ходить в таком состоянии.  Она снова качает головой, теперь быстрее. Ее дыхание становится неровным. — Я буду в порядке. Я просто... мне нужно уйти. Эндрю бросает взгляд на Нила. Нил кивает. — Кто это сделал? — спрашивает Эндрю. Элоди резко поворачивает к нему глаза. В них мелькает страх, явный и непосредственный. Она делает шаг назад — и шипит, боль прорывается сквозь ее самообладание. Ее колени слегка подкашиваются, и она удерживается за стену, пальцами царапая камень. — Никто, — слишком быстро отвечает она. — Пожалуйста. Я не могу...  Нил с трудом сглатывает. Он держит руки на виду, ладони открытыми — а тело повернуто в сторону, чтобы не давить на нее. — Ты не в беде, — говорит он. — Никто не будет на тебя злится. Обещаю. Ее губы дрожат. Она сжимает их, борясь с эмоциями. Но слезы все равно льются, оставляя чистые линии на грязных щеках. — Мне нужно идти, — снова повторяет она дрожащим голосом. — Если я опоздаю... Эндрю сжимает челюсти. — Ты никуда не пойдешь одна, — процедил он. Элоди напрягается. — Я не... Я могу идти.  Эндрю не спорит. Он просто перемещается, на этот раз становясь рядом с ней, достаточно близко, чтобы в случае падения он мог поймать ее, не протягивая руки. — Тогда иди, — говорит он. — С нами. Нил наблюдает, как она взвешивает ситуацию. Наблюдает, как страх борется с болью, как заученные навыки борются с явным изнеможением. Плечи Элоди начинают дрожать. — Я... — Она проводит по лицу тыльной стороной ладони, размазывая кровь и слезы. — Я хочу к своему брату. Слова звучат тихо. Отчаянно. У Нила сжимается грудь. Он заставляет себя говорить ровным, спокойным голосом, как будто это что-то, что он может исправить. — Хорошо, — произносит он. — Ладно. Где твой брат?  Она открывает рот. Но ничего не выходит. Ее дыхание прерывается. Она пытается снова, глаза бегают по коридору, то назад, то в любую сторону, только не на них. Ее дрожь усиливается, и распространяется на руки, пальцы сжимаются, как будто ей холодно. — Я... — Ее голос дрогнул. — Я не могу...  Эндрю внимательно наблюдает за ней, его взгляд острый — как лезвие. Он не перебивает ее. — Я не могу вспомнить, — шепчет Элоди. Паника заливает ее лицо, явная и нескрываемая. — Я не могу вспомнить. Я держала его... я держала его за руку, а потом... — Она энергично качает головой, как будто это может заставить воспоминания вернуться на место. — Я не помню.  Нил невольно делает шаг ближе, но останавливается, вспомнив ее вздрагивание. Он остается на месте. — Все в порядке, — быстро говорит он. — Все нормально. Ты не сделала ничего плохого. Теперь она начинает плакать по-настоящему, задыхаясь, слова сбиваются друг с другом. — Я не могу вспомнить. Я не могу вспомнить, где он. Взгляд Эндрю скользит по коридору; он уже оценивает ситуацию и просчитывает ходы, а его рука сжимается у бедра. Нил медленно вдыхает воздух. Он принимает решение. — Хорошо, — мягко произносит он. — Мы отведем тебя к брату Эндрю. — Он поднимает руку и кратко указывает на Эндрю — открытый жест, ничего резкого.  Элоди бросает на него взгляд. Она напрягается. Нил сразу же это замечает. То, как она втягивает плечи, как задерживает дыхание, как будто готовится к чему-то. Он сглатывает. — Он не страшный, — быстро говорит он, как будто может сгладить ситуацию правильными словами. Лицо Элоди говорит об обратном. Ее взгляд задерживается на неподвижности Эндрю, его резких чертах, крови на ее собственных ногах, отражающейся в его глазах. Она не подходит ближе.  Нил невольно смотрит на Эндрю. Он вспоминает, как Эндрю без колебаний наклонился к Элоди. Как он не потянулся к ней, и не толкнул ее. Он был тем, кто первым ее заметил. И он не понимал, как такой человек может быть страшным. Нил отгоняет эту мысль. Позже. Он может подумать об этом позже. Он оглядывается на Элоди. — Брат Эндрю — медик, — продолжает он. — Он может тебе помочь. Он тебе поможет. Элоди слегка качает головой. — Я не хочу его беспокоить, — говорит она, голос ее дрожит от слез. — Простите.  — Ты не побеспокоишь, — сразу же отвечает Нил. Но она уже снова съеживается, извиняясь каждой чертой своей позы, как будто это единственное, что она умеет делать. Тогда Эндрю делает шаг. Не к ней — а лишь для того, чтобы его услышали. — Не будешь, — произносит он ровным и спокойным голосом. — Он не будет против. Элоди все равно вздрагивает и снова смотрит на него. Нил замечает этот рефлекс, прежде чем она успевает его сдержать. Он делает небольшой шаг вперед, поворачиваясь так, чтобы она не чувствовала себя загнанной в угол.  — Он помогает людям, — добавляет Нил, теперь уже более спокойным тоном. — Это его работа. И он хорошо ее делает. Элоди сжимает в руках подол платья. Кровь капает на камень, и каждая капля громко звучит в тишине. Она снова шатается, едва удерживая равновесие.  — Ты ранена, — настаивает Нил. — И ты устала. Позволь нам помочь тебе. Она колеблется, глаза блестят. — Я не... Я не могу ничего дать, — шепчет она. — Я могу работать. Я могу убирать. Я просто... — Нет, — перебивает Нил, резче, чем хотел бы. Он сдерживается. — Ты нам ничего не должна. — Через секунду он добавляет: — Я могу понести тебя. Элоди смотрит на него. На этот раз по-настоящему смотрит. Ее страх не исчезает, но что-то меняется — возможно, замешательство или недоверие. Она смотрит на свои ноги, на кровь, на то, как они дрожат под ней. Нил слегка наклоняет голову. — На своей спине. Ее взгляд перемещается на Эндрю, затем снова на него. Она колеблется. — Можно я к тебе прикоснусь? — спрашивает Нил. Вопрос тяжелым грузом повисает в воздухе. Нил чувствует на себе пристальный взгляд Эндрю, и это заставляет его более внимательно следить за каждым своим движением, и каждым словом. Элоди сглатывает. Ее глаза бегают по лицу Нила, ища что-то. — Да, — наконец шепчет она. Нил медленно поворачивается и опускается, упираясь одним коленом в камень. — Хорошо.  И поворачивается к ней спиной. Элоди неуверенно делает шаг вперед, ее руки висят в воздухе, будто она не знает, куда их деть. Эндрю неподвижно стоит, ожидая. Она взбирается на него с коротким вздохом, когда её вес перемещается, и впивается пальцами в его плечи. Нил наклоняется назад — ровно настолько, чтобы зафиксировать ее ноги, осторожно выбирая место, куда можно было бы положить руки. — Скажи мне, если будет больно, — говорит он.  Она кивает, прижимаясь к его плечу. Они вместе выпрямляются. Нил выдыхает, не осознавая, что задержал дыхание. И начинает идти. Эндрю идет ровным, размеренным шагом, стараясь не отставать от них слишком сильно. Элоди слегка сжимает плечи Нила, прижавшись лбом к его затылку. Ее дыхание неровное и прерывистое. — Простите, — шепчет она, прижимаясь к нему. Нил открывает рот. — Тебе не нужно... — Назови мне его имя, — говорит Эндрю. Нил вздрогнул и замолчал. Он смотрит на профиль Эндрю, пока они идут — то, как стиснуты его челюсти и как ровно, без эмоций, звучит его голос.  Элоди качает головой, прижавшись к плечу Нила. — Я... я не знаю. — Скажи мне, — повторяет Эндрю. Тон не тот. Слишком контролируемый. Нил чувствует это в груди — это не спокойствие, а сдержанность, натянутая до предела. — Я не помню его имени, — произносит Элоди дрожащим голосом. — Он мне его никогда не говорил. Он просто... — Ее дыхание резко прерывается. Она замолкает. На мгновение слышны лишь звуки шагов по камню и тихое хриплое дыхание. Коридор впереди сужается, свет теперь становится более теплым, знакомым.  Эндрю снова подал голос: — Если я назову имя, ты поймешь, что это он?  Элоди быстро и коротко кивает. — Дрейк Спир, — резко произносит Эндрю. — Нет, — сразу отвечает она. — Это не он. — На секунду она сжимает руку. — Тот мужчина... он... я не могу читать, и он разозлился, он... — Ее дыхание снова прерывается, и слова сменяются тишиной. Они доходят до двери медпункта. Свет льется в коридор — чистый и яркий, а запах трав и антисептика перебивает железный привкус крови. Они переступают порог и входят в помещение медпункта. — Эй... — Эбби поднимает глаза и на мгновение замирает, но тут же приходит в себя. — Что случилось?  Она быстро подходит к ним, поднимая руки, и ее взгляд сразу же падает на кровь. Нил делает шаг в сторону. Это незаметно, но намеренно. Он специально поворачивается так, чтобы встать между Эбби и Элоди. Эбби не задумываясь, меняет тактику и пробует снова, но уже с другой стороны. — Хорошо, всё в порядке, милая, дай мне только... Элоди напрягается. Нил ощущает это прежде, чем видит — то, как она цепляется за него сильнее, как часто и рвано она начинает дышать, прижавшись к его плечу. Нил останавливается.  — Только попробуй сделать еще один шаг, — говорит он. Его голос звучит тихо, резко и непреклонно. Эбби останавливается на полпути, на ее лице мелькает удивление. — Ваше Величество, я просто пытаюсь помочь... За их спинами раздаются шаги. — Эндрю? Голос Аарона, резкий и испуганный, мгновенно отвлекает внимание Нила от всего остального. Он звучит испуганно. Почему он напуган? Нил поворачивается.  Аарон только что вошел через двери, его глаза широко раскрыты, и он пристально осматривает Эндрю. Его лицо бледнеет, когда он осознает происходящее — кровь, тишину, и, то, что Эндрю не шевелится. — Эндрю, — повторяет Аарон, теперь уже тише. — Что... Нил прослеживает за взглядом Аарона и снова смотрит на Эндрю. И тогда он видит это. Кровь — кровь Элоди — темным пятном размазалась по рукаву Эндрю и полосой пересекла его плечо там, где она, должно быть, задела его ногой. На черной ткани это выглядит пугающе. И жестоко. Аарон с трудом сглотнул. — Ты ранен. Эндрю не смотрел ни на него, ни на Эбби. Его взгляд был направлен только вперед — ровный и сосредоточенный. Прямо-таки воплощение защиты.  — Он не ранен, — быстро говорит Нил, вступая в разговор. — Это не его кровь. Эндрю не ждет. Он поворачивается и направляется дальше в комнату для медиков, плечом открывая дверь одной из боковых комнат. Аарон тут же последовал за ним, все еще наблюдая за Эндрю, как будто ожидая, что тот в любой момент может развалиться на части. Нил отступает на шаг, чтобы пропустить их. Эбби делает движение, чтобы последовать за ними. Нил протягивает руку и закрывает дверь, прежде чем она успевает это сделать. Защелка тихо щелкает. Он поворачивается и направляется к кровати.  Нил осторожно опускается, давая Элоди время, позволяя ей скользить по его спине в своем собственном темпе. Она вздрагивает, когда ее ноги касаются пола, колени подкашиваются. Эндрю удерживает ее — быстро и точно — а затем помогает ей сесть. Она свернулась калачиком на краю кровати, сжимая в руке одеяло и тяжело дыша. Эндрю выпрямляется. Аарон застыл у двери, его взгляд метался между Элоди и кровью на одежде Эндрю. — Ты уверен, что не ранен? — спросил он напряженным голосом. Эндрю кивнул головой. Нил подошел ближе, и встал рядом с Элоди, стараясь сохранить дистанцию между ними.   Аарон подходит поближе, стараясь не загораживать кровать. Он слегка приседает, чтобы оказаться на одном уровне с ней, и профессионально, но мягко, начинает распаковывать аптечку, вынимая из неё бинты и антисептик быстрыми движениями. — Эй, — говорит он мягким и спокойным голосом. — Я позабочусь о тебе, ладно? Здесь ты в безопасности. Элоди смотрит на него широко раскрытыми глазами, всё еще вцепившись в одеяло на своих плечах. — Ты… ты его брат, да? — шепчет она, указывая на Эндрю. Аарон смотрит на Эндрю, затем снова на нее и кивает. — Да, — тихо отвечает он. — Я его брат.  Ее взгляд скользит по медицинским принадлежностям, затем обратно к Аарону. Его руки зависают над ее ногой, где кровь пропитала одежду. — У тебя есть братья? — мягко спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал тихо, но ровно. Лицо Элоди напрягается, страх и горе переплетаются, искажая её черты. Она качает головой, затем прижимается к одеялу, шепча снова и снова: — Я хочу к своему брату... Я хочу к своему брату... Нил наблюдает за ними, стоя в нескольких шагах от них, и его грудь сжимается от напряжения. Она звучит так, будто повторяет молитву — спасательный круг, до которого не может дотянуться. Аарон не торопит её. Он осторожно опускается на колени рядом, позволяя её словам повиснуть в воздухе; он слушает, давая ей почувствовать, что здесь достаточно безопасно, чтобы произнести их. — Я знаю, — наконец тихо говорит Аарон, не отрывая от нее взгляда и успокаивая ее своим спокойствием. — Мы найдем его. Обещаю. Элоди снова бормочет, словно повторение этих слов сделает их реальностью: — Я хочу к своему брату... Я хочу к свому брату...  Нил наблюдает, как Аарон и Эндрю обмениваются кратким, резким взглядом — а затем оба отводят глаза, словно делая вид, что ничего не произошло.

***

Нилу нужно убедиться в одном, прежде чем день подойдет к концу. Он тихо, но твердо отдает распоряжения мажордому, не оставляя места для споров. К вечеру все решено: отныне Элоди будет работать только в его покоях. Ее не переведут. Ее не будут допрашивать. Она будет служить вместе с Ники, где Нил сможет ее видеть, где она не исчезнет в каком-нибудь углу дворца и не будет забыта. Только тогда он позволяет остальной части дня протекать своим чередом. В залах воцарилась какая-то тяжелая тишина, а воздух застыл, пропитанный несказанными словами. Нил не разговаривал с Эндрю, а Эндрю не разговаривал с Нилом. Пространство между ними растягивается, становясь напряженным и хрупким. Эндрю движется сквозь это состояние подобно едва сдерживаемой буре; его настроение мрачное, а речь обрывиста — каждый шаг выверен, каждое слово резкое и краткое. Нил наблюдает за ним со стороны, чувствуя, как эта тяжесть давит на него, но не делает попыток подойти. Позже, один из слуг сообщает Нилу, что завтра возвращается Натан. От этого его настроение становится таким же, как у Эндрю — Завтра Мориямы присоединятся к тебе и твоему отцу за ужином, — говорит Эндрю, не глядя на него, а лишь на вид, открывающийся перед ними. Они снова на балконе.  Нил застыл, эти слова подействовали на него как ушат холодной воды. Он готовился к встрече с отцом, но Мориямы? Это только ухудшает ситуацию. Только Эндрю мог додуматься, как сделать день Нила еще хуже. Между ними воцаряется тишина. Город внизу светится тускло и отдаленно, огни мерцают, как что-то нереальное. Ветер колышет знамена над головой — они один раз хлопают на ветру и затихают. Эндрю не шевелится. Нил тоже. Через некоторое время Нил осторожно спрашивает: — Когда Кевин планирует раскрыть правду?  Эндрю поворачивает голову, ровно настолько, чтобы Нил мог увидеть предупреждение в его глазах. — Не произноси его имя здесь. Нил почти закатывает глаза. Почти. Вместо этого он продолжает смотреть вперед, сжав челюсти. Он оставляет комментарий без ответа. Еще одна пауза. — Он не станет, — наконец отвечает Эндрю. — Пока нет. Нил переносит вес с ноги на ногу, сжимая челюсти. — Так каков план? — наконец спрашивает он. — Улыбаться за ужином? Притворяться, что завтра будет обычный вечер? — Да, — сразу отвечает Эндрю. Нил фыркает. — Ты шутишь.  Эндрю полностью поворачивает к нему голову. — Нет. Ты будешь сидеть, ест, и слушать. И не будешь никого провоцировать. — Это звучит смешно, особенно из твоих уст. Эндрю приподнимает бровь. — Это не я, кто имеет привычку тыкать пальцем в заряженный пистолет. Нил нахмуривается. — Я не... — Ты так делаешь, — перебивает его Эндрю по-прежнему ровным голосом, но теперь в нем слышится резкость. — Ты задаваешь вопросы, на которые, как ты знаешь, еще нет ответов. Ты давишь там, где стоило бы подождать. Нил отводит взгляд и смотрит на балкон. Город кажется слишком далеким, слишком маленьким. — Кто-то же должен. Эндрю не сразу отвечает. Когда он это делает, его голос звучит намного тише. — Кто-то уже это делает. Нил оборачивается. — И этот кто-то- Эндрю резко вскинул на него глаза. Это предупреждение. — Ладно. Кто-то. — Нил медленно выдыхает. Они снова погружаются в тишину, но теперь она другая — менее хрупкая, более напряженная, словно слишком сильно натянутая проволока.  Нил переносит вес на каменную ограду, огни города слегка размываются, а его мысли кружат, не желая отпускать. — Где ты его нашел? — спрашивает он. Не говоря, что «его» — это Кевин. Эндрю замирает. На мгновение Нил думает, что тот вообще не ответит. Затем Эндрю медленно поворачивается к нему, на этот раз полностью, и смотрит на него — действительно смотрит, как будто оценивает стоимость вопроса. — Сейчас не твоя очередь, — говорит Эндрю. Нил даже глазом не моргает. — Позже задашь два вопроса. Слова тихо падают между ними.  Эндрю не отрывает от него взгляда. В его глазах теперь что-то напряженное, что-то слишком сильное, чтобы игнорировать. Эндрю требуется секунда — дольше, чем следовало бы, — чтобы отвести взгляд. Вместо этого он запускает руку под броню выверенным, отточенным движением. Между ними появляется сигарета. Он подносит ее ко рту и зажигает спичку. Вспышка света на мгновение обостряет его черты, прежде чем он прижимает ладонь к губам и затягивается. Нил наблюдает, как тлеет уголек. — У нас нет целого дня, — произносит Нил. Эндрю вместо ответа медленно выдыхает дым, который специально, не торопясь, витком поднимается в холодный воздух, как будто он делает это только для того, чтобы доказать, что может. Он делает еще одну затяжку, столь же медленную, снова устремив взгляд на город.  Когда он наконец заговорил, его голос был тише. — Я не нашел его. Нил хмурится. — Тогда как... — Он нашел меня, — заканчивает Эндрю. Нил ждет. Эндрю встряхивает пепел с края балкона. — Он истекал кровью и не просил о помощи. Не похоже, что он ее ожидал. Нил сглатывает. Это звучит знакомо, и ему это не нравится. — Так ты ему помог, — говорит Нил. Эндрю сжимает губы. — Я не дал ему умереть. — Это помощь. Эндрю бросает на него взгляд. — Это вмешательство. Нил фыркает. — Ты придираешься. — Он был полезен. — Эндрю пожимает плечами. — Это ведь не вся правда. — Нил приподнимает бровь. Эндрю не отвечает. Он снова вдыхает дым, наполняя им легкие, а затем выдыхает его тонкой струйкой. Нил позволяет тишине затянуться, а затем нарушает ее вопросом, который он уже давно хочет задать. — Так какова твоя роль во всем этом?  — Я его защищаю, — отвечает Эндрю, как будто это должно быть понятно без лишних слов. — Это и так ясно. Нил тихо фыркает. — Ты намеренно расплывчато обьясняешься. — Я выразился достаточно ясно. — А потом, — Нил игнорирует его, — ты отправишься в Колумбию. Это заставляет Эндрю посмотреть на него. Не резко — медленно. Как будто слова имеют вес, как будто он должен их обдумать, прежде чем реагировать. — Кевин рассказал мне, — добавляет Нил. Он не знает, почему дает это объяснение, просто молчание требует этого. — Сказал, что я тоже могу поехать. — Это была его идея, — догадывается Эндрю. Нил поднимает плечо. — По-видимому. Эндрю продолжает смотреть на него, теперь уже более пристально. — И? — И я не сказал «да». — Нил выдыхает. — Но и не сказал «нет». — Глаза Эндрю мерцают. — Нет, — признает Нил. — Вы все полагаете, что всё закончится благополучно. Эндрю сжимает челюсти. — Это закончится.  — Это не одно и то же, — говорит Нил. — Ты ведешь себя так, будто есть какая-то грань, которую мы пересечем, и вдруг все снова станет понятным. Позволь мне поделиться с тобой некоторыми соображениями. Я большую часть своей жизни бежал от короны, но все равно оказался здесь. — Он наклоняется ближе, и тихо продолжает. — Это не закончится ничем хорошим. Тебе нужно... — Нужно что?  Нил вдыхает. — Тебе нужно сказать Кевину, что он ведет себя глупо. — Он всегда ведет себя глупо, — возражает Эндрю. — Он осознает это, но не остановится. — Он разрушает свою жизнь, — настаивает Нил. Эндрю пожимает плечами. — Он полагает, что возвращает ее. — А как насчет тебя? — резко спрашивает Нил. — Ты в это веришь?  — Это не имеет значения, — отвечает Эндрю. Нил разочарованно хмурится. — Неважно, во что ты веришь, — ты же все равно будешь его защищать. — Я получу что-то взамен, — говорит Эндрю ровным, и четким голосом. И тут Нил всё понимает. — Вы заключили сделку. Эндрю слегка наклоняет голову, почти развеселившись. — И до наследника наконец дошло, — протягивает он, указывая на него. — Скажи мне, сколько умственных усилий это от тебя потребовало?  Нил сужает глаза. На мгновение это просто раздражение — острое, мгновенное, направленное прямо на Эндрю. Затем оно притупляется, переходя в нечто более тяжелое. Его острие зацепляется за воспоминание, и, прежде чем он успевает это остановить, его мысли уносятся в сторону. Элоди спотыкается, кровь стекает по ее ногам, она цепляется за него, как будто весь мир рушится под ее ногами. Страх в её глазах, то, как она пыталась поклониться, дрожь, которую не должен знать ни один ребёнок, — всё это давит на него тяжелым грузом. Он часами пытался отогнать эти образы, запереть их куда-то глубоко, чтобы они не преследовали его по коридорам, и не заполняли его мысли, как буря.  Но как бы он ни старался, образ возвращался: синяки на ее лице, то, как ее тело инстинктивно отшатнулось, то, как ее руки дрожали, когда она протянула к нему их — наполовину доверчиво, наполовину из инстинктивного страха. Нил сжимает руку в кулак, ненавидя себя за то, что не может стереть это из памяти.   Он ненавидит то, что воспоминания возвращаются; снова и снова, незваные и неумолимые — как рана, которая не перестает кровоточить. Он ненавидит то, что не может остановить картину того, что ей пришлось пережить — насилие, скрытое в тени и страхе, — которая снова и снова прокручивается в его голове. Он пытался убедить себя, что это не его ответственность, что кто-то другой может взять это на себя, что он может отвернуться, но он не мог. Просто не мог.  — …Хороший улов сегодня, — наконец тихо произносит он. — Что? — Ты заметил Элоди, и поймал её. Эндрю насмешливо фыркнул, слегка наклонившись к нему, и что-то мрачное промелькнуло на его лице. — Она что, мяч, который я поймал? У неё кровь шла между ног. Нил моргает. — Я сказал "хороший улов", потому что мы увидели её и смогли ей помочь. Взгляд Эндрю ожесточается — темный, непреклонный. — Так вот что мы по-твоему сделали. Нил в замешательстве пытается подобрать ответ. Но Эндрю не смягчается. В его голосе сквозит горечь, которую Нил не до конца понимает. — Я определил её в свои покои, — проговорил Нил спустя какое-то время; голос его звучал тише, размеренно. — Теперь больше никто не причинит ей вреда. — Ей уже причинили вред, — говорит Эндрю, всё так же резко. — Поздно что-то менять. Нил сглотнул, разочарованный, в его голосе проскользнул гнев. — Мне плевать, что уже поздно. Она не заслуживает того, чтобы оставаться одной. Не после того, что... — Он осекся, слова застряли в горле — мучительные и невозможные.  Взгляд Эндрю становится жестким, и Нил замечает, как его рука слегка сжимается, как будто он пытается подавить что-то — воспоминание, ярость, страх — невозможно сказать. — После того, что... — повторяет Эндрю низким, резким голосом. — Ты думаешь, что знаешь хотя бы половину?  Нил не отступает. Он делает шаг ближе, его голос звучит тихо, но твердо. — Почему ты спросил ее, был ли Дрейк Спир тем, кто сделал это с ней? Лицо Эндрю становится бесстрастным. Как будто воздух вытесняется из пространства между ними. Его глаза, еще мгновение назад острые и жесткие, становятся тусклыми, как нечитаемая сталь. — Теперь моя очередь, — наконец говорит он спокойным, четким голосом. Нил моргает. — Что... Эндрю наклоняется немного ближе, его присутствие давит на Нила. — Скажи мне, — говорит он тихо, почти небрежно, но слова режут глубже, чем нож. — Ты не веришь, что его план сработает, и всё же... И всё же ты согласился на него. Почему?  Нил замирает. Вопрос не просто резкий — он призван ранить, вывести из равновесия, заставить столкнуться с чем-то, к чему он не готов. Он чувствует жжение, огонь возмущения, беспомощность — всё сразу.  — Я... — начинает Нил, но останавливается, осознавая всю тяжесть своего ответа. Легкого ответа нет. Нет слов, которые могли бы противостоять холодной уверенности в голосе Эндрю. Эндрю внимательно наблюдает за ним, словно знает, о чем думает Нил, и ждет, когда тот сломается — или поднимется на высоту. — Ты поверишь мне, если я скажу, что у меня есть надежда? — наконец горько произносит Нил. Эндрю медлить с ответом. Его губы дрожат, но это не совсем улыбка и не совсем презрение. — Нет, — говорит он.  Нил выдыхает через нос. — Я так и думал. Эндрю слегка выпрямляется, снова создавая между ними пространство, но не ослабляет давление. — Надежда — это то, что люди используют, когда не хотят говорить о настоящей причине. — А какова, по-твоему, настоящая причина? — Нил сжимает челюсти.  — Вина, — говорит Эндрю. — Или эго. Или страх. Выбери что-нибудь. — Ты всегда сводишь людей к вариантам выбора? — Нил издает короткий, безрадостный смешок. — Только когда они притворяются, что они сложные, — отвечает Эндрю. Между ними снова воцаряется тишина — хрупкая и напряженная. Внизу безучастно гудит город.  Нил наконец отводит взгляд, устремляя его на горизонт. — Я согласился, потому что, если бы я этого не сделал, — говорит он тихим, теперь уже спокойным голосом, — то мне пришлось бы признать, что ничего никогда не меняется. Что таким людям, как он, не дано выбрать другой конец. И если это так... — Он замолкает, сглатывая комок в горле. — И что же потом? — подталкивает Эндрю. — Тогда не было смысла выживать, — заканчивает Нил. Слова все еще жгут его грудь, но он все равно поднимает подбородок и смотрит Эндрю прямо в глаза.  — Тебе этого достаточно? — спрашивает он. Эндрю медленно и осторожно затягивается сигаретой. Дым вьется между ними, бледный в ночном воздухе. Он долго смотрит на Нила, его выражение лица нечитаемо. — Ты интересный, — наконец произносит Эндрю. Затем, без задержек, добавляет: — Но ты также бесполезен. Слова звучат безцеремонно. Не резкие, не жестокие — произнесенные с той же бесстрастной уверенностью, что и всё остальное, что он говорит, как будто они вовсе не предназначены для того, чтобы ранить. Как будто это просто наблюдение. Как будто наносимый ими ущерб является случайным, а не преднамеренным. Нил напрягает челюсти. — Следи за своим языком.  Эндрю наконец смотрит прямо на него. — И что ты сделаешь? — спрашивает он мягко. — Сдашь меня? — Пауза. — Твой отец потребует мою голову? — Он не ждет ответа. Он покачивает головой, словно ему уже это наскучило. — Твой отец скорее потребует твою голову, чем мою.  Правда бьет сильнее, чем оскорбление. Голос Нила понижается, становясь резким и сдержанным. — Ты сказал, что защитишь меня от этого. Взгляд Эндрю не колеблется. — Это не изменилось. На мгновение — всего на мгновение — Нил позволяет себе поверить в это. Затем Эндрю отступает назад, восстанавливая дистанцию, и его тон снова становится ровным. — Но не путай то, что ты знаешь, с тем, что ты можешь контролировать, — говорит он. — У тебя нет никакой власти в этом деле.  Нил смотрит ему в глаза, словно бросая вызов. — Лучше знакомый клинок, чем неизвестная цепь. — Ах, — говорит Эндрю, — но ты все равно прикован цепями. Бесполезно притворяться, что это не так. Вот мой следующий вопрос: как тебя затащили сюда?  Нил сжимает челюсти. Гнев не прорывается наружу; он скручивается, горячий и удушающий, застряв где-то под его ребрами. Эндрю не сдерживается: — Ты сказал, что изменил свое лицо, имя, всё в себе, чтобы тебя не узнали. Снова наступает тишина. Пламя факела мерцает на камне, бросая резкие тени на лицо Эндрю. Он не двигается, не моргает, просто ждет. Он хорош в этом — в том, чтобы тишина делала за него всю работу.  Нил медленно и сдержанно выдыхает через нос. Он не доставит Эндрю удовольствия видеть, что это его задело. — Я оступился, — наконец говорит Нил. Это слово имеет горький привкус. — Сделал одну ошибку.  Эндрю наклоняет голову, его интерес усиливается. — Все оступаются. Но не всех за это тащат обратно в цепях. Нил сжимает пальцы у себя на боку. Он заставляет их оставаться неподвижными. — Я слишком долго задержался. Доверился не тому человеку. Эндрю тихо мычит. — Доверился. — Он произносит это слово, словно оно из незнакомого языка. — Ты не производишь на меня впечатление сентиментального человека. — Я и не был таким, — резко отвечает Нил, но тут же сдерживается. Его голос становится тише. — Я был уставшим.  Наконец-то это вызывает реакцию. Глаза Эндрю сужаются — не от недоверия, а от расчета, как будто он обдумывает это слово, проверяя его вес. — Усталость делает тебя неосторожным, — произносит Нил. — Неосторожность привлекает внимание.  — А когда тебя заметили, — продолжает Эндрю, приближаясь и вторгаясь в то небольшое пространство, которое осталось у Нила, — изменение лица не имеет значения. Имена не имеют значения, если кто-то ищет тебя. Нил отвечает ему вызывающим взглядом, несмотря на ледяное чувство, поселившееся в груди. — Они всегда искали. — Сколько у тебя было имён? — Твоя очередь уже прошла, — говорит Нил. — В следующий раз повезет больше. Эндрю не реагирует. — В счет моего предыдущего вопроса. — Вообще нет. — Ну тогда отдай свою «правду» мне в кредит.  Нил замолкает. После долгой паузы он отвечает: — Я не знаю. Слишком много. Слишком мало. Я был Алексом, Стефаном, Крисом... были и другие до них. — Нил? — Голос Эндрю звучит мягко, и Нил точно знает, о чем он спрашивает. — Это моё имя… до того, как меня поймали. — Последняя личность, познавшая свободу, — бормочет Эндрю. Эти слова ощущаются как удар ножом. Они и ложны, и верны. Это была имя, которую он носил до того, как стены вновь сомкнулись вокруг него, до того, как цепи — видимые и невидимые — снова овладели им.   Но даже тогда, был ли он когда-нибудь по-настоящему свободен? Свобода всегда была тенью, мимолетным вкусом, ускользающим между укрытием и бегством, обещанием, которое ускользало из его рук в тот момент, когда он думал, что схватил его. Каждая личность, каждое лицо, которое он заимствовал, было небольшим бунтом против мира, который преследовал его — но бунт не был свободой.  Свобода была мифом, который он тихо носил в своей груди, тяжелее любой цепи. Нил стиснул зубы, его голос был напряжен от гнева. — Иди нахуй.  Слова звучат резче, чем он планировал, но хрип в горле выдает его. Он делает резкий вдох, дым вьется между его пальцев, и внезапно это становится невыносимым. Не говоря ни слова, он отвернулся, позволяя теням поглотить его, и потащился к своей кровати.

***

Нил не может отвести взгляд от Натана. Он сидит во главе стола, именно там, где ему и положено, и именно там, где его не должно быть — в свете свечей, с расслабленной осанкой человека, который никогда не сомневался в своем праве командовать в этой комнате. Кенго сидел подле него, слегка повернувшись в его сторону, и слушал его с легкой непринужденностью человека, давно привыкшего вращаться в кругу власти. Они говорят тихими, размеренными голосами о чем-то административном, о чем-то утомительном и жестоком в своей банальности. Нил не хочет знать, о чем идет речь. Он уже понимает, во что это обойдется. Натан лениво жестикулирует, словно перестраивая мир по движению своей руки. Кенго кивает, слабо улыбаясь.  Это зрелище вызывает в груди Нила острую и горькую боль. Для них это легко — эта близость, эта уверенность. Натан не повышает голос. Ему и не нужно. Авторитет прилип к нему, как вторая кожа. Нил говорит себе, что нужно отвести взгляд. Но не делает этого.  Каждая черта лица Натана знакома ему в самом худшем смысле этого слова: тонкие губы, произносящие фразу, как приговор, глаза, которые ничего не упускают и еще меньше прощают. Это человек, который научил его, чего стоит послушание и что дает неповиновение. Стол между ними накрыт для церемонии, а не для удобства — полированное дерево, слишком много серебра, слишком много места. Здесь нет ничего, что располагало бы к расслаблению. Нил сидит ровно, выпрямив плечи, как его и учили наставники в Балтиморе. Руки аккуратно сложены. Лицо невозмутимое. Он научился различать, какая неподвижность воспринимается как дисциплина, а какая — как страх, и тщательно поддерживал первую. Напротив него Ичиро Морияма ест неторопливо и аккуратно. Каждое его движение отрепетировано — без излишней расслабленности и отвлечения. Еда — второстепенна. Контроль — нет. Это не представление для двора. Это привычка. Это говорит о том, что Ичиро делает это не для того, чтобы произвести на него впечатление, а для того, чтобы оценить его. Ичиро ставит свой бокал на стол. Звук мягкий, точный. — Ты сидишь как человек, привыкший к тому, что за ним наблюдают, — говорит он. Нил поднимает глаза. Он не торопится с ответом. — Так и есть. — Да, — отвечает Ичиро, изучая его. — Но ты не играешь на публику. Пальцы Нила на мгновение впиваются в льняную салфетку на коленях, прежде чем он заставляет их замереть. Желание «исполнять роль» выбили из него еще в детстве — на смену пришли осторожность, расчет и тишина. — Игра порождает ожидания, — говорит он.  — А ожидания, — мягко произносит Ичиро, — заканчиваются разочарованием. На мгновение они смотрят друг на друга. Вокруг них слышны шепотки придворных — смех в дальнем конце стола, скрежет столовых приборов, шелест шелка. Ничто из этого не доходит до Нила. Он научился сужать свой мир. — Ты очень тихий для наследника, — продолжает Ичиро. — Особенно для того, чье присутствие вызывает беспокойство в этой комнате. Нил медленно и контролируемо вдыхает воздух. Говори мало. Давай еще меньше. — Молчание труднее использовать во вред. На губах Ичиро появляется улыбка, но не совсем. Возможно, это признание. Нил принимает это как подтверждение: Ичиро одобряет средства, которые лишают других рычагов влияния. — Ты рано научился осторожности. — Ранние уроки, — отвечает Нил, — как правило, глубоко запечатлеваются в памяти. Ичиро слегка откидывается назад, его осанка становится более расслабленной, но не небрежной. — Балтимор воспитал тебя с заботой, — говорит он. — Но с небольшой уверенностью. Нил напрягается, настолько, что чувствует это в позвоночнике. Он сохраняет ровный голос. — Балтимор воспитал меня с ограничениями. — Ограничения учат, — соглашается Ичиро. — Но они также умаляют. Нил наклоняет голову, изучая его, теперь более внимательно — мелкие морщинки вокруг глаз, твердость рук. Это не догадки. Это воспоминания. — Ты правишь дольше, чем прожило большинство людей моего возраста. Взгляд Ичиро становится более резким. — Я не правлю. — Нет, — соглашается Нил. — Пока нет. Это заставляет его посмотреть на него дольше. — Ты тщательно выбираешь слова, — говорит Ичиро. — Это защищает тебя. Пока не перестанет. Нил сжимает челюсти. Ничто не вечно. Особенно защита. — Ничто не вечно. — Именно поэтому наследники должны решить, — говорит Ичиро, — чем они готовы пожертвовать. Нил считает, что это первое настоящее наставление, которое дал ему Ичиро. Всё, что было до этого, было наблюдением.  Подают второе блюдо. Между ними витают легкие клубы пара. Ни один из мужчин не тянется к тарелке. — Ты — наследник Балтимора, — продолжает Ичиро, не повышая голоса. — Но ты не проявляешь видимой власти. Нил не возмущается. Возмущение было бы воспринято как слабость. — Власть не всегда проявляется громко, Ваше Высочество. — Нет, — соглашается Ичиро. — Но это всегда признается. А твое — нет. Эта откровенность попадает в цель. Нил наклоняет голову. — Это правда. — Большинство людей переусердствовали бы, говорит Ичиро. — Ты — нет. — Я научился сдержанности. Ичиро откладывает столовые приборы. — Сдержанность, которую принимают за покорность, вызывает презрение. Нил твердо встречает его взгляд. — Неповиновение влечёт за собой наказание. — Да, — соглашается Ичиро. — Именно поэтому важно выбирать моменты для своего появления. Пауза. На этот раз более продолжительная. — Ты хоть понимаешь, — продолжает Ичиро, — что многие за этим столом сомневаются в твоей легитимности. Не в твоей крови, а в твоей полезности. Ичиро проявляет к нему любезность, говоря правду? Или жестокость? Нил чувствует, как знакомое давление опускается между его плечами. — Я понимаю.  — Хорошо. — Глаза Ичиро становятся острее. — Недооценка защищает тебя лишь на короткое время. В конце концов, кто-нибудь решится тебя проверит. Нил обдумывает это. Его проверяли всю жизнь — просто никогда открыто. — А когда они это сделают? — Ты должен показать целеустремленность, — отвечает Ичиро. — Не жажду, а целеустремленность. — А если моя цель противоречит их цели? — Тогда тебе будут противостоять. — Ответ прозвучал без колебаний. — Таково правило. Наступает тишина. Нил позволяет ей длиться. Он понял ценность ожидания. — Ты молод, — наконец говорит Ичиро. — Достаточно молод, чтобы думать, что выживание и лидерство — это разные вещи.  — Это не так, — тихо говорит Нил. Ичиро изучает его. — Нет. Это не так. Нил медленно выдыхает. — Выживание привело меня сюда. — А лидерство, — отвечает Ичиро, — решит, останешься ли ты здесь. Ты не управляешь Балтимором, но твое существование вызывает в нем беспокойство. Это и есть влияние. Нил кивает. — Я не хочу дестабилизировать свое королевство. — Намерения не имеют значения, — говорит Ичиро. — Влияние всё равно останется.  Слуги подходят, чтобы наполнить их бокалы. Нил наблюдает, как вино окрашивает хрусталь в темный цвет, затем поднимает глаза. — От тебя будут ожидать, что ты будешь вести себя как наследник, — говорит Ичиро, — даже если тебе будет отказано в праве власти наследника. Нил слегка хмурится. — Это противоречиво.  — Такова участь наследника, — говорит Ичиро. — Добро пожаловать. Снова наступает тишина. На этот раз она кажется более тяжелой. Нил смотрит на Ичиро и понимает нечто более глубокое, чем сам разговор. Это не совет. Это оценка. Ичиро говорит так, словно будущее Нила уже решено — как будто однажды, Нил неизбежно станет королем. Он оценивает Нила не как проблему Балтимора, а как окончательный ответ Балтимора. Нил не знает, является ли Ичиро приверженцем традиций. Он не может понять, имеют ли для него значение старые устои — Эвермор и Балтимор, связанные историей; их правители, связанные близостью, ожиданиями и унаследованным родством. Но традиции — это не то, что Ичиро проверяет здесь. Он проверяет власть. Ичиро может не заботиться о том, останутся ли два королевства формально связанными. Но его до глубины души заботит власть — то, поймет ли ее преемник, сумеет ли он ею обладать и сможет ли в ней выжить. То, останется ли Балтимор под началом Нила управляемым. И Нил с неуклонной, тревожной ясностью понимает, что Ичиро не спрашивает, хочет ли он править. Он решает, будет ли Нил способным правителем королевства, которым он хочет воспользоваться. — Ты ведешь себя так, — говорит Ичиро, — как будто корона уже стала для тебя бременем.  Голос Нила тихий. — Корона — это дар. — Это ложь, и Нил понимает это в тот момент, когда слова покидают его уста. Он ничего не понимает. Он не понимает, почему кто-то может хотеть такой жизни — этой узкой, настороженной жизни, измеряемой обязательствами и угрозами. Он не понимает, почему Ичиро, который все еще только принц, говорит с уверенностью короля, или почему Кевин, которому открыто будущее за пределами этих стен, вместо этого стремится к той же ответственности. Нил ищет ответ в себе и не находит ничего подходящего.  Он не может понять, что привлекает людей в короне. Что заставляет мужчин и женщин жаждать ее, убивать и умирать за нее. Что заставляет их называть это судьбой, а не приговором. Для Нила в этом нет ничего священного. Ничего сияющего. Просто металл, сформированный в символ власти — золото и сталь, спрессованные в круг. Вещь, достаточно тяжелая, чтобы положить конец жизни.  Вещь, за которую он умрет. И когда он умрет, он точно знает, о чем будет думать — не о правлении, не о наследии, и не о королевстве — а о свободе, далекой и нереальной, ждущей его где-то далеко за Балтимором, где-то вроде Колумбии. Ичиро встает. Никаких объявлений, никаких сигналов, кроме простого действия — вставания. Стул откатывается назад с контролируемым скрежетом, движение настолько плавное, что едва привлекает внимание остальных сидящих за столом. Вокруг них продолжается разговор, придворные инстинктивно приспосабливаются к переменам. — У меня есть другие дела, — говорит Ичиро, уже собирая вокруг себя всю тяжесть своего присутствия.  Нил рефлекторно реагирует, подавляя импульс. Он слегка выпрямляется, и наклоняет голову в нужный угол. — Если Ваше Высочество не возражает, — говорит он размеренным голосом, — вы можете остаться. Это правильный ответ. Предложение, сделанное без ожиданий. Ичиро один раз качает головой. Решение уже принято. Нил не настаивает. Он не может заставить себя сделать это. Он упускает момент, позволяя пространству между ними снова стать холодным, формальным и безличным. Ичиро останавливается, уже отворачиваясь. Достаточно долго, чтобы убедиться, что Нил слушает. — Я с нетерпением жду, — говорит он, — когда мы будем править вместе в ближайшие годы.  Слова произносятся легко, почти сердечно. Как будто будущее, о котором они говорят, уже решено. Затем Ичиро уходит. Нил остается сидеть, не меняя позы, с невозмутимым выражением лица. Только когда пространство, которое занимал Ичиро, полностью опустело, это чувство нахлынуло — резкое и нежеланное, оно стремительно нарастало. Его желудок скручивает. В комнате становится слишком тепло, слишком светло. Мысль об этом — о совместном правлении — застревает в его груди, как что-то наполовину проглоченное.  Нил с трудом сглатывает и сохраняет нейтральное выражение лица, даже когда тошнота поднимается ему под ребра. Затем Рико плавно скользит на свободное место. Стул скрипит под ним, меньший по весу, но более заметный. Нил поднимает глаза и сразу же встречается взглядом с Рико.  В его глазах мелькает что-то — острое и властное. Нил замечает это и, несмотря на себя, задается вопросом, насколько суровым будет наказание, если его просто вырвет на Рико. — Что хотел мой брат? — без колебаний спрашивает Рико. — Спроси его сам. Рико сужает глаза. — Я спрашиваю тебя. Нил не отводит от него взгляд, его выражение лица бесстрастно и нечитаемо, мертво в своей неподвижности. Он полагает, что сейчас, вероятно, удачно имитирует Эндрю. — Мы обсуждали вопросы преемственности, — говорит он ровным тоном. — Это не то, что ты мог бы понять.  — Преемственности? — Рико наклоняет голову, сжимая губы в тонкую линию. — Ты имеешь в виду плетение интриг, пока все остальные прибирают за тобой? — О? Ты убирал за мной? — спрашивает Нил. — Напомни мне потом, чтобы я заплатил тебе. Рико взрывается. — Мне не нужны твои предательские деньги. — Жаль, — негромко произносит Нил, позволяя этому слову повиснуть между ними, словно лезвие ножа. — Я мог бы вознаградить за преданность.   — Преданность? Ты бы ее не узнал, даже если бы она тебя ослепила. — О, тогда скажи мне, — спрашивает Нил, слегка прищуривая глаза, — ты считаешь себя авторитетом в вопросах преданности? — Куда больше, чем ты когда-либо сможешь, — выплёвывает Рико, выговаривая каждое слово с особым умыслом. — Я понимаю, что значит управлять, так, как тебе не дано — потому что вы, Ваше Высочество… — он затягивает титул, делая его резким и колючим, — …сбежали от этого. От власти, от ответственности. И мир… — он медленно качает головой, словно оплакивая всеобщее разложение, — …мир страдает из-за этого.  Нил выдает короткую усмешку, полную холодного веселья и скрытой угрозы. — Ах. Так тебе не хватает не преданности, а смирения? Зависть тебе не к лицу, Рико. Рико поднимает голову, его глаза вспыхивают. — Не называй меня по имени, — говорит он ровно, скрывая яд под вежливостью. — И, для протокола, я бы никогда не позавидовал такому, как ты.  — Не завидуешь? — Нил преувеличенно хмурится, кривя губы. — О, ты ранишь меня, Рико. — Не Рико, — повторяет Рико, кипящим тоном. — Ваше Высочество или Ваше Величество. Как тебе больше нравится. Нил наклоняет голову, не моргнув и глазом. — Ни то, ни другое мне не подходит, — говорит он спокойно, и резко, как лезвие. — Боюсь, что трудно уважать кого-то, у кого так мало власти. Наверное, это из-за всех тех лет, проведенных в бегах.  — Тогда, полагаю, мне придется тебя просветить, — отвечает Рико мягким, почти вежливым голосом. — Авторитет не наследуется, Натаниэль. Его нужно заслужить. Возможно, однажды ты поймешь разницу. — Возможно, — говорит Нил ровным, сдержанным голосом. — Или, возможно, ты поймешь, что некоторый авторитет — и настоящая власть — наследуются. Привилегия, которую ты никогда не узнаешь. — Он наклоняется немного ближе, глаза блестят. — Каково это — быть вторым сыном? Вечно оставаться в тени, никогда не быть солнцем? — Осторожнее, — шепчет Рико, внешне спокойный, но взгляд его тёмен и остр, как сталь. — Ты можешь быть наследником, но люди все равно хотят твоей головы. Люди, которые предпочли бы видеть на троне дворнягу, чем короля. Нил напрягается, сжимая челюсти. — Ты имеешь в виду таких, как ты. Рико улыбается, его губы изгибаются, как будто он развеселился. — О, тебе не о чем беспокоиться. — Он слегка наклоняет голову и указывает на что-то за спиной Нила. У Нила кровь стынет в жилах. Его взгляд резко устремляется туда, куда указывает Рико; сердце бешено колотится в груди. — Монстр, — продолжает Рико, голос его обманчиво мягкий, — защитит тебя, не так ли? Даже от тех, кто с радостью увидел бы твое падение. Можно предположить, что его преданность… абсолютна. Глаза Рико скользят по Нилу, как будто измеряя каждую линию его осанки. — Скажи мне, — говорит он ровным, почти непринужденным голосом, — я задел тебя за живое? — Его улыбка становится шире — острой и многозначительной. — Или, может быть... я ошибся. На самом деле ты знаешь что-то о преданности. Нил сжимает челюсти, его голос становится низким и опасным. — Тебе лучше следить за своими словами. Рико пропустил предупреждение мимо ушей, не обращая на слова Нила никакого внимания. — Взять хотя бы Монстра. Преданный, как слепой пес, он шагнет прямиком в пламя, стоит только отдать приказ… — Я сказал тебе... — голос Нила резко оборвался, едва сдерживаемой от гнева. — И твоя мать. — Рико слегка наклонился, смягчив тон настолько, что он стал почти интимным.   Нил сжимает челюсти так сильно, что боится, что его зубы разлетятся, если он заговорит. Он сглатывает, но комок в горле не проходит.  — Она была воплощением преданности, не так ли? — продолжает Рико, пряча яд за маской учтивости — Забрала тебя из постели, сбежала с тобой... всё ради какой-то глупой, благородной причины, я уверен. — Он наклоняет голову, его глаза холодны как сталь, и подается вперед. — Как она кстати поживает? — Ты думаешь, что ты важен? — Нил наклоняется к нему ближе, чем Рико когда-либо осмеливался, источая жар и ярость. — Ты никогда не будешь наследником, Рико. Никогда. Ни по имени, ни по сути, ни в памяти кого-либо. Ты не рожден для этого, и у тебя нет для этого характера. Ты запасной вариант, который никогда не использовался, тень, которая никогда не превращалась в нечто реальное. Второй сын, второй выбор, второй после всех, кто когда-либо имел значение в твоей жизни — и ты это знаешь. Вот почему ты говоришь. Вот почему ты тыкаешь, улыбаешься и подталкиваешь, потому что, если ты перестанешь открывать рот хотя бы на секунду, тебе придется признать, насколько пусты твои руки. Ты вращаешься вокруг реальной власти и притворяешься, что часть ее переходит на тебя, как будто близость к ней может сделать тебя значимым. Но это не так. Когда ты умрешь, ничего не изменится. Ни одна корона не сменится. Ни одна линия не прервется. Никто не перепишет историю, чтобы вписать тебя в нее. Ты говоришь о преданности, как о шутке, потому что никто никогда не выбирал тебя. Так что не стой там и не угрожай мне. Не произноси мое имя, как будто оно дает тебе силу. Ты не равный мне. Ты мне не соперник. Ты даже не моя проблема. Ты просто маленький озлобленный человек, который слишком поздно понял, что в этом мире для него нет места, и теперь отчаянно пытается утащить всех с собой на дно. Ты будешь жить точно так же, как и родился, Рико. Наблюдая. Желая. Будучи никем. Нил подходит ближе. Когда он успел встать? — Так что, пожалуйста, пожалуйста, просто заткнись и оставь меня в покое. Тишина. Не та напряженная и сжатая тишина, которой они обменивались до сих пор. И не та острая, опасная тишина, которая гудит предупреждающим гулом.  Это не то. Стол молчит. Комната молчит. Воздух кажется более разреженным, как будто его сильно сжали. Как будто сам мир перестал дышать. Сердце Нила падает прямо в желудок. Вся комната молчит. Вся комната молчит. На стороне стола, где сидит Натан, царит молчание. О. Он знает. Он поворачивается. Натан стоит прямо там.  Натан смотрит на него. Он смотрит на него. И он зол. О, он так зол. Натан убьет его. Нил мертв. Нил уже мертв. Колумбии нет. Колумбии никогда не будет. У него пересохло во рту. Язык кажется слишком большим, бесполезным. Он не может глотать. Натан делает шаг вперед. Нил не двигается. Он не может.  Он мертв. Как мертвец может двигаться? Мертвецы не двигаются. Мертвецы не бегают. Мертвецы не... Боль взрывается в его голове. Кулак Натана впивается в его волосы, оттягивая голову назад с такой силой, что перед глазами вспыхивают звездочки. Боль острая, мгновенная, реальная — и это еще хуже, потому что означает, что он еще не мертв.  Как это ещё может болеть? Он же мертв. Он был уверен, что мертв. Пол шатается под его ногами, когда Натан тащит его вперед. Руки Нила бесполезно цепляются за запястье Натана, за пустоту, его ногти царапают кожу, которую он не может разорвать. Шея горит. Зрение затуманивается. Они движутся. Он не помнит, как встал. Он не помнит, как шел. Он помнит только, как его тянули, и он почти упал, его ботинки зацепились за камень. Двери. Коридор. Слишком быстро. Слишком ярко. Эндрю. Эта мысль ударила его сильно и резко. Эндрю последует за ним? Он будет смотреть? Он ничего не сделает? У них было соглашение. Нил знает, что у них была договоренность. Но это Натан. А договоренности для Натана ничего не значат. Если Натан захочет убить его, он это сделает. Никто его не остановит. Никто никогда не останавливал. Если бы он мог, если бы он уже не был мертв, Нил сказал бы Эндрю, чтобы тот не мучился из-за нарушения их договоренности. Нил никогда не думал, что его можно защитить от этого. Лестница появляется слишком внезапно. Вниз. Воздух меняется — становится холоднее, влажнее, и неприятнее. Затем появляется запах: камень, плесень, металл, а под всем этим — что-то кислое. Подвал. О Боже. Его грудь сжимается — дыхание становится поверхностным, бесполезным. Он не может набрать достаточно воздуха. Его пальцы онемели. Зрение сужается. Натан не замедляет шага.  Голова Нила слегка ударяется о стену, когда они поворачивают, не настолько, чтобы он потерял сознание, но достаточно, чтобы напомнить ему, что Натан точно знает, сколько силы нужно применить. Дверь открывается. Подвал ждет. Натан толкает его вперед, и Нил спотыкается, едва удерживая равновесие, прежде чем упасть на пол. Его руки сильно дрожат, когда он пытается подняться.  Натан сначала не говорит ни слова. Он отворачивается от Нила, как будто решение уже принято, и это всего лишь формальность. В подвале темно, его освещает единственная подвесная масляная лампа, которая слегка качается, отбрасывая длинные, искаженные тени на каменные стены. Инструменты выстроены в ряд на одной стороне комнаты — не аккуратно, и не с почтением.  Натан медленно проходит мимо него. Нил не может пошевелиться. Ноги не слушаются его. Руки бесполезно висят по бокам, пальцы онемели, а сердце бьется так сильно, что больно. Он знает, что должен отступить. Он знает, что должен бежать. Но его тело уже приняло за него решение. Натан останавливается. Он протягивает руку. Металл мягко скрежещет по дереву. Топор. Лезвие затупилось сильнее, чем должно было, а на кромке видны зазубрины — сразу становится ясно, что ее использовали очень часто. Натан проверяет его вес в руке, словно проверяя свою мышечную память.  У Нила переворачивается желудок. Натан поворачивается к нему. Комната теперь кажется меньше. Короче. Как будто стены сжимаются. Натан в три шага пересекает комнату и снова хватает Нила за волосы, с силой сжимая кулак у самых корней. Боль ярко вспыхивает за глазами Нила, когда его голова откидывается назад. Странно — глупо — но его первая мысль: "у него будет лысина". Натан поднимает его голову еще выше, жестоко скручивая пальцы, и Нил задыхается, поднимая руки слишком поздно, слишком слабо. — Открой рот.  Он открывает рот. Широко, автоматически — послушно. Как собака. Осознание приходит на секунду позже, горячее и тошнотворное, и стыд прожигает его, даже когда его челюсть дрожит от напряжения. Натан долго изучает его. — Я отрежу тебе язык. — Он с ловкостью поднимает топор. — Посмотрим, как долго продержится твое отношение, когда у тебя не будет возможности его выразить.  Он не повышает голос. В этом нет необходимости. — Ты опозорил меня, — продолжает он. — Ты кажется забываешь, кому принадлежишь. Ты забываешь, что каждое слово, которое ты когда-либо произнес, существует только потому, что я тебе это разрешил. Я позволяю тебе говорить. Я позволяю тебе притворяться кем-то другим, чем ты есть на самом деле. Пауза. — В этом была моя ошибка.  Он поднимает топор выше и ждет. Нил смотрит на него, пока его тело не предаёт его. Пока его язык не выскальзывает — автоматически, послушно, с ужасающей легкостью. Натан подходит ближе и с осторожной точностью выравнивает лезвие, металл парит прямо над плотью. — Ты болтаешь, потому что думаешь, что это последнее, что у тебя осталось, — говорит Натан. — Но это не так. Ничего у тебя не осталось. Ни голоса, ни имени, ни даже мыслей.  Он наклоняется, так близко, что Нил чувствует его дыхание. — Я могу забрать любую часть тебя, какую захочу, — тихо говорит Натан, — в тот момент, когда решу, что ты больше не заслуживаешь ее. Ты больше никогда не заговоришь.  Натан отводит топор назад. Зрение Нила сужается. Комната сжимается до острия лезвия, замершего у его рта, до давления в челюсти, боли в шее и жгучего унижения, тяжелым комом осевшего в животе. Он не может нормально дышать. Язык высунут. Тело замерло, в ожидании. Вот и всё. Затем... Звук. Слабый. Приглушенный. Шаги прямо за пределами подвала. Голоса — неясные, но реальные. Слишком близко. Слишком громко, чтобы быть выдуманными. Нил инстинктивно вздрагивает. Его голова резко и отчаянно отклоняется в сторону, но топор все равно опускается.  Боль распространилась по всему его лицу. Не там, где он хотел ударить. Не по языку. Лезвие прорезало ему угол рта, разорвав кожу, и нанеся рану — настолько глубокую, что его зрение помутилось, настолько глубокую, что он почувствовал жжение, пульсацию и беззвучный крик. Он захлопнул рот с прерывистым вздохом, и почувствовал теплую кровь на губах. Натан замер. В течение нескольких секунд никто не шевелится. Нил сгибается пополам, задыхаясь, дрожа так сильно, что у него стучат зубы. Он чувствует вкус железа. Его лицо болит — боже, как оно болит — но язык на месте. Он прижимает его к нёбу, как будто тот может исчезнуть, если он этого не сделает.  Натан резко поворачивает глаза к Нилу, его взгляд острый и недоверчивый. — …Ты отшатываешься от меня, младший? — тихо спрашивает он. Это слово действуют сильнее удара. Он опускает топор. Одного этого движения достаточно. Нил снова инстинктивно дергается, его тело отшатывается без его ведома, и нога под ним подворачивается. Боль пронзает его бедро — глубокая, жгучая, мгновенная. Он сильно сжимает зубы, но из него все равно вырывается звук — приглушенный и прерывистый. Натан наблюдает за всём этим с отстраненным интересом. — Ты дрожишь, как побитое животное, — произносит он, почти со скукой. Снаружи снова раздается шум, теперь громче.  Натан сжимает челюсти. Он снова поднимает топор. Нил сильно вздрагивает, отскакивая назад, плечом ударяясь о старую каменную стену. Его вес приземляется о что-то рыхлое — гнилое дерево, крошащийся раствор — и раздается резкий треск, когда оно не выдерживает. В воздухе взрывается пыль. Оно заполняет пространство между ними удушливым облаком – густым, сухим и внезапным. Натан непроизвольно вдыхает и кашляет — один раз, резко и раздраженно, затем еще раз, сильнее. Он отворачивается, тихо чертыхаясь, и прищуривается, отмахиваясь. Словно с него хватит.  Натан отступает, теперь уже более раздраженный, снова что-то просчитывая. Он бросает взгляд на потолок, прислушиваясь к шуму наверху, затем снова смотрит на Нила — тот сжался в комок, истекая кровью и дрожа, едва удерживаясь в вертикальном положении. — Это еще не конец, Натаниэль, — холодно говорит он. — Ты не сможешь это забыть. Он с глухим стуком втыкает топор в стену. — Ты не сможешь забыть, как близко ты был, — продолжает Натан. — Каждый раз, когда ты будешь говорить. Каждый раз, когда ты будешь колебаться. Каждый раз, когда ты почувствуешь боль во рту, ты будешь помнить, кому оно принадлежит. Еще раз скажи что-нибудь лишнее, и я повешу твой язык рядом со своими топорами. Еще один кашель. Раздраженный. Нетерпеливый. — Сгинь с глаз моих.  Нил не колеблется. Он вскакивает на ноги в ту же секунду, как звучат слова; его движения неуклюжи и паничны — будто лишняя секунда промедления может всё отменить. Нога резко протестует, но он не замедляет шаг. Он не оглядывается. Он просто уходит. Дверь подвала кажется слишком далекой.   Каждый шаг сотрясает его тело, вызывая новую волну боли в лице. Он прижимает обе руки к губам, спотыкаясь на лестнице, ладони почти сразу становятся влажными. Кровотечение не прекращается. Кровь продолжает течь — теплая, неумолимая — просачиваясь сквозь его пальцы, и размазываясь по коже. Его дыхание становится быстрым и поверхностным, скорее паническим, чем сиплым; и он чувствует, как оно скапливается в углу его рта, капая, когда он не держит его достаточно крепко. Он давит сильнее.  Слишком сильно. Боль вспыхивает, достаточно острая, чтобы затуманить его зрение. Он рефлекторно сглатывает и чуть не давится, на мгновение убедившись, что если он неправильно пошевелит языком — если он нажмет на него — то найдет порез изнутри. Что он может прорваться. От этой мысли у него скручивает живот. Нил все равно продолжает двигаться. Он выбегает из лестничной клетки в коридор, инерция несет его вперед, пока он не вынужден опереться рукой о стену, чтобы удержаться на ногах. Дыхание прерывается. Перед глазами всё плывёт. Замок кажется слишком большим, слишком шумным, слишком ярким — и всё это одновременно. Затем он останавливается. Не потому, что хочет, а потому, что не может сделать ни шага.  В дальнем конце зала раздается звон стали. Эндрю и Лола стоят лицом друг к другу, с обнаженными клинками. Это не спарринг — для этого они стоят слишком близко, их оружие слишком острое, а обстановка слишком напряженная. Меч Эндрю слегка наклонен вверх – небрежно, но смертельно. Лола стоит в жесткой, яростной позе, готовая нанести удар.  Они замерли на полпути. В середине движения. Нил невольно издает звук. Не слово — просто воздух, прерывистый и влажный. Оба замирают. Эндрю поворачивается первым. Его взгляд останавливается на руках Нила — на крови, покрывающей его пальцы, на том, как он держит рот, будто тот может развалиться, если он отпустит его — и что-то в лице Эндрю мгновенно меняется. Меч опускается, всего на долю секунды. Его осанка становится более напряженной, внимание полностью сосредоточивается на ране.  Лола следует за его взглядом. — ...Ты жив? — спрашивает она. Не с облегчением. Она удивлена, почти раздражена.  Нил вздрогнул, услышав ее голос. Эндрю крепче сжимает меч, его костяшки пальцев побелели. Его взгляд быстро скользнул по Нилу — кровь, дрожащие руки, то, как он не опускает их — и в его выражении лица появилось что-то острое и опасное. Лола не стала ждать. Она тихо ругается, вставляет меч в ножны и, не обращая на Нила ни малейшего внимания, проталкивается мимо него. Ее плечо ударяет его так сильно, что он спотыкается, и боль снова пронзает его ногу. Затем она исчезает — звук ее сапог разносится по коридору в сторону лестницы, ведущей в подвал.  К Натану. Эндрю полностью поворачивается к Нилу. Меч опускается, забытый. В зале становится очень, очень тихо. Нил стоит, дрожа, прижав руки к лицу, кровь течет между его пальцев, как бы он ни пытался ее остановить. Он не может заставить себя говорить. Он не доверяет своему рту. Он не доверяет своему телу. Эндрю делает первый шаг к нему. Затем еще один. — Нил, — говорит он тихим, спокойным голосом. Нил резко вдыхает. И еще раз. И еще раз, пока один вдох наконец не задерживается, наполняя его легкие достаточно, чтобы напомнить ему, что он все еще жив.  Глаза Эндрю встречаются с его, твердые и непоколебимые — как будто он видит Нила не как сына Натана, не как наследника, не как кого-то, кто имеет значение для замка, а просто как Нила. — Пойдем, — говорит он, не оставляя места для споров. Нил не отвечает, потому что у него нет языка. Он просто проходит мимо Эндрю и продолжает идти. Прихрамывая и кровоточа. Каждый шаг напоминает ему о том, как близко он был к потере всего. Он не просит о помощи — ни сейчас, ни когда-либо. Даже если бы у него был язык, он бы не просил. И все же он не может игнорировать это: Эндрю находится достаточно близко, чтобы удержать его, достаточно близко, чтобы подхватить, если он упадет. Достаточно близко, чтобы Нил почувствовал странную, резкую связь, удерживающую его на ногах, даже когда боль пронзает его тело.  Нил продолжает двигаться. Шаг за шагом, камень под ногами, и этот звук — пустой и резкий — отдается эхом в коридорах. Его покои впереди, единственное место, где он может позволить себе существовать без притворства — по крайней мере, так он надеется. Каждое движение причиняет ему невыносимую боль: его рот всё еще кровоточит, нога кричит от боли при каждом шаге, но он не замедляет ход. Он отказывается это делать.  Затем по коридору разносится голос Эндрю. — Не в ту сторону, — говорит он спокойно, но твердо. — Нам нужно идти к медикам. Нил не отвечает. Он даже не смотрит на него. Он продолжает идти в свои покои, подавшись плечом вперед, с крепко сжатыми челюстями, пока во рту отчетливо ощущается привкус железа. Затем в нём поднимается злость — горячий и горький, она разрастается в его груди, пока это не становится единственным, что он чувствует. Злость на Рико. На своего отца. На все ожидания, все шепоты, все руки, которые когда-либо пытались его контролировать. Он хочет кричать. Он хочет кулаками разбить стены, разрывать вещи на части, плеваться кровью и злобой в равной мере — но он не может.   Его шаги становятся неровными. Боль в ноге вспыхивает, словно пламя. Острая, горячая, беспощадная. Он неверно переносит вес, грудью врезается в холодный камень стены, и перед глазами всё плывет. На мгновение ему кажется, что он сейчас рухнет на пол.  Он спотыкается. Эндрю уже рядом. Он всегда рядом. Рука на его плече удерживает его, не давая упасть. Их глаза встречаются. Нил хочет отпрянуть, но что-то во взгляде Эндрю — спокойном, непоколебимом, бесстрашном — приковывает его к месту. Он не может отвести взгляд. Эндрю, должно быть, тоже видит что-то в глазах Нила, потому что он берет руку Нила, достаточно мягко, чтобы тот мог ее вырвать, и перекидывает ее через свое плечо.   Другая рука на мгновение зависает в воздухе, ожидая, затем делает небольшой, намеренный жест, пока Нил не встречается с ним взглядом и не кивает. Теперь Эндрю вел его, одной рукой удерживая запястье Нила у себя на плече, а другой — слегка касаясь его талии, чтобы тот не потерял равновесие, делая каждый неуверенный шаг.  Шаг за шагом, плечом к плечу, Эндрю поддерживает Нила, не давая ему упасть, но и не давя на него, позволяя ему двигаться вперед, но при этом надежно удерживая его. Нил на мгновение закрывает глаза, позволяя миру вокруг него размыться и наклониться. Когда он снова открывает их, они уже оказываются в его покоях. Его челюсть инстинктивно сжимается — это ошибка, так как резкая боль сразу же пронзает его лицо — он теряет счёт времени. Эндрю не ждет слов. Он ведет Нила к стулу у стола, одной рукой поддерживая его за талию, а другой крепко держа за запястье над плечом.   Нил медленно опускается, морщась от боли в ноге и щеке. Эндрю терпеливо и аккуратно поддерживает его, пока тот не усаживается на стул, не упав. Стол стоит прямо здесь.  Ранее был доставлен обед. Бутылка стоит среди нетронутых блюд — прозрачная, с резким запахом, предназначенная для питья. Но Нил может ее использовать. Нил дрожащими пальцами хватает ее. Он не смотрит на Эндрю. Он подносит руку ко рту, кусает костяшки пальцев, чтобы не издавать звуков, затем наклоняет бутылку. Алкоголь попадает на порез, и все вокруг становится белым. Боль нестерпимая, мгновенная; она вырывает из его горла сдавленный звук, который тот тут же с трудом проглатывает.  Он содрогается, плечи дрожат, глаза крепко зажмурены, пока жжение распространяется — очищая и наказывая. Он дышит через это, коротко и неровно, чувствуя вкус железа, спирта и боли. Затем открывается дверь. Нил поднимает голову, сердце замирает. Эндрю стоит там. Когда он успел уйти? Он спокойно входит внутрь, закрывая за собой дверь. В руках у него аптечка. Он без единого слова пересекает комнату и кладет ее перед Нилом, чтобы тот мог легко до нее дотянуться. — Тебе это понадобится, — просто говорит Эндрю.  Нил смотрит на аптечку, затем на Эндрю, всё еще кусая свою руку; с пальцев капает спирт, а на коже виднеется теплая кровь. Он отводит взгляд и кладет ногу на край стола. Он пытается — медленно, мучительно — подтянуть штаны, чтобы показать рану, но не может. Засохшая кровь прилипла, и каждое движение пронзает его резкой болью.   Больно. Больно. Больно. Но тут Эндрю оказывается на коленях перед его ногой, со скальпелем в руке. Медленно и методично он начинает разрезать ткань брюк Нила. На одну глупую, мимолетную секунду Нил задается вопросом, где Эндрю вообще взял скальпель. Он смотрит вниз и замечает открытую аптечку на столе. А, вот где.  К горлу внезапно подкатил горячий и резкий ком тошноты. Он сглатывает её, чувствуя вкус крови и алкоголя, но она не проходит. Он продолжает терять счет времени. Он раз за разом проваливается во времени. Эндрю заканчивает секундой позже, может, чуть больше, а может, чуть меньше. Время вокруг Нила расщепляется, а у него нет языка, чтобы спросить. На этот раз он не делает глубокий вдох.  Когда он наклоняет бутылку и выливает алкоголь на рану на ноге, он не напрягается и не отшатывается. Он приветствует это. Жжение резкое и мгновенное, оно прожигает туман в его голове, приковывая его к моменту так, как ничто другое не смогло бы. Его пальцы сжимают край стола, костяшки побелели, но он не издает ни звука. Он устремляет взгляд куда-то в дальнюю стену, сжимая челюсти, позволяя боли делать свое дело. Это больно — очень больно — но это та боль, которую он понимает. Та, которая держит его в настоящем. Нил наощупь протягивает руку и задевает посуду на столе. Керамика звенит, что-то опрокидывается и грохочет, но он не смотрит. Его рука дрожит, пока он ищет, пальцы бесполезно скользят по дереву и стеклу. Он не может найти это. Потом это оказывается в его руке. Нить. Игла. Он не задает вопросов. Не поднимает глаз. Не спрашивает, как это туда попало. Он просто щурится, поднося иглу поближе и неуклюжими, скользкими от крови пальцами продевает нить в ушко. На это уходит две попытки. Три. У него кружится в глазах, но с четвертой попытки нить проскальзывает — тонкая и бледная на фоне металла. Достаточно хорошо.  Он зубами закрепляет нить — осторожно, подальше от пореза на щеке — и наклоняется вперед. Рана на ноге уродливая и сырая, края раздвигаются каждый раз, когда его мышцы дергаются.   Он медленно выдыхает через нос и прижимает иглу к коже. Первый шов болезненный. Наступает острая и глубокая боль, от которой напрягается все его тело. Он не останавливается. Он проталкивает иглу, натягивает нить, и наблюдает, как кожа срастается. Его руки дрожат, но не ослабевают. Ещё раз. Внутрь. Насквозь. Потянуть. Каждый стежок выполняется методично. Это достаточно болезненно, чтобы он оставался здесь — сосредоточенным, уравновешенным. Кровь капает и размазывается, но с каждым разом всё меньше, по мере того как затягивается рана. Его дыхание выравнивается, становясь неглубоким, но ровным, ритм которого совпадает с движением его рук. Он не поднимает глаз. Не думает о топоре. Не думает о подвале. Только о игле. Только о нитке. Только о том, чтобы остановить кровотечение.  К тому времени, когда он завязывает последний узел, его плечи покрыты потом, а пальцы болят. Он аккуратно обрезает нить и опускает руку, и силы сразу же покидают его. Нил почти плачет. У него осталось ещё лицо. Одной только этой мысли хватает, чтобы его грудь сдавило, и что-то сырое и беспомощное поднимается к горлу. Его рука нерешительно поднимается, дрожь... Эндрю берет иглу из его рук, прежде чем она успевает упасть. — Я сделаю это, — говорит Эндрю. Не громко и не мягко. А просто уверенно.  Нил мгновение смотрит на него расфокусированным взглядом, челюсть плотно сжата — он изо всех сил старается не дрожать. Затем он коротко кивает. Эндрю подходит ближе. Слишком близко для кого-то другого. Он откладывает иглу лишь на миг, чтобы поудобнее устроить Нила, затем поднимает руку и касается пальцами его подбородка. Прикосновение твердое, заземляющее, не оставляющее места для отдергивания, но и не причиняющее боли. Он приподнимает лицо Нила ровно настолько, чтобы четко видеть рану. — Не двигайся, — говорит Эндрю, и это звучит не столько как приказ, сколько как просьба. Нил не двигается. Эндрю работает с опытной точностью. Сначала он быстро и эффективно очищает рану, не теряя времени, но и не торопясь. Нил чувствует каждое прикосновение — каждое нажатие на ткани, каждое покалывание — но рука Эндрю на его подбородке не дрожит. Она удерживает его, когда комната снова начинает кружиться. Игла пронзает кожу.  Нил резко и бесшумно задерживает дыхание, но не отстраняется. Глаза Эндрю не отрываются от раны. Его движения контролируемые, точные, как будто он делал это сотни раз и сделает еще сотни.  Вводится. Проходит. Вытягивается. Нить сшивает разорванную кожу — медленно и осторожно. Эндрю корректирует захват, когда Нил дрожит, большим пальцем надавливая на его челюсть, чтобы удержать его. Еще один шов. Нил устремляет взгляд на стену за плечом Эндрю, его пальцы побелели, пока он сжимал края стула. Боль была острой и яркой, но быстро прошла. Каждый шов снижал давление, кровотечение уменьшалось, а повреждение локализовалось. Закончив, Эндрю аккуратно завязывает нить и обрезает. Он не сразу отпускает Нила.  На мгновение его рука остается на подбородке Нила — твердая и теплая, удерживающая его на месте до тех пор, пока дрожь не утихает, а дыхание Нила снова не становится ровным. Только тогда Эндрю опускает руку. — Всё готово, — говорит он.  Дыхание Нила прерывается. Его руки дрожат, когда он поднимает одну из них, и поколебавшись на полсекунды, он не задумываясь, засовывает пальцы в рот. Ему все равно, как это выглядит. Ему все равно, что это больно. Он надавливает языком назад. Он там. Целый. Болезненный. Опухший, но там. Осознание обрушивается на него как волна, внезапно и с огромной силой, и его глаза начинают жжеть. Он отдергивает руку, задыхаясь, пока что-то, опасно похожее на рыдание, поднимается в его груди. — Эндрю, — хрипло произносит он, голос грубый и неправильный, но безошибочно узнаваемый. — У меня есть язык. Правда? Мой язык — он на месте? Эндрю медлит с ответом. Он изучает лицо Нила, его рот, кровь, то, как Нил держится, будто пол может провалиться под ним. Он почти видит, как Эндрю воссоздает в голове этот момент — угрозу Натана, кровь, ущерб, который мог быть нанесен. Затем Эндрю кивает. — Он там, — говорит он. — Его не забрали. Плечи Нила сразу опускаются, напряжение уходит из него, и он чувствует себя слабым и опустошенным. Он осторожно сжимает губы, как будто боится, что правда исчезнет, если он слишком сильно на нее нажмет. — Я хочу в Колумбию, — говорит Нил, и его голос дрожит.  Его пугает этот звук. Он не знает, почему он это говорит. Он не знает, почему сейчас, почему здесь, и почему именно Эндрю — но слова вырываются из его уст, прежде чем он успевает их остановить, обнажённые, беззащитные, они дрожат в воздухе между ними. — Я не хочу здесь оставаться.  Это не речь. Это не план. Это едва ли мысль. Просто желание, маленькое, отчаянное и ужасающее своей простотой. Эндрю реагирует не так, как ожидал Нил. Никаких насмешек. Никаких возражений. Никаких напоминаний о том, что требует замок и что Натан никогда этого не позволит. Он не говорит Нилу, что это невозможно. Вместо этого он наблюдает за ним.  Действительно наблюдает за ним — замечает кровь, застывшую в углу его рта, то, как всё еще дрожат его руки, то, как усталость проникает в его кости теперь, когда страх ослабил свою хватку. Как будто он что-то взвешивает. Как будто это имеет значение. — Колумбия, — повторяет Эндрю, проверяя это слово, словно оно реальное. Как будто оно разрешено.  Нил кивает, резко и настороженно, словно готовясь к удару, который не следует. — Далеко, — глупо добавляет он. — За морем. Другие законы. Другие... — Он замолкает, с трудом сглатывая. Всё другое. Другое, чем у Натана. Эндрю сжимает челюсти. Не от гнева — от чего-то более холодного. От решимости. — Ты здесь не выживешь, — говорит он прямо. Нил слегка вздрагивает, но Эндрю не позволяет своим словам ранить его сильнее, чем нужно. — И ты не выживешь, бегая без цели, — продолжает Эндрю. — Колумбия — это цель.  В комнате становится очень тихо. Такая тишина, которая наступает после того, как правда впервые произносится вслух.  У Нила болит грудь. Он не осознавал, как сильно ему нужно было, чтобы кто-то другой сказал это — чтобы услышать это вне своей головы. Эндрю отступает, чтобы дать ему немного пространства, но не уходит далеко. — Если ты собираешься чего-то хотеть, — говорит он спокойным, уверенным голосом, — хоти этого отчетливо. Нил снова кивает. На этот раз медленнее. Более уверенно. — Да, — говорит он. И впервые признание этого не кажется ошибкой. — Я не хочу быть Натаниэлем.  Слова висят в воздухе, хрупкие и уязвимые. Нил опускает взгляд на свои руки. Они дрожат — сильно дрожат — настолько, что он не может сказать, когда это началось. Дрожь проходит по его пальцам, поднимается по запястьям, как будто его тело только сейчас вспоминает, через что оно прошло. Он слегка отстраненно изучает их, и задается вопросом, как ему вообще удалось зашить ногу.  Затем он снова смотрит на Эндрю. — Ни Натаниэлем, — говорит он неровным голосом. — Ни Натаном. После этого что-то сбивается с места. Его внимание смещается, блуждает, как будто комната без его ведома наклонилась на несколько градусов в сторону. Имя продолжает кружиться в голове — упрямое и неправильное, повторяясь до тех пор, пока не теряет смысл. — Натаниэль, — бормочет он, теперь уже медленнее. — Нат...аниэль.  Он хмурится, сильно моргая, как будто пытаясь прояснить зрение. Он один раз качает головой, не совсем устойчиво, скорее из-за разочарования, чем по какой-то другой причине. — Не хочу быть Натаниэлем, — говорит он, слегка заплетаясь. — Натаниэль... Абрам Вес...  Имя запутывается на его языке. Он глотает, горло работает, дыхание прерывается, а веки трепещутся. Он снова смотрит вниз, затем вверх, словно проверяя, на месте ли Эндрю. — Абрам? — спрашивает Эндрю. Слово почти не откладывается в сознании. Мысли Нила снова уносятся в сторону, неуловимые и непослушные. Он смотрит куда-то мимо плеча Эндрю, расфокусированным взглядом, и в голове всплывает странный, глупый вопрос. Если бы он сейчас курил, дым выходил бы из угла его рта? Рана зашита, но что, если бы он попробовал раньше — что, если — сможет ли он снова вспоминать свою мать, как раньше.   Его мама. Абрам. Абрам. О. Эндрю всё еще здесь. Ждет, пока Нил прояснит ситуацию. Нил моргает, медленно и тяжело, и с видимым усилием возвращает свое внимание. — Моя мама, — говорит он, слова сливаются друг с другом, голос звучит тяжело и низко. Он глотает, и из-за этого челюсть болезненно дергается. — Не могла называть меня Натаниэлем.  Пауза. Он хмурится, как будто эта мысль причиняет ему боль сильнее, чем рана. — Она раньше называла меня Абрамом, — тихо продолжает он. — Натаниэль был слишком близок к... — Слово застревает в его горле. Он открывает рот, пытается его произнести, но сдается. Он слабо и устало качает головой. — ...к нему.  Нил снова смотрит на Эндрю. Он слишком измотан, чтобы понять, что происходит на его лице, слишком затуманен, чтобы даже пытаться. Всё кажется медленным, как будто его мысли приходят с опозданием. — Ты думаешь, это того стоило? — спрашивает Нил. Эндрю не сразу отвечает. — Что?  — Ты знаешь, — говорит Нил, небрежно пожимая плечами, от чего их простреливает боль. — Я накричал на Рико. — Еще одна пауза, затем, почти задумчиво: — Наверное, нет. Мне чуть не отрезали язык. Эндрю проводит языком по зубам. — Ты думаешь, ты важен? На мгновение Нил думает, что Эндрю обращается к нему. Ответ — «нет» — уже готов, и тяжело висит на его языке, готовый вырваться наружу. Затем на него приходит озарение, медленное и смутное. Он цитирует его. Рико. Стол. Слова, которые Нил бросил, как последнюю горящую спичку.  Это осознание вызывает у него нечто похожее на улыбку — маленькую, кривую, скорее похожую на гримасу, чем на выражение лица. — Не говори мне, — бормочет Нил, голос его густой и неровный, — что ты это запомнил. Эндрю только говорит: — Ты никогда не станешь наследником, Рико. А Нил... Нил смеется. Это вырывается из него прежде, чем он успевает остановиться — резко, затаенно и немного надломленно, будто тело нашло этот звук раньше, чем разум успел его осознать. Это причиняет боль: тянет швы на лице, отзывается вспышкой в челюсти — но он всё равно не может сдержаться.  — Тебе кто-нибудь говорил, что ты довольно забавный? — спрашивает Нил, голос его звучит немного резко. Эндрю слегка наклоняет голову. — Ты, наверное, первый. — Нет, — говорит Нил с притворной обидой, преувеличенно изображая недоверие. — Только не говори мне, что никто больше не замечает твоего чувства юмора. — Поверить не могу, — бесстрастно отозвался Эндрю. — Очень жаль, честно, — бормочет Нил, и на его губах появляется небольшая кривая улыбка. Эндрю выдыхает через нос. — Иди спать. Нил тихонько напевает что-то себе под нос, звук тихий и неопределенный, и замолкает. Стена перед ним, кажется, идет рябью, края расплываются — это кажется неправильным, но каким-то далеким. Он всё равно наблюдает за ней, медленно моргая, словно если он будет смотреть достаточно долго, она вернется на место. — Эндрю, — зовёт он через мгновение.  Эндрю смотрит на него. — Ты... — Нил чешет волосы, неловко двигая пальцами. — Ты дрался с Лолой? Эндрю кивает. Нил щурится. — Ты что, идиот? — Я думал, что я забавный. Нил не умолкает. — Ты не можешь с ней бороться — это... — Он запнулся, мысль ускользнула, прежде чем он успел ее уловить. Он нахмурился. — Чего ты вообще пытался этим добиться?  Лицо Эндрю становится бесстрастным. Еще более бесстрастным, чем раньше, как будто за его глазами закрылись ставни. — Я выполнял свою часть нашей договоренности. — О. — Иди спать, — повторяет Эндрю, уже отворачиваясь, явно считая разговор законченным. И, по-видимому, Нил тоже. Он закрывает глаза.