Принц Балтимора

Нил Джостен сегодня умрет. Его это не беспокоит. У него не дрожат руки и не перехватывает дыхание. Он не перебирает воспоминания, как человек, умоляющий о прощении на грани света. У него нет монтажа жизни, о которой он сожалеет, что оставил позади. Ничего подобного. Ему всё равно. Более того, он считает, что было бы милосердно, если бы отец просто убил его и покончил с этим здесь. Но Натан Веснински никогда не был милосердным. Короли никогда не бывают милосердными. — Встань, мальчик. Резкий и размеренный голос Натана легко разносится по каменному полу, нарушая тишину в комнате.  Он не громкий. В этом нет необходимости. Комната слушает его, как добыча слушает хищника, о победе которого она уже знает. Нил поднимает голову, прежде чем поднять тело.  Железные наручники впиваются в его запястья, когда он двигается, цепь между ними тихо звенит в внезапной тишине. Он встает, потому что ему велят встать. Не из послушания — из привычки. Выживание, запечатленное в костях. Комната построена как тронный зал, притворяющийся судом. Высокие потолки. Колонны, украшенные символами, которые Нил не пытается расшифровать. Факелы, выстроенные вдоль стен, их пламя ровное, дисциплинированное, как у солдат. В дальнем конце сидит Натан, возвышенный и собранный, его присутствие полностью заполняет пространство, как и корона, которую он носит. Справа от Натана стоит Кенго Морияма. Нил не смотрит на него напрямую. Он знает, что так лучше. Вместо этого он чувствует Мориям — сгруппированные тени по краям зала, наблюдающие с тихим терпением людей, которые уже решили исход. Он считает их, не глядя им в глаза. Один, два, больше, чем он хочет признать. Их внимание ползет по его коже, холодное и оценивающее, как будто он уже разбит на части. Натан наклоняется вперед на своем кресле, руки скрещены за спиной, он выглядит как воплощение спокойной власти. Он изучает Нила так, как можно изучать оружие, которое дало осечку — с любопытством, недовольством, но без удивления. — Ты похудел, — мягко говорит Натан. Нил ничего не отвечает. Натан улыбается, медленно и многозначительно. — Ты всегда плохо понимал свое место, — продолжает он. — Сегодня мы это исправим. Наручники теперь кажутся более тяжелыми. Зал кажется меньше. Нил держит взгляд ровно, устремляя его куда-то за плечо Натана, потому что смотреть на отца — по-настоящему смотреть — никогда не заканчивалось ничем хорошим. Натан встает. Комната сжимается вокруг его движения. Камень, пламя и дыхание — всё как будто замирает, когда его стул скрежещет, отступая назад, и этот резкий звук разрывает тишину. Он ни на кого не смотрит, спускаясь с помоста.  Ему и не нужно. Власть прокладывает ему путь. Его ботинки медленно и намеренно стучат по полу, когда он приближается к Нилу. Каждый шаг кажется выверенным, как будто он их считает. Как будто он наслаждается расстоянием. Он останавливается прямо перед ним. Нил смотрит вперед, не фиксируя взгляд ни на чем. Он не кланяется. Он не поднимает подбородок. Любая реакция была бы ошибкой. Улыбка на губах Натана — не улыбка. Это презрительная усмешка. Затем он поднимает руку. Он хватает Нила за волосы и сильно дергает, откидывая его голову назад. Боль взрывается за его глазами, острая и внезапная. Цепь между наручниками резко дергается, когда Нил спотыкается, и дыхание вырывается из него, несмотря на его самообладание. Натан наклоняется, достаточно близко, чтобы Нил мог почувствовать его горячее и презрительное дыхание. — Натаниэль, — говорит он низким и ядовитым голосом, вырезая каждый слог. — Ты похож на эту жалкую шлюху. Это слово скорее выплюнуто, чем произнесено. — Моя жена, — продолжает Натан с отвращением, отражающимся на каждой черте его лица. — Паразитка. Слабачка. Она высосала из меня все соки и сбежала. — Его хватка усиливается, пальцы впиваются в кожу головы Нила, как будто он хочет что-то вырвать. — И ты имеешь наглость носить ее волосы. Ее глаза. Нил сжимает челюсть. Кровь наполняет его рот, где он прокусил щеку. Он не кричит. Он не будет. Натан резко наклоняет его голову ближе, заставляя Нила посмотреть ему в глаза. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, — рычит он, — я вспоминаю о её провале. Он без предупреждения отталкивает Нила. Нил шатается, едва удерживая равновесие, и наручники громко звенят в камере. Натан выпрямляется, уже отступая, как будто Нил — что-то грязное, к чему он не хочет прикасаться. — Стой ровно, — приказывает он. — Ты меня позоришь. — Достаточно. Голос Кенго Мориямы пронзил зал, как слишком быстро вынутый клинок. Он сделал шаг вперед, чтобы его было видно, шелк зашуршал, а на его лице отразилось скучающее выражение, которое могут позволить себе только влиятельные люди. — Просто отрежь ему голову и покончи с этим, — сказал Кенго, махнув рукой в сторону Нила. — Ты затягиваешь дело, Мясник. По залу проходит тихое шептание. Мориямы начинают шевелиться — тихие пересуды, вычисляющие взгляды. Натан не сразу поворачивается к Кенго. Он продолжает стоять спиной к помосту, его внимание по-прежнему приковано к Нилу, как будто он бросает вызов любому, кто осмелится поспорить с его властью в этот момент. Нил едва их слышит. Слова сливаются, голоса накладываются друг на друга и пересекаются, пока не превращаются в один шум.  В его голове решение о смерти уже принято. Способ не имеет значения. Всё заканчивается одинаково – нож, веревка, пол, залитый кровью. Он рассеивает взгляд, позволяя факелам расплыться в полосы света. Вот, каково это — принять, – думает он отстраненно. — ...слишком рискованно... — ...беспорядок, устроенный Веснински... — ...прецедент Мориямы... Нил отключается от происходящего. У него болят запястья. Кожа на голове всё еще пылает, в том месте, где была рука Натана. Он концентрируется на ровном дыхании. Вдох. Выдох. Он не будет умолять. Он не сломается. Это последнее, что он еще может контролировать. И тогда... — Нет. Это слово прозвучало так громко, что пробило туман. Натан повернулся к помосту, его голос был твердым, как сталь, и категоричным. Шепот мгновенно стих. — Казни не будет, — говорит он. — Пока не будет. Нил поднимает голову, не успев себя остановить. Натан возвращается в центр комнаты и обращается теперь ко всем присутствующим, а не только к своему сыну. — Мой сын доказал, что он… упорный, — говорит он, с отвращением произнося это слово. — Он прожил дольше, чем должен был. Это заслуживает признания. Сердце Нила замирает. Один раз. Затем снова. Взгляд Натана возвращается к нему, острый и оценивающий. — Он будет сражаться. В зале поднимается шум. Все сразу же начинают говорить — удивленные, заинтересованные, спорящие. Нил слышит отрывки разговоров, хочет он того или нет. — Боевое испытание? — С кем? — Против заключенных? Натан поднимает руку, и тишина снова опускается. — Он войдет в яму, — спокойно продолжает Натан. — Вместе с другими. Преступниками. Предателями. Людьми, уже приговоренными к смерти. — Его глаза блестят чем-то мрачным и предвкушающим. — Если он выживет, он заработает себе право на жизнь. Нил резко и невольно задыхается. Сражаться. Выжить. Жить. Эти слова не сочетаются друг с другом. Натан не колебается. — Тогда проблема решится сама собой. В зале суда снова раздается шепот, но на этот раз он другой — голодный. Заинтересованный. Нил застывает на месте, шок пронзает его оцепенение, как холодная вода, брызнувшая в лицо. Все должно было быть не так. Он уже смирился со смертью. Он уже отпустил ее. Теперь... Теперь его просят бороться за то, что он никогда не думал, что ему позволят сохранить. Натан в последний раз делает шаг вперед, его голос настолько тихий, что его слышит только Нил. — Не удивляйся так, Натаниэль, — говорит он. — Ты всегда был хорош в одном деле. Его глаза холодно и безжалостно скользят по Нилу. — Бежать, чтобы спасти свою жизнь. Нил не собирался говорить. Слова вырвались из него неожиданно и бездумно, прежде чем он успел их скрыть, как всё остальное. — Что? В комнате воцаряется тишина. Натан медленно поворачивается к нему. Затем он улыбается. Улыбка не широкая. Не теплая. Это улыбка, которая существует исключительно для того, чтобы напомнить, как мало контроля у него когда-либо было. Улыбка, обещающая длительные и преднамеренные страдания. — Ты думаешь, — тихо говорит Натан, — что я позволил бы тебе умереть так легко? Он снова делает шаг вперед. Нил не отступает — ему некуда бежать — но его тело напрягается, инстинкты кричат. Натан наклоняет голову, изучая его, как мастер, любующийся несовершенной работой. — Ты можешь быть сыном этой шлюхи, — продолжает Натан, голосом, полным презрения, — но ты и мой сын тоже. Он протягивает руку, на этот раз не касаясь его, но находясь настолько близко, что Нил все равно чувствует себя в ловушке. — Ты сын короля. Эти слова бьют сильнее любого удара. У Нила скручивает живот. Король. Сын. Власть, овеянная кровью и ожиданиями. Это не милосердие. Это не шанс. Это требование. Натан выпрямляется и отворачивается, уже закончив с ним. — Лола, — говорит он. Из тени выходит фигура — блестящая броня, жесткая осанка, лицо, которое невозможно разглядеть под шлемом. Натан не смотрит на нее, когда снова заговоривает. — Отведи Натаниэля в камеру. Подготовь его к завтрашней яме. Лола крепко хватает Нила за руку. Ее пальцы сжимаются с отработанной точностью, прямо над мышцами и нервами, холодные, как броня, и неуступчивые. Боль сразу же пронзает его руку, настолько острая, что он задыхается. Наручники Нила впиваются в его запястья, когда она дергает его вперед. Он спотыкается, едва удерживая равновесие, шок все еще не проходит.  Его разум еще не успел осознать происходящее; он все еще зациклился на слове «жить», на мысли, что смерть была отложена, а не наступила. Лола не сбавляет темп. Когда он спотыкается, она сжимает его еще сильнее, отдавая молчаливое предупреждение. Камера исчезает за его спиной — камень, факелы, наблюдающие глаза — поглощенные звуком его собственного пульса, стучащего в ушах. Каждый шаг сотрясает его руку, вызывая новые приступы боли, заставляя его сосредоточиться на настоящем, хочет он того или нет. Впереди виднеются двери. Нил уже отпустил свою жизнь. Теперь она снова возвращается в его руки. Лола тащит его по длинному коридору, не ослабляя хватки. Каждый шаг болезненно выкручивает руки Нила за спиной, наручники звенят в такт цепи, стучащей по полу. Его ботинки скребут по камню, и эхо гулко разносится по залу, но она не ослабляет хватку, не колебается, ей все равно.  Грудь Нила поднимается и опускается, не от страха, а от усилия держаться на ногах. Он хочет что-нибудь сказать — что угодно — но его горло пересохло от беззвучных криков, от попыток сдержать бунт и боль. Он чувствует вкус крови на разбитой губе. Дверь камеры распахивается перед ним. Охранники на пороге отступают в сторону, чувствуя себя неловко под молчаливым авторитетом Лолы. И затем, не говоря ни слова, она входит вместе с ним. Не просто охраняя его. Не просто сопровождая.  Она входит вместе с ним. Нил на долю секунды останавливается, моргая. Его грудь резко поднимается, когда он наклоняет голову, чтобы посмотреть на нее. Он уже знает, что будет дальше. Он не хочет этого, он не должен этого хотеть, но что-то в том, как она стоит, невероятно высокая и непоколебимая, излучает силу, которую даже он не может игнорировать. Голос Лолы низкий, размеренный, он окутывает его, как дым. — Давно не виделись, Натаниэль. Нил фыркает, морщась от боли в руке. Несмотря на обстоятельства, его слова звучат резко и вызывающе. — Недостаточно долго, — говорит он.  Пощечина следует незамедлительно. Ее рука с силой ударяет его по лицу, от чего его голова откидывается в сторону. Перед глазами вспыхивают белые искры, щека горит от удара. Не давая ему оправиться, она снова хватает его — на этот раз за воротник — и отталкивает назад. Стул громко скрежещет по камню, когда она силой усаживает его на него. Кожа впивается в его запястья, затем в грудь, затем в лодыжки. Ремни затягиваются плотно, методично, опытно. Каждый из них еще больше фиксирует его на месте, не оставляя возможности пошевелиться. Наручники впиваются в кожу, когда он инстинктивно, бесполезно пытается вырваться. Лола встает позади него. Он чувствует ее, прежде чем слышит — ее присутствие рядом, ее теплое дыхание у его уха. — Ты не скучал по мне, Натаниэль? — шепчет она. Нил резко выдыхает через нос, сжимая челюсти. — Мисс? — презрительно спрашивает он. — Я надеялся, что вы умерли. Пауза. Затем смех — сначала тихий, потом громкий, довольный. — Все еще остроумен, — шепчет она. — Хорошо. Не хотела бы, чтобы ты меня разочаровал. Он слышит звук, прежде чем видит. Металл свободно скользит. Лола появляется в поле его зрения, держа нож — пока не поднятый, не угрожающий. Он выглядит непринужденно и привычно. Как продолжение ее руки. — Ты не отстаешь в учебе? — легкомысленно спрашивает она. — Ты всегда испытывал трудности с дисциплиной. Нил поднимает подбородок настолько, насколько позволяют ограничения. Он плюет. Слюна попадает ей на щеку. В комнате становится очень тихо. Медленно, резко Лола вытирает слюну. Ее выражение лица не меняется, но в ее глазах появляется острый блеск. — О, Натаниэль, — тихо говорит она. Она подходит ближе. Нож скользит по его щеке — пока не режет, просто надавливает, чтобы он замер, затаив дыхание. — Я не боюсь тебя, — хрипло говорит Нил. Это чистый и явный вызов. — Никогда не боялся. Лола улыбается. — Ничего страшного, — отвечает она. — Тебе и не нужно бояться. Она наклоняется к нему и шепчет ему на ухо: — Твой отец скоро будет здесь. Тело Нила предаёт его. Он замирает. Всего на секунду. Но этого достаточно. Лола замечает это — и её улыбка становится ещё шире. Вот оно. Она запрокидывает голову и смеется, ее острый и радостный смех эхом разносится по каменным стенам. — О, — говорит она, почти ликуя, — это все еще работает. Нож движется. Боль расцветает на его лице, сдержанная и точная, каждое движение рассчитано, чтобы напомнить, а не покончить. Она кружит вокруг него, лезвие на мгновение сверкает в свете факела, пока она работает, голос пронизан жестоким весельем. — Ты можешь лгать мне сколько хочешь, — говорит она. — Можешь притворяться, что ты бесстрашен. Но твое тело знает лучше. Нил стискивает зубы, дыхание дрожит, он отказывается кричать. Лола снова наклоняется к нему, тихо смеясь, и снова прижимает нож к его коже. — Может быть, ты никогда и не боялся меня, — шепчет она. — Но его? Она слегка касается лезвием его щеки. — Ты всегда его боялся. Нил закрывает глаза. Он позволяет тьме наступить, густой и быстрой. Он делает вид, что стула нет.  Он делает вид, что ремни не впиваются в его кожу, что боль в руке — это всего лишь призрачное воспоминание. Он дышит медленно и неглубоко, как раньше научился делать, когда боль угрожала разорвать его на части. Он представляет себя уже мертвым. Мертвые люди не чувствуют. Мертвые люди не слушают. Мертвые люди не помнят. Он позволяет своему разуму опустеть. На мгновение — всего на мгновение — это почти срабатывает. Затем жар разливается по его щеке. Жжение. Нил резко вдыхает воздух, и из его груди вырывается прерывистый звук, который он не может сдержать. Его голова инстинктивно отклоняется от источника звука, мышцы кричат от боли, но узы удерживают его на месте. Он резко открывает глаза, зрение затуманивается, когда ощущения возвращаются, сразу все вместе. Лола стоит рядом. Слишком близко. Зажигалка закрывается с мягким, небрежным щелчком. — Вот ты где, — шепчет она, почти ласково. — Я боялась, что ты меня бросил. Нил задыхается, грудь поднимается, запах жара все еще витает слишком близко к его лицу. Его щека пульсирует, боль глубокая и она распространяется, ее невозможно игнорировать, теперь, когда она запечатлилась в нем. Лола наблюдает за ним, как будто изучает реакцию, которую она так долго ждала. — Где она? — внезапно спрашивает Лола. Нил моргает, растерявшись. — Что... — Твоя мать, — спокойно поясняет она. — Где она прячется? Его смех звучит прерывисто и резко. — Она мертва. Слова безрезультатно падают между ними. Лола наклоняет голову. Затем она улыбается. — О, Натаниэль, — тихо говорит она. — Ты всегда был таким плохим лжецом. Зажигалка снова искрит. Сердце Нила яростно бьется в груди. — Она мертва, — повторяет он, голос дрожит, несмотря на его попытки сохранять спокойствие. — Она мертва уже много лет. Лола подходит ближе. Жар снова накрывает его — на этот раз ниже, ближе к его рукам, которые привязаны и беспомощны. Нил невольно вскрикивает, бесполезно напрягая плечи против пут, когда боль пронзает его, горячая и ошеломляющая. — Видишь? — спокойно говорит Лола. — Вот что бывает, когда лжешь. У Нила кружится в глазах. Он дышит быстро и неглубоко, паника поднимается к горлу. Он слабо качает головой. — Я не лгу, — хрипло говорит он. — Клянусь. Он убил её! Зажигалка снова щелкает. Наступает тяжелая и звенящая тишина. Лола вздыхает, как будто разочарованно. — Ты никогда не понимал последствий, — говорит она. — Ты думал, что бегство их стирает. — Лола наклоняется ближе, понижая голос. — Скажи мне, где она. — Я не знаю, — отчаянно отвечает Нил. — Она ушла. Она мертва. Я видел, как она умирала. Лола хмыкает. Затем жар возвращается — на этот раз более кратковременный, более острый, нанесенный намеренно. Нил кричит, звук вырывается из него грубо и неконтролируемо. Слезы щиплют ему глаза, не по его воле, его тело теперь полностью предало его. — Перестань, — задыхается он. — Пожалуйста... Лола отступает назад, тихо смеясь. — Вот оно, — говорит она. — Это ново. Руки Нила сильно дрожат в путах. Его дыхание прерывается, боль и страх переплетаются, и он не может понять, где заканчивается одно и начинается другое. — Лола, — говорит он, и его голос полностью ломается. Он с трудом глотает, унижение жжет его почти так же сильно, как и всё остальное. — Лола. Просто... просто освободи меня. Она замирает. Нил продолжает говорить, слова вырываются из его уст в паническом шепоте. — Ему не нужно знать. Я ничего не скажу. Клянусь. Я снова исчезну. Прошу тебя. Тебе не нужно этого делать. На мгновение, она только смотрит на него. Затем она смеется. На этот раз не тихо. Громко, резко и безудержно. Ее смех эхом разносится по каменным стенам, наполняя камеру, пока не создается ощущение, что он давит на него со всех сторон. Лола слегка наклоняется вперед, одной рукой опираясь о стул, и смеется так, как будто ей подарили самый большой подарок. — Натаниэль, Натаниэль, — говорит она, задыхаясь от смеха. — Ты думаешь, что речь идет о милосердии? Она выпрямляется, глаза ее блестят и выглядят жестокими. — Речь идет о верности. Нил открывает рот, собираясь произнести еще одну просьбу... — Пожалуйста, — шепчет он вместо этого. Это слово звучит как поражение. Дверь открывается. Звук не оставляет сомнений. Нил замирает. Все мышцы его тела напрягаются, дыхание замирает в легких. Ему не нужно смотреть. Он знает. Кровь в его жилах застывает, страх наваливается на него с такой силой, что его почти тошнит. Натан входит в камеру. И не с пустыми руками. Топор легко лежит в его руке, с широким лезвием и отполированный, его вес сбалансирован, как будто он всегда был там. Не поднят. Не торопливый. Просто присутствующий — неизбежность. Лола плавно поворачивается, низко склоняя голову, чтобы показать уважение. — Мой король, — говорит она весело. Взгляд Натана с клиническим безразличием скользит по комнате — по стулу, ремням, зажигалке, все еще лежащей в руке Лолы, — прежде чем остановиться на Ниле. Он полностью его впитывает. Следы. Дрожь. То, как его глаза больше не встречаются с глазами Натана. На его лице мелькает нечто, похожее на удовлетворение. — Ну, — мягко говорит Натан. — Это было эффективно. Грудь Нила поднимается и опускается в панических, неглубоких вздохах. Он открывает рот, но звук не выходит. Он не может говорить. Он едва может думать. Натан подходит ближе. — Где она? — спрашивает он у Лолы. Она улыбается. — Мертва. Натан одобрительно хмыкает. Он останавливается прямо перед Нилом, слегка приседая, чтобы оказаться с ним на одном уровне глаз. Нил снова зажмуривает глаза. Мертв, – говорит он себе. Я уже мертв. Натан пальцами обхватывает его подбородок, заставляя открыть глаза. — Посмотри на меня, — тихо говорит Натан. Нил делает это. — Вот ты где, — шепчет Натан. — Всё ещё дышишь. Его большой палец слегка нажимает на щеку Нила, прямо в том месте, где все еще пульсирует боль. Топор сдвигается в руке Натана. Пульс Нила гудит в ушах так громко, что заглушает мысли. Его тело реагирует быстрее, чем мозг успевает осознать происходящее, каждый инстинкт кричит от ужаса. Натан поднимает топор. Не высоко. Без драматизма. Просто настолько, чтобы дать понять, что будет дальше. Нил двигается. Он со всей силой откидывается назад. Стул с визгом скользит по камню, опрокидываясь, ремни натягиваются, пока кожа не разрывается под внезапной нагрузкой.  Удар пронизывает его позвоночник, когда он падает на землю, и воздух болезненно вырывается из его легких. Стул падает на бок. Нил в панике извивается, вырывая одну руку, когда ослабленные ремни дают слабину. Он ползет по полу, неуклюже перекатываясь, едва ощущая боль, пока пытается уползти подальше. Топор ударяет по камню, а не по плоти. Звук оглушительный — металл о камень — настолько громкий, что он яростно сотрясает его кости и эхом разносится по камере. — Понимаешь, Натаниэль, — спокойно продолжает он, — вот почему я не убил тебя. Дыхание Нила дрожит. — Потому что ты все еще принадлежишь мне, — продолжает Натан. — И завтра ты докажешь, заслуживаешь ли ты эту привилегию. Он встает, уже отворачиваясь. — Очисти его, — говорит Натан Лоле. — Я хочу, чтобы он был жив для ямы. Лола улыбается. — Да, мой король. Натан уходит, не оглядываясь. Дверь закрывается.

***

Нил просыпается от боли. Не острой, не внезапной — тупой и постоянной, как жар, запертый под кожей.  Она пульсирует в такт с его сердцебиением, распространяется по ладоням и пальцам, пока не создается ощущение, что его руки больше не принадлежат ему. Сначала он держит глаза закрытыми, медленно дышит, каталогизируя повреждения, как его учили. Камень холодно давит на его спину. В воздухе витает дым. Где-то над ним скрежещет металл. Он открывает глаза. По стенам узкой подготовительной камеры горят факелы, их свет резкий и безжалостный. Потолок здесь низкий, помещение построено скорее для заключения, чем для комфорта. Его запястья теперь свободны, но руки беспомощно дрожат, лежа на полу.  Когда он пытается согнуть пальцы, по рукам пробегает жжение. Он выдыхает через нос. Верно, – думает он отстраненно. Вот оно. Руки испорчены. Или почти испорчены. Охранник замечает, что он шевелится, и подталкивает его сапогом, чтобы тот сел. — Вставай, — говорят они. Не грубо и не любезно, просто по процедуре. Нил с трудом садится. Как только он опирается на ладони, они начинают невыносимо болеть, а в глазах на мгновение появляется белая пелена. Он терпеливо ждет, пока это пройдет. Он всегда терпеливо ждет. Боль становится терпимой — такой, которую он может игнорировать, если нужно. Он не пытается скрыть дрожь в руках, когда его поднимают на ноги. Они ведут его по другому коридору, более широкому и шумному. Он слышит яму еще до того, как видит ее: эхо голосов, звон металла, низкий рокот толпы, сдавленной каменными стенами. Звук обрушивается на него, не имея для него никакого значения. Ему все равно. Это осознание приходит не внезапно. Оно ясное и спокойное. Ему все равно, переживет он это или нет. Они останавливаются в подготовительной комнате рядом с ямой. Здесь воздух теплее, он пропитан запахом пота и старого железа. У стены стоит стол с аккуратно разложенными принадлежностями. Бутылки. Ткани. Перчатки. Все тщательно разложено.  Все, что должно было сделать его узнаваемым. Служащий указывает ему на стул перед зеркалом. — Сядь. Нил садится. Он не объясняет. Они никогда не объясняют. Холодная жидкость касается его кожи головы. Он невольно вздрагивает, когда пальцы в перчатках грубо и эффективно втирают ее в его волосы. Запах резкий, химический, щиплет нос. Помощник не заботится о том, чтобы не задеть его ожоги. Боль на мгновение вспыхивает, а затем стихает, превращаясь во что-то отдаленное. Это краска. Красная. Нил наблюдает, как она впитывается, его отражение в зеркале размывается, а зрение затуманивается. Черный цвет исчезает прядь за прядью, целиком поглощаясь. Это кажется неправильным. Это кажется неизбежным. Еще один помощник подходит ближе. — Контакты. Нил не отвечает. Они ждут ровно две секунды, прежде чем берут его под подбородок и откидывают голову назад. Не жестоко. Просто настолько, чтобы сопротивление было бессмысленным. — Сними их. Нил поднимает руки. Его руки дрожат, он неловкий и медлительный, но ему удается. Одна линза. Затем другая. Мир мгновенно меняется — края становятся мягче, расстояния сокращаются. Он сильно моргает, глаза слезятся. Он без церемоний бросает контактные линзы в лоток. — Посмотри. Нил поднимает взгляд. Мальчик в зеркале исчез. Каштаново-рыжие волосы обрамляют его лицо, более темное, более резкое. Его глаза — больше не скрытые, не измененные — смотрят на него слишком ясно. Линия его челюсти. Очертание его рта. Знакомая жестокость костей и теней. Лицо его отца смотрит на него. Что-то в его груди ослабевает, а затем становится пустым. Так вот оно что, – думает он. Если бы его мать была здесь — если бы она могла увидеть его таким, с таким лицом, снова носящим это имя — это сломало бы всё милосердие, которое у нее еще оставалось. Она не позволила бы ему выйти из этой комнаты. Она бы сама покончила с ним, чем смотрела, как он становится таким. Охранники отступают назад, довольные. Они не спрашивают, как он себя чувствует. Им это не нужно. Дело не в нем. Дело в признании. В том, чтобы толпа точно знала, кто стоит в яме. Нил не отводит взгляда. Если это лицо, с которым он умрет, так тому и быть. Они перемещают его дальше, эффективно и молча. Один из помощников жестом указывает ему раздеться. Нил делает это. Он не торопится. В нем не осталось никакой спешки. Его тело движется исключительно по мышечной памяти, ошеломленное и послушное. Когда его снова одевают, ткань грубо трется о его кожу, плотно облегая там, где нужно, укрепляя на суставах и плечах. Она похожа на доспехи, предназначенные для того, чтобы он прожил достаточно долго, чтобы развлечь публику. Они заканчивают завязывать его ботинки. Затягивают ремни. Тянут один раз, два, чтобы проверить, как они сидят. Затем они передают ему щит. Он тяжелее, чем он ожидал. Но он прочный и надежный. Он пытается взять его — и чуть не роняет. Боль пронзает его ладони в тот момент, когда кожаные ремни прижимаются к обожженной коже. Его пальцы беспомощно и судорожно сжимаются, отказываясь нормально сомкнуться. Щит наклоняется, скользит, один раз ударяется о камень, прежде чем помощник удерживает его. Нил смотрит на свои руки. Они красные, огрубевшие и дрожат. — Болят? — спрашивает служащий нейтральным тоном. Нил пожимает плечами. Это все, на что он способен. — Неважно. Они все равно привязывают щит к его руке, затягивая его так, чтобы он держался без его помощи. Он скрипит зубами от давления, но не издает ни звука. В этом нет смысла. Далее идет оружие. Короткий клинок. Уравновешенный и знакомый. Они кладут его ему в руку. Он скользит. Его пальцы не могут нормально обхватить рукоять. Боль вспыхивает ярко и настойчиво, поднимается по рукам, требуя внимания, которое он отказывается уделять. Лезвие колеблется, почти выпадая. Кто-то раздраженно щелкает языком. Нил поднимает глаза, его взгляд пуст. — Если я его уроню, — говорит он монотонно, — это перестанет быть моей проблемой. Наступает пауза. Затем служащий корректирует свой подход — затягивает обмотку вокруг его ладони, глубже вдавливает рукоять в его руку, заставляя его сжать пальцы с помощью кожи и давления, а не силы. Боль усиливается. Теперь она постоянна и неизбежна. Нил приветствует ее. Боль держит его в настоящем. Не дает ему думать. Они отступают, оценивая его как неисправное оборудование, которое все еще может функционировать. — Попробуй, — говорит кто-то. Нил поднимает клинок. Его рука дрожит. Движение неаккуратное. Неправильное. Он сразу это понимает. Понимает, насколько это плохо. Ему все равно. Потому что где-то между камерой и этой комнатой, что-то внутри него утихло. Та часть, которая боролась, строила планы и цеплялась за жизнь, наконец исчерпала себя. Он готов умереть. Охранники обмениваются взглядами, но ничего не говорят. Это не их дело — заботиться о нем. Вместо этого они открывают ворота. Яма ждет. Когда он делает шаг вперед, его обволакивает жара — раскаленные камни, горящие факелы, нарастающий шум толпы, которая замечает его. Арена широкая и изрытая шрамами, пол неровный от прошлых боев. Кровавые пятна остались там, где их не удалось полностью отмыть. Нил идет туда, куда должен. Каждый шаг сотрясает его руки, вызывая новую волну боли в предплечьях. Его рука снова скользит. Щит неудобно тянет его за предплечье. Он бессознательно поправляет его, скорее по привычке, чем по желанию. Он твердо ставит ноги. Поднимает щит. Поднимает меч. Его руки сейчас сильно дрожат, каждый пульс напоминает ему о том, как плохо все закончится. Он объективно понимает это. Знает, что его реакция будет медленнее, хватка слабее, защита уязвимее. Хорошо. Он медленно выдыхает. Пусть все закончится, – думает он, спокойно и искренне. Я устал. Толпа ревет, когда на дальнем конце ямы открываются ворота. Нил не смотрит. Вместо этого он смотрит на землю, на треснувший камень под своими ботинками, на тень, которую его тело отбрасывает в свете факелов. Он слегка ослабляет хватку, принимая дрожь в руках. В яме проходит тишина. Она начинается по краям, как будто все затаили дыхание, а затем распространяется внутрь, пока даже факелы не замирают. Нил чувствует это, прежде чем понимает — что-то меняется, внимание переключается, сила собирается. Кто-то поднимается над ареной. Нил невольно поднимает глаза. Кенго Морияма стоит на высоком балконе, высеченный из камня, возвышающемся над ямой, как бог, наблюдающий за насекомыми. Он одет безупречно, руки легко лежат на перилах, осанка расслаблена, как у человека, который ни разу не боялся последствий. Взгляд Нила приковывается к нему. И остается там. Он не смотрит справо от Кенго. Он знает, кто стоит там, даже не видя его. Он знает форму этого присутствия, его вес. Натан Веснински — молчаливый, бдительный, стоящий как клинок у бока Кенго. Правая рука. Палач. Напоминание. Нил не отрывает глаз от Кенго и никуда больше. Кенго улыбается, слегка раздвигая руки, а толпа снова начинает шептаться, ожидание нарастает, как и давление в груди Нила. — Добро пожаловать, — начинает говорит Кенго, его голос легко разносится по яме, звуча мягко и снисходительно. — В яму. Толпа ревет. Нил не вздрагивает. Его руки дрожат вокруг оружия, боль разрастается и стихает равномерными волнами. Он сосредотачивается на дыхании.  Вдох. Выдох. Он снова говорит себе, что все это не имеет значения. Кенго продолжает, явно наслаждаясь моментом. — Вы все знаете, что это за место, — говорит он. — Но для наших новых участников — и для тех, кто любит правила — позвольте мне объяснить. Он слегка наклоняется вперед. — Яма — это милосердие, — заявляет Кенго. — Это справедливость. Это возможность. Толпа снова поддерживает его, еще громче. — Те, кто сегодня стоит ниже меня, — преступники, — говорит Кенго небрежно, как будто обсуждает инвентарь. — Убийцы. Предатели. Лжецы. Должники. Люди, которые уже приговорены к смерти. Нил сжимает челюсти. — Но, — продолжает Кенго, поднимая один палец, — яма предлагает единственную альтернативу. Он улыбается. — Тот, кто останется стоять в конце, — говорит Кенго, — будет освобожден от ответственности за свои преступления. Толпа взрывается. У Нила в животе все сжимается, медленно и тяжело. Освобожден. Свободен. Эти бесполезные слова эхом раздаются в его голове, пустые и ложные. Он не стремится к ним. Он знает лучше. Ничто в жизни под властью его отца, никогда не означало освобождения или свободы. Такие обещания — всего лишь еще одна привязь, замаскированная под милосердие. Он крепче сжимает щит, игнорируя боль в руках. Если в этой яме и есть приз, то это не свобода. Это выживание на чужих условиях — и Нил точно знает, чего это стоит. Кенго указывает на дальнюю сторону арены. — Давайте познакомимся с нашими сегодняшними соперниками. Ворота со скрипом открываются. — Кэмерон Уинтер, — объявляет Кенго. Из тени выходит мужчина — высокий, широкоплечий, с острыми, расчетливыми глазами. Толпа встречает его одобрительными возгласами. Нил обращает внимание на его осанку, на то, как он двигается, словно всегда точно зная, где находится его центр тяжести. Открываются еще одни ворота. — Сет Гордон. Этот более худощавый, нервный, с улыбкой на лице, как будто он уже наслаждается происходящим. Он крутить плечи, хрустит шеей, осматривая пространство, как хищник. Нил слегка поправляет щит, чувствуя боль в руках. Он игнорирует ее. — Чарльз Рой. Третий мужчина появляется медленнее. Старше. С шрамами. Спокойный, что беспокоит Нила гораздо больше, чем бравада. Рой методично оглядывает яму, затем останавливает взгляд на передней части. Три противника. Нил выдыхает. Затем Кенго делает паузу. Достаточно долгую, чтобы толпа почувствовала, что что-то происходит. — И, наконец, — говорит Кенго, повышая голос с театральным восторгом, — Натаниэль Веснински. На мгновение воцаряется тишина. Затем яма взрывается. Рев оглушительный — громкий, резкий, наполненный чем-то голодным и нетерпеливым. Нил чувствует, как он физически ударяет его, вибрируя через камень под его ногами. Его имя эхом возвращается к нему, искаженное и огромное, лишенное всего человеческого. Веснински. Нил держит голову ровно, не отрывая взгляда от Кенго. Он выглядит неважно. Он не даст Натану этого. Его руки теперь сильно дрожат, боль пронизывает то место, где оружие впивается в обожженную кожу. Он все равно сжимает рукоять, кожа впивается в плоть, которая не хочет подчиняться. Толпа продолжает реветь. Кенго сияет. — Пусть решит яма, — заявляет он. Где-то над ним, Нил знает, его отец тоже улыбается. Затем — глубокий, гулкий звон гонга разрывает воздух, отражаясь от каменных стен ямы. Время мчится вперед. Нил упирается ногами, несмотря на боль, крепче сжимает щит и нож и наклоняется вперед. Все его инстинкты кричат: «Вперед!». Все нервы натянуты до предела. Начинается схватка. Нил едва успевает заметить звук гонга, как Кэмерон уже набрасывается на него. Скорость мужчины такая, что он превращается в размытое пятно, почти как тень, когда он бросается вперед, нацеливаясь плечом, чтобы выбить Нила из равновесия.  Нил спотыкается, но вовремя удерживает равновесие, поскольку его щит поглощает основную силу удара. Боль разрывает его ладонь, пронзая руку, но он стискивает зубы, не желая сдаваться. Кэмерон уже кружит вокруг, его взгляд острый, расчетливый. Нил задерживает дыхание. Каждая клеточка его тела напряжена, каждое движение рассчитано с точностью до долей секунды, необходимой для реакции. Кэмерон снова бросается вперед, на этот раз нанося широкий удар ногой по коленям. Нил поворачивается, позволяя импульсу пройти мимо него, и едва избегает сокрушительного удара, который раздробил бы его кости. Щит сильно дрожит, когда Кэмерон наносит новый удар, кулаки бьют как поршни. Мышцы Нила кричат от боли, руки болят там, где кожа и плоть соприкасаются со сталью. Он низко пригибается, откатывается в сторону и ударяет плоской стороной ножа по ребрам Кэмерона, когда тот проносится мимо него. Кэмерон издает рык, но не сбавляет скорости. Он неумолим, как хищник, испытывающий свою добычу, и Нил знает, что одна оплошность положит конец всему. Грудь Нила горит от того, что он держит щит перед собой, руки дрожат, но его глаза остаются прикованными к Кэмерону. На лице мужчины по-прежнему играет слабая и высокомерная ухмылка, даже когда он вытирает тонкий след крови с губ.  Нил использует момент колебания. Он бросается вперед, поднимая щит и направляя нож в бок Кэмерона, но Кэмерон ловко поворачивается, отбивает нож и ударяет локтем Нила в ребра.   Боль разгорается в его боку, ослепительная и горячая, отбирая у него дыхание. Нил шатается, но не падает. Кэмерон снова машет, на этот раз быстрее, пытаясь сократить расстояние и подавить его. Нил парирует первый удар щитом, позволяя импульсу пройти через его плечо. Он резко поворачивается, вонзая нож в бедро Кэмерона.  Кончик копья царапает доспехи мужчины, давая неглубокое, но эффективное предупреждение. Кэмерон шипит, отступая, и кружить, как волк, опасающийся своего раненого противника. Дыхание Нила неровное, каждый вдох резкий и холодный, но его ум ясен. Он изучает ритм Кэмерона — легкое колебание перед ударом, наклон плеч, когда он предвкушает движение.  Нил делает шаг вперед, провоцируя его, чувствуя под ботинками неровности каменного пола. Затем, в мгновение ока, он делает финт влево, бросается вправо и бьет краем щита по груди Кэмерона, выбивая из него воздух. Кэмерон отступает назад, впервые расширяя глаза, и это дает Нилу достаточно времени, чтобы достать маленький метательный нож, прикрепленный к его поясу. Его руки дрожат, но он не останавливается.  Каждая секунда на счету. Он бросает нож легким движением запястья, и лезвие летит по воздуху. Кэмерон реагирует слишком поздно, и нож глубоко вонзается ему в горло. Звук падения Кэмерона в пыль заглушается ревом толпы, но Нил слышит его, как гром.  Его грудь поднимается, руки сильно дрожат, пока пот и кровь скользят по ладоням. Щит колеблется в его руках, нож тяжелый, как железо, но он сохраняет стойку, не отрывая взгляда. Глаза Кэмерона широко раскрыты, недоверие смешивается с болью, когда он падает вперед, царапая камень, и наконец замирает. Нил опускает острие щита на землю, чтобы удержать равновесие, и снова берет в руки нож. Каждая мышца его тела кричит от боли, каждое сухожилие горит, но он не позволяет себе думать об усталости. Толпа снова ревет, но на этот раз Нил их не слышит. Его чувства заполняют только вкус крови, пота и остаточной жары адреналина. Он отступает назад, поднимая щит и готовя нож, и ищя взглядом следующего соперника. Каждое его движение теперь имеет ритм, точно рассчитанную атаку и защиту. Он быстр — ослепительно быстр — способный наносить удары и уклоняться в мгновение ока, безжалостен и жесток, когда появляется возможность. Падение Кэмерона оставляет в воздухе запах, медный и острый, и Нил вдыхает его, позволяя ему удержать его. Он чувствует жжение в руках, пульсирующую боль в руках и ребрах, но это заостряет его, а не замедляет. Он знает, что такое боль. Он знает, что такое страх. Но еще он лучше знает, что такое выживание. Один взгляд на яму говорит ему, что остальные наблюдают, рассчитывают, ждут.  Нил не позволяет себе ни секунды колебаний. Он делает шаг вперед, крутить плечами, чтобы ослабить напряжение, и крепче сжимает щит и нож. Тело Кэмерона лежит у его ног, но Нил не смотрит вниз. Он не может. Он должен быть готов ко всему, что может произойти, к каждому удару, который обязательно последует с другой стороны. Но Нил не двигается. А должен. Все его инстинкты подсказывают ему, что нужно сменить положение, увеличить расстояние между собой и телом, продолжать двигаться, чтобы никто не смог точно прицелиться.  Но его ноги застыли, тяжелые и гудящие, как будто сама яма протянула руки и схватила его за лодыжки. Рев толпы нарастает, затем стихает, внимание отрывается от него так же быстро, как и приковалось. Хорошо. Нил опускает щит, чтобы можно было дышать. На другой стороне ямы, Сет Гордон наносит первый удар. С самого начала все идет плохо. Сет не проверяет, не кружит. Он бросается вперед с диким ударом, со всей скоростью, зубами и шумом, как будто он пытается закончить все в первую секунду или вообще не начинать.  Чарльз Рой не отступает. Он сдвигает одну ногу назад, удерживая равновесие, терпеливо ждет и позволяет Сету приблизиться. Сталь встречается со сталью с резким треском, который эхом разносится по каменным стенам. Нил наблюдает. Он ненавидит то, что не может отвести взгляд. Сет сражается так же, как улыбается — безрассудно, резко, жаждуя реакции. Он переусердствует с каждым ударом, вкладывает весь свой вес в удары, как будто ожидает, что они достигнут цели просто потому, что он этого хочет.  Чарльз поглощает его, перенаправляет, постепенно обращая импульс Сета против него. Блок превращается в толчок. Уклонение превращается в подножку. В движениях Чарльза нет лишних движений. Никаких излишеств. Только спокойный контроль. Нил снова крепче сжимает щит, успокаивая себя болью. Вот что такое опыт, – думает он. Не сила. Не скорость. Умение знать, когда не наносить удар. Сет наносит удар с низу; Чарльз перешагивает через него и бьет рукоятью своего оружия по челюсти Сета. Сет спотыкается, восстанавливает равновесие, смеется — действительно смеется — и плевается кровью на камень.  Он возвращается сильнее, быстрее, ярость заменяет радость, которую он испытывал мгновение назад. В яме пахнет железом, пылью и потом. Взгляд Нила автоматически следит за боем, каталогизируя привычки, как его тело научилось делать без разрешения. Левая сторона Сета опускается, когда он машет рукой. Чарльз слегка переносит вес на правую ногу. Слабые и уязвимые места. Информация, которая может ему понадобиться. С трибун раздается крик, когда Чарльз ударяет Сета по плечу. Кровь окрашивает ткань. Сет ворчит, но не сбавляет темпа. Он ловит запястье Чарльза в середине удара, поворачивает его и с такой силой бьётся коленом в ребра Чарльза, что Нил слышит это даже через шум толпы. Чарльз с грохотом падает на землю. Нил выдыхает через нос. Затем — без предупреждения, без логики — его внимание отвлекается. Оно скользит мимо столкновения тел, мимо искр стали, мимо криков и шума и приземляется там, где ему не место. Натан стоит на краю балкона, нетронутый, неторопливый. Он наблюдает, как будто это именно то, чего он ожидал — как будто это история, конец которой он уже знает. Как будто он ждет. Нил сжимает пальцы вокруг ножа, еще теплого от крови Кэмерона. Расстояние между ними невелико. Достаточное, чтобы сделать хороший бросок. Но не настолько, чтобы сделать это невозможным. Разум Нила делает что-то опасное. Он упрощает. Он видит линию от своей руки до горла Натана, так ясно, как будто она уже прочерчена. Угол. Вращение. То, как изменится выражение лица Натана — может быть, не страх, а удивление — когда лезвие сократит расстояние между ними. Это будет легко. Легче, чем с Кэмероном. Легче, чем пережить еще один раунд. Одно чистое движение. Взмах запястья. Нож летит, попадает в плоть, и вдруг яма больше не его. Шум изменится. Натан упадет. А Нил... Будет свободен. Слово снова пытается обрести форму, как и раньше, но на этот раз оно более четкое, более соблазнительное. Не обещание от Кенго. Не поводок, замаскированный под милосердие. Что-то заработанное. Что-то взятое. Если Натан умрет здесь, больше не будет ямы. Больше не будет испытаний. Больше не будет улыбающейся жестокости, ниспосланной свыше. Больше не будет отца. Пульс Нила бьется так громко, что он уверен, что его слышат. Он представляет себе лицо своей матери — не такое, каким оно было в конце, истощенное и бледное, а таким, каким оно было раньше. Злое, живое и защитное. Он представляет себе ее руки на своих плечах, твердые, успокаивающие. Справедливость, – шепчет голос. Что-то близкое к ней. Что-то близкое к нему. Нож кажется легким в его ладони. Нил отводит руку назад. И тут мир взрывается. Что-то с огромной силой врезается в него сбоку, выбивая из легких весь воздух.  Нож выскальзывает из его руки, когда он падает на камень, щит отскакивает, от удара стучат зубы. Вокруг них взрывается пыль. Толпа кричит — удивление, восторг, и жажда смешиваются воедино. Сверху на него приземляется Сет Гордон. Его вес прижимает Нила к полу, предплечье давит на горло Нила. Лицо Сета искажено, по его рту и подбородку размазана кровь, глаза дикие и яркие от боли и ярости. — Думал, ты не смотришь, — рычит Сет. Нил задыхается, пальцами впиваясь в руку Сета, а в глазах появляются пятна. От Сета пахнет потом, железом и чем-то острым, маниакальным. Он бьет коленом по ребрам Нила, раз, два, так сильно, что что-то ломается.  Боль пронзила бок Нила, белая и ослепительная. Нож выскользнул из рук. Сет смеется, его горячее дыхание обжигает лицо Нила. — Надо было добить меня. — Ты слишком много болтаешь, — выплюнул Нил. Нил дернул бедрами, пытаясь сбросить его. Сет просто перенес вес и ударил его лбом. В глазах Нила заиграли звездочки. Шум толпы превратился в далекий рокот, как шум океана, слышимый под водой. Руки Сета повсюду — хватают, бьют, душат. Он прижимает запястья Нила к камню, с силой впиваясь пальцами, оставляя синяки. Нил извивается, оскаливая зубы, и бьет его головой. Это неуклюже и отчаянно. Сет вопит, отскакивая на полсекунды... Этого достаточно. Нил вырывает одну руку и бьет локтем по челюсти Сета. Сет плюет кровью, затем бьет кулаком по рту Нила. Боль снова взрывается. Нил чувствует вкус крови. Его голова откидывается в сторону, камень царапает щеку. Сет теперь полностью сидит на нем верхом, колени прижимая его бедра, вес давит на него, как приговор. — Ты не сможешь уйти, — задыхается Сет. — Никто из нас не сможет. Зрение Нила сужается. Его грудь не может нормально расширяться; каждый вздох поверхностный, резкий. Он бьется, но его силы быстро иссякают, адреналин улетучивается, оставляя после себя только боль. Он наощупь тянется к своему щиту. Ничего. За камень. Исчез. Нож... Вот он. Чуть дальше от колени Сета, наполовину зарытый в пыли. Нил протягивает руку, чтобы достать его. Сет замечает движение и с силой прижимает ладонь к горлу Нила. Сильно сдавливая. Мир темнеет. Звуки искажаются. Толпа превращается в тупое, отдаленное гудение. Лицо Сета размывается по краям, его рот шевелится, крича что-то, но Нил не слышит. За глазами Нила нарастает давление. Его конечности становятся тяжелыми, не поддаваясь контролю. Паника вспыхивает — и так же быстро угасает. Странное спокойствие опускается на него. Вот и все, – думает часть его. Вот так все и закончится. Лицо его матери снова мелькает перед его глазами — на этот раз не злое. Усталое и смиренное. Он откидывает голову на камень. Сет сжимает руку. Нил закрывает глаза. И на мгновение — всего на одно мгновение — он приветствует это.  Тьму. Тишину. Конец преследованиям. Конец бегствам, борьбе, и выживании ради чужой жестокости. Если он остановится здесь, то по крайней мере это будет его выбором не продолжать. Его руки ослабевают. Толпа ревет еще громче, чувствуя запах крови. Сет смеется, задыхаясь от напряжения и триумфа. — Я знал, — говорит он дрожащим голосом. — Ты такой же, как все остальные... Что-то ломается. Не громко. Не драматично. Просто небольшой, резкий разрыв где-то глубоко в груди Нила. Нет. Это слово не громкое. Оно не смелое. Оно грубое, инстинктивное и уродливое. Он не хочет этого. Он не хочет, чтобы руки Сета были последними, что он почувствует. Он не хочет, чтобы Натан смотрел на него сверху, зная, что эта яма поглотила еще одну часть его. Он не хочет, чтобы история его матери закончилась тем, что ее сын неподвижно лежит в грязи. Он хочет... Жить. Эта мысль поразила его, как разряд электричества. Рука Нила выстреливает вперед. Его пальцы сжимают нож. Глаза Сета расшириваются. Нил вонзает лезвие в бок Сета. Один раз. Сет кричит — высокий, шокированный звук, который прорезает рев толпы. Его хватка рефлекторно ослабевает, ровно настолько, насколько нужно. Нил не колебается. Он снова наносит удар. Дважды. Горячая кровь струится по руке Нила, по его груди. Сет барахтается, пытаясь вырваться, но Нил цепляется за него со всей силой, обхватив ногами талию Сета. Снова. Снова. Снова. Каждый удар подпитывается чем-то неистовым и отчаянным, чем-то, рожденным годами, когда ему говорили терпеть, принимать, и тихо выживать. Нил оскаливает зубы и вонзает нож везде, где находить плоть — в ребра, живот, грудь — пока движения Сета не становятся резкими, а затем слабыми. Сет задыхается, из его горла вырывается влажный, прерывистый звук. Он падает вперед, на секунду придавливая Нила... Затем он соскальзывает. Нил отталкивает его, задыхаясь, его грудь сильно поднимается и опускается. Он отползает назад, все еще сжимая нож в кулаке, его руки дрожат так сильно, что он едва может его удержать. Сет лежит на боку, подергиваясь. Его глаза широко раскрыты и расфокусированные, рот беззвучно открывается и закрывается. Под ним образовалась лужа крови, темная и растущая. Толпа кричит. Нил их не слышит. Он смотрит на свои руки, скользкие и красные, на нож, поднимающийся и опускающийся в такт его дыханию. Все его тело дрожит, адреналин пронизывает его сильными волнами. Ребра кричат от боли. Горло горит там, где его сдавливали пальцы. Он жив. Осознание приходит медленно, неровно. Жив. Нил делает несколько дрожащих вдохов, заставляя воздух вернуться в легкие, пока головокружение не проходит. Он поднимается, игнорируя протесты своего тела, и встаёт на ноги. Он чувствует как где-то на другой стороне ямы, взгляд Натана снова останавливается на нем. Толпа успокаивается, и Кенго поднимается. — Что ж, — начинает он, и его голос ясно разносится по арене, — похоже, яма вынесла свой вердикт. Толпа наклоняется вперед, глаза прикованы к избитому, окровавленному силуэту, стоящему в центре — мальчику, который первым сразился с Кэмероном, который выжил после схватки с Сетом, и который двигался со смертельной точностью. Кенго делает паузу, давая моменту развернуться. — Молодой человек, — продолжает он, — который продемонстрировал хитрость, не свойственную его возрасту, безграничное мужество и инстинкт выживания, не имеющий себе равных на этой яме. Шумовой ропот прокатывается по толпе, переходя в аплодисменты — некоторые неуверенные, некоторые полные восхищения — по мере того, как реальность только что произошедшего доходит до сознания. — Итак, — объявляет Кенго, повышая голос с нарочитой эффектностью, — победитель этого испытания — тот, кто стоит выше всех остальных, непобедимый, неудержимый... Он делает паузу, позволяя моменту растянуться, густому и электрическому. — Принц Балтимора! Толпа взрывается, волна звука обрушивается на каменные стены, отскакивая с неумолимой силой. Восклицания, крики, свист, топот ботинок. Некоторые выкрикивают его имя. Другие просто рычат от восхищения. Натаниэль наблюдает. Он не двигается. Он не кланяется. Он позволяет титулу окутать его, тяжелым, суровым, но в то же время каким-то правильным. Мальчик, который бежал, который прятался, который стал Нилом, исчез.  Вот, теперь он снова Натаниэль — снова принц Балтимора. Когда толпа снова успокаивается, голос Натана прорезает затянувшийся гул, твердо и властно: — Мой сын вернулся! Натаниэль Веснински вернулся.