Принц Балтимора

      Зал был заполнен тихим шепотом зрителей — фигур, скрытых в тени, с глазами, сверкающими от любопытства, страха и благоговения. Свет от факелов танцевал по высоким каменным стенам, отбрасывая длинные, разбитые тени, которые, казалось, с каждой секундой становились все ближе.  В центре всего этого стоял Натаниэль, на одном колене, устремив взгляд в пол, его тело было напряжённым от повиновения.  По небольшой толпе вокруг него пронёсся шепот, как ветер, но он не вздрогнул, не поднял головы. В нем не было ни капли неповиновения, ни искры надежды. Он не был свободен и никогда не будет. Натан шагнул вперед, и одно только его присутствие раздвинуло толпу. Все головы повернулись в его сторону, когда он приблизился, и все шепотки затихли под тяжестью его авторитета. Он был живой бурей, которую невозможно было игнорировать, и которой было невозможно сопротивляться. Его глаза, темные и нечитаемые, остановились на Натаниэле, который не встретил его взгляд — не из-за страха, не из-за гнева, а просто из-за непоколебимого принятия. — Мой наследник, — прозвучал голос Натана, раздаваясь по всему залу, как удар молота по стали, — вернулся. Эти слова вызвали волну возмущения среди собравшихся свидетелей. Недовольный шепот перерос в коллективный вздох. Но Натаниэль не шелохнулся. Он не поднял глаза. Он просто позволил словам опуститься на него, тяжелые, как цепи. Он ожидал этого.  Он всегда знал, что этот момент наступит. Как глупо было полагать, что это произойдет не раньше, чем через много лет, — как наивно было думать, что время сможет уберечь его от этого. Натан медленно обошел его кругом, осматривая свою добычу, каждый шаг был выверенным, церемониальным. Толпа с упоением следила за его движением, некоторые дрожали, некоторые склоняли головы в знак признания власти, которую они не могли ни оспаривать, ни подвергать сомнению.  Натан поднял руку, указывая на небольшую группу людей, признавая их свидетелями союза, права собственности, передачи власти, которая была скорее владением, чем честью. — Ты выдержал, — сказал Натан, остановившись перед Натаниэлем и положив руку на плечо молодого человека. — Ты выжил. И теперь всё, что ты есть, принадлежит мне. Все, чем ты будешь — принадлежит мне. Плечи Натаниэля незаметно опустились под тяжестью прикосновения, молчаливое признание. Он не сопротивлялся. Он не протестовал. Его согласие было не лояльностью, а пониманием. Он никогда не будет свободен. Цепи были невидимы, но неразрывны, и он со спокойной ясностью почувствовал, как они сжимаются. Натан высоко поднял руку, и в зале воцарилась еще более глубокая тишина – такая, что давила на грудь и требовала внимания. — Пусть будет известно, — провозгласил он голосом, звучащим как указ, — что мой наследник вернулся. Все должны признать это. Все должны служить ему. Толпа взорвалась ропотом почтения, их голоса слились в хор, который одновременно прославляла и боялся этого заявления. Натаниэль остался на коленях, как статуя покорности и неизбежности, живой символ того, что значит полностью принадлежать другому.  И пока слова эхом разносились по залу, он не надеялся, не мечтал, и не сопротивлялся. Зал едва успел успокоиться после заявления Натана, как внезапный резкий голос разорвал ропот. — Он предатель! Эти слова пронзили собравшихся свидетелей, как удар кнутом. Все резко повернули головы, глаза расширились от шока и ужаса. Раздались вздохы, как у отпугнутых птиц. Говоривший, – мужчина в темном плаще, стоявший в задней части зала – обвиняющее указал пальцем на Натаниэля, его лицо было искажено яростью и убежденностью. — Ты смеешь называть себя наследником? Ты стоишь здесь на коленях, притворяясь одним из нас, но ты предал нас всех! Зал замер. Даже Натан, – непоколебимый, воплощение бури – на мгновение замер, прищурив глаза. Натаниэль почувствовал, как сжалась грудь — не от правды в словах этого человека. Мать увезла его много лет назад, и только сейчас он вернулся; в этом смысле он был таким же предателем, как и собственностью своего отца.  Его грудь сдавила уверенность в судьбе этого человека. Натан не проявлял пощады к предателям — Натаниэль узнал это на собственном опыте. Рука Натаниэля дернулась на колене. Он медленно начал поворачивать голову, устремив взгляд на человека, который осмелился высказаться против него. Он повернулся с осторожной точностью, все еще сохраняя спокойствие и смирение, хотя его сердце билось как барабан в груди. И тогда... Мир взорвался одним ужасающим движением. Меч опустился с ужасающей точностью. В зале раздались хор вздохов, криков и металлического звона железа, ударившегося о сталь — или, вернее, о плоть. Натаниэль замер, его разум не мог осознать произошедшее в течение первой секунды. Голова мужчины была чисто отсечена, его тело рухнуло на каменный пол. Кровь брызнула на ближайших зрителей, красная и блестящая в свете факелов, но Натаниэль был настолько потрясен, что почти парализовался. — Что за…? — дрожащий голос Натаниэля был едва слышен в тишине, которая последовала за этим. Он резко повернул голову к Натану, широко раскрыв глаза. — Хорошая работа, Эндрю, — сказал Натан непринужденным, почти одобрительным тоном, как будто он обсуждал незначительную работу, а не казня предателя на глазах у десятков свидетелей. Натаниэль резко повернулся к человеку, который взмахнул мечом. Его отец назвал его имя — Эндрю — и, что еще более тревожно, похвалил его. Это был необычный рыцарь. Даже близко не обычный. Эндрю на мгновение встретил его взгляд, и Натаниэль почувствовал, как по его телу пробежал холодок. В глазах Эндрю он не увидел... ничего.  Никаких эмоций, никаких колебаний, никаких признаков человечности. Они были такими же пустыми и безжизненными, как и у человека, лежащего позади него с отрубленной головой. Это был пустой взгляд — холодный, непроницаемый и совершенно безразличный к миру. — Эндрю. Взгляд мужчины соскользнул с Натаниэля и остановился на его отце. — Да, Ваше Величество. Натан подошел ближе, вставая между Эндрю и Нилом, чтобы окружающая толпа не могла их услышать. Его голос стал тихим, выверенным и холодным. — Ты будешь рыцарем моего сына. Его глаза метнулись к Натаниэлю — резкие, предупреждающие. — Ни при каких обстоятельствах не позволяй ему сбежать. Ты понимаешь? — Да, Ваше Величество. — Хорошо. — Натан выпрямился, и его авторитет вернулся на прежнее место. — Отведи его к врачам. Как только его отец отступил, на Натаниэля обрушилась вся тяжесть. Боль вспыхнула — острая и внезапная — в ребрах, плече, ноге. Как будто его тело держалось на месте только из злости, ожидая разрешения развалиться. Дыхание затруднилось, стало поверхностным и неровным, и он почувствовал вкус железа во рту. — Вставай, младший, — сказал Натан. Это слово пронзило туман. Натаниэль сжал руки на камне и поднялся на ноги. Нога сразу же забарахлила, подкосившись под ним, и в течение ужасающей секунды он подумал, что может упасть — что может доставить толпе удовольствие, увидеть, как он падает. Натаниэль не упал. Само по себе это казалось маленьким чудом. Его нога завыла от боли, когда он заставил ее застыть под собой, и боль пронзила его позвоночник. Он сжал зубы, пока не почувствовал боль в челюсти. Толпа смотрела. Его отец смотрел.  Слабость была здесь не просто унижением — она была приглашением. Улыбка слегка изогнула уголки губ Натана. Это была не улыбка, а что-то более резкое. — Вот, — сказал он, почти разговорным тоном. — Видите? — Его голос звучал легко, без усилий, как будто зал был построен специально для него. — Он всё еще стоит. Среди зрителей прошел шепот. Некоторые вытянули шеи, другие наклонялись поближе, как будто ожидая, что Натаниэль в любой момент может упасть в обморок. Кровь окрасила камень у его ног — чужая, не его, — но запах железа все равно витал в воздухе. Натан подошел ближе, настолько близко, что Натаниэль почувствовал его тепло, его притяжение. Он не протянул руку. Он бы никогда этого не сделал. — Все говорили, что яма сломает его, — продолжил Натан. — Что он будет умолять. Что он умрет, как и все остальные. Натаниэлю скрутило живот. Одни только эти слова заставили его кровь закипеть. Песок во рту. Кровь в глазах. Рев толпы, тяжесть цепей, момент, когда инстинкт взял верх, потому что колебание означало смерть. Натан наклонил голову, изучая его. — Так ли это? Тишина давила тяжелым грузом. Натаниэль знал, что лучше не отвечать. Все, что он скажет, будет неправильным. Неповиновение вызовет наказание. Покорность развлечет его. Натан тихо фыркнул. — Нет, — ответил он за него. — Не помогло. — Он повернулся и снова обратился к собравшимся в зале. — Он боролся. Он приспособился. Он быстро понял, что те, кто надеялись на милосердие, были глупцами. Некоторые люди заерзали, чувствуя себя неловко. Натаниэль сжал руки в кулаки. Он до сих пор помнил тот момент, когда перестал думать о других как о людях. Момент, когда выживание лишило его всего остального. — Ты выжил, потому что ты мой, — внезапно резко сказал Натан, обратив на него все свое внимание. — Потому что моя кровь не умирает легко. Натаниэль стиснул зубы. Краем глаза он увидел Эндрю, стоящего неподвижно, с мечом, все еще испачканным темными пятнами на лезвии. Мужчина не пошевелился с момента казни. Он даже не вытер оружие. Тело унесли, но тишина, которую оно оставило после себя, висело в воздухе, как синяк. Натан последовал за взглядом Натаниэля и фыркнул. — Необходимое прерывание. — Он оглядел толпу. — Пусть это будет напоминанием. Есть разница между правдой и изменой. Никто не стал спорить. Натан повернулся к Натаниэлю, слегка прищурив глаза. — Ты слышал, сынок? Натаниэль слегка наклонил голову. Это было все, на что он был способен, не задрожав. — Ты выиграл борьбу, — сказал Натан. — Не потому, что ты был добр. Не потому, что ты был благороден. А потому, что ты понял правила. — Он наклонился ближе, понизив голос так, что его мог слышать только Натаниэль. — Убивай или будешь убит. Ломай или будешь сломан. Эти слова проникли под кожу, задев старые раны. Натаниэль возвращается в прошлое. Ему снова семь лет, он стоит в тусклом свете зала, сжимая маленькие кулаки, сердце колотится, когда отец хвалит его за то, что он наблюдал, подчинялся и участвовал в наказании предателя.  Натан выпрямился. — Вот почему ты здесь. Последовала новая волна шепота. Кто-то из стоящих впереди осмелился спросить дрожащим голосом: — Ваше Величество... а как же его отсутствие? Натан улыбнулся. Холодно и удовлетворенно. — Его похитили, — сказал он. — Он пропал. А теперь его нашли. Натаниэлю сдавило горло. Унесенный. Потерянный. Как будто это не руки его матери утащили его ночью. Как будто его отсутствие не было для его же защиты. — А для тех, кто задается вопросом, — плавно продолжил Натан, — ослабляет ли отсутствие право на претензию... — Он указал на Натаниэля. — Яма ответила на этот вопрос. Некоторые склонили головы. Другие отвернулись. На мгновение зрение Натаниэля помутилось, но не от слез, а от огромного усилия, которое требовалось, чтобы стоять неподвижно. Теперь его тело кричало от боли, каждая синяк разгорался, каждый ожог напрягался под кожей. Толпа снова обеспокоенно зашевелилась. Натан снова повысил голос. — На этом, сегодняшнее заседание завершено. — Пауза. Затем, с подчеркнутой выразительностью: — Отведи его к медикам. Не помоги ему. Отведи его. Эндрю вышел вперед. Натаниэль выпрямился, сжал челюсти, и застыл, несмотря на огонь, пронзивший каждый его нерв. Мир наклонился, стал размытым по краям, но он заставил себя устоять. Он не дрогнул бы сейчас. Не здесь. Эндрю уже отворачивался, как будто в послушании Натаниэля не было никаких сомнений. Натаниэль последовал за ним. Каждый шаг вызывал резкую боль в ноге, пронизывая ребра и доходя до черепа. Перед глазами потемнело, и ему пришлось сосредоточиться на доспехе Эндрю — поцарапанной стали, потемневшем крае плаща — чтобы продолжать двигаться.  Толпа расступалась, когда они проходили, и шепот поднимался и опускался, как далекий прилив, но ничто из этого не доходило до него ясно. Эндрю вел его по коридорам, которые Натаниэль узнавал, хотя знакомость не приносила ему утешения. Это были те же каменные коридоры, по которым он бродил в детстве, или, вернее, ходил — никогда не бегал, никогда не прыгал, никогда не смеялся. Здесь не было места для детских забав.  Наследник Натана Веснински никогда не был ребенком.  Игра, причудливость, свобода — эти понятия были стерты из его сознания, прежде чем он успел их осознать, и заменены жесткими ожиданиями, уроками самоконтроля и неумолимым давлением наследия.  Каждое эхо его шагов по холодному камню напоминало ему об этом отсутствии. Коридоры теперь казались уже, сжимаясь с каждым шагом, как будто сами стены помнили его и не одобряли его отсутствие в своих тенях. Факелы вдоль стен мерцали, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени, которые тянулись и извивались, как пальцы, протягиваясь к нему с той же неумолимой неизбежностью, которая всегда преследовала его здесь.  В воздухе витал слабый запах дыма, смешиваясь с едва уловимым металлическим привкусом крови, пропитавшей камни ранее, и у Натаниэля скрутило живот от этого воспоминания. Даже не задумываясь, его тело отшатнулось от этих напоминаний — отголосков жизни, от которой он никогда не сможет полностью избавиться. Эндрю был рядом, как темный страж, неподвижный, но его было невозможно не заметить. Он не говорил. Ему и не нужно было. Тишина между ними была натянутой невысказанными приказами, угрозами и уверенностью, что от Натаниэля ожидают — и требуют — послушания.  Каждый взгляд, каждое легкое движение головы Эндрю свидетельствовали о его готовности. Готовности вмешаться. Готовности применить силу. Готовности напомнить Натаниэлю, что побег, восстание или колебания бессмысленны. Когда они прибыли в небольшую комнату, где ждали медики, Эндрю сразу же занял свое место у стены, словно статуя бдительного контроля. Он стоял неподвижно, его глаза с тихой точностью обводили комнату, сканируя каждый уголок, отмечая каждую деталь, каждое потенциальное нарушение. Натаниэль шагнул вперед и прошел через двери, чувствуя, как боль от ран усиливается с каждым движением.  Каждый вздох пронзал его ребра огнем; каждое перемещение веса вызывало боль в ноге, плече и затылке. Он болезненно ощущал каждое ощущение, каждое ограничение, но невидимые цепи вокруг него гнали его вперед. В комнате пахло острыми травами и кипяченой водой, она была чистой до такой степени, что казалась почти дискомфортной. Белое полотно покрывало узкую кровать в центре комнаты, уже слегка окрашенную в розовый цвет там, где кто-то пытался — и не смог — оттереть старую кровь. Сверху на железных крюках висели лампы, их свет был безжалостным, выявляя каждую трещину в камне, каждое несовершенство. Натаниэль переступил порог и остановился. Боль разразилась мгновенно, словно его тело возмутилось тем, что его признали. Ребра заныли при вдохе, а при переносе веса грозила подкоситься нога. Тем не менее он заставил себя оставаться в вертикальном положении.  Из-за одного из столов вышла женщина в простой одежде целителя, с аккуратно закатанными до локтей рукавами. Увидев его, она на мгновение замерла, но тут же пришла в себя. Она поклонилась. Низко, правильно и точно. — Ваше Высочество, — сказала она. — Я Эбби. Натаниэль слегка наклонил голову, скорее по привычке, чем из вежливости. Его взгляд скользнул мимо нее, окидывая комнату — подносы с инструментами, разложенные в тщательном порядке, миски с потемневшей водой, ступка и пестик, испачканные чем-то зеленым и коричневым.  Всё готово. Всё ждет. — Пожалуйста, — мягко сказала Эбби, указывая на кровать. — Присаживайтесь. — Я останусь стоять, — ответил он. Она заколебалась, затем кивнула. — Как пожелаете. — Ее взгляд метнулся — один раз, быстро — в его сторону, когда его дыхание слегка затруднилось. — Могу я осмотреть ваши раны? — Делай, что должна, — сказал он. Его голос был отстраненным, слабым от сдержанности. Эбби подошла ближе, стараясь не теснить его. — Мне нужно оценить степень повреждений, — сказала она. — Особенно грудь. Вам нужно снять рубашку. — Нет. Ответ был мгновенным и резким. Эбби остановилась. На мгновение она просто изучала пол между ними, как будто вычисляя самый безопасный путь вперед. Когда она снова подняла глаза, ее выражение было спокойным, хотя плечи были напряжены. — Простите, Ваше Высочество, — сказала она, слегка склонив голову. — Но это очень важно для вашего лечения. Натаниэль выдохнул, и это прозвучало почти как смех. От этого движения вспыхнула боль, острая и яркая. Он поприветствовал ее. — Лечение, — тихо повторил он. — С какой целью? — Чтобы вы выздоровели. Тогда он посмотрел на нее — по-настоящему посмотрел. Она, вопреки всему, встретила его взгляд, в ее глазах было что-то искреннее и упрямое. — Тогда просто дай мне умереть, — сказал он. Слова были тихими. Окончательными. Эбби широко раскрыла глаза, и ее самообладание резко исчезло. — Ваше Высочество... — Не надо, — сказал он, уже отворачиваясь. — Избавь меня от беспокойства. Снова воцарилась тишина, густая и тяжелая. Спустя некоторое время Натаниэль потянулся за рубашкой. Это движение вызвало жжение на ладонях, где кожа была ободранной и покрытой волдырями, а ткань грубо терлась о свежие ожоги.  Боль вспыхнула — яркая, настойчивая — но он не отреагировал. Вместо этого он сжал руку, пальцы сгибались, как будто они были не его, как будто жжение принадлежало кому-то другому. Он все равно поднял рубашку. Ткань поцарапала разорванную кожу и ушибленные ребра, на мгновение зацепившись за место, где кровь застыла на ткани. Он резко и непроизвольно задержал дыхание, а затем успокоился. Натаниэль слегка отвернулся, когда одежда соскользнула, боль в руках по-прежнему требовала внимания, но он проигнорировал ее, пока рубашка не выскользнула из его пальцев и не упала на каменный пол. В комнате воцарилась мертвая тишина. Эбби резко вдохнула. Звук эхом разнесся, громче, чем следовало бы. Натаниэль замер. Он медленно повернулся к ней лицом. Ее взгляд был прикован к его груди — к сетке старых шрамов, пересекающих более свежие раны, к темным синякам, расцветшим вдоль его ребер, к тому, как его кожа слишком туго натягивалась там, где она неправильно зажила.  На бесчисленных, пересекающихся, невозможных для подсчета шрамах, оставленных его отцом и мужчинами и женщинами, которые выполняли его волю. Его голос был спокоен, когда он говорил: — Я мог бы отрубить тебе голову за это. Эбби вздрогнула, и кровь отлила от ее лица. Она так быстро поклонилась, что почти отшатнулась. — Простите меня, Ваше Высочество, — сказала она, задыхаясь. — Я не хотела проявить неуважение. Натаниэль долго и внимательно изучал ее. Затем он снова отвернулся, стиснув челюсти. — Давай же, — сказал он. — Ты хотела увидеть. Теперь ты увидела. Эбби медленно выпрямилась, ее руки дрожали, но она заставила их успокоиться. — Некоторые из этих ран, — осторожно сказала она, — никогда не лечились должным образом. — Нет, — ответил Натаниэль. — Не были. Вопреки всему, она подошла поближе, смотря с благоговейным трепетом. — Эта... — Она остановилась, спохватившись. — Можно я вас потрогаю? Пауза. — Сделай это, — сказал он. — Ты поймешь, что в этом нет смысла. Ее пальцы зависли в воздухе, затем мягко прижались к его боку. Он не вздрогнул. Эбби с трудом сглотнула. — Ваше Высочество, — прошептала она, — вам не следует стоять. Улыбка Натаниэля превратилась во что-то резкое и пустое. — И все же, — сказал он, — я здесь. Эбби медленно вдохнула и заставила руки успокоиться, прежде чем взять чистую ткань. Теперь она обращалась с ним осторожно — не так, как с членом королевской семьи, а так, как с чем-то хрупким и опасным одновременно. — Пожалуйста, — тихо сказала она, — не шевелитесь. Натаниэль не ответил, но и не отстранился. Она начала с очевидных повреждений. По его скуле тянулся неглубокий ожог, кожа покраснела и покрылась волдырями по краям. Эбби смочила тряпку и осторожно промокнула рану, прикасаясь к ней легко, почти с благоговением.  Когда он не отреагировал, она нахмурилась. — Это должно быть больно, — пробормотала она, не успев себя остановить. Он ничего не сказал. Ее взгляд упал на его руки. Кожа на ладонях была раздраженной и огрубевшей, а в местах, где слишком долго действовало высокое тепло, она была покрыта пятнами. Она сглотнула, затем взяла маленькую баночку и вынула из нее бледно-зеленую мазь, слабо пахнущую мятой и дымом. Втирая средство в ожоги, она снова заговорила — тихо, осторожно, но все же заговорила. — Я не знала, что в яме разрешается использовать зажигалки во время боя. Слова висели в воздухе, опасные и необдуманные. Наконец Натаниэль бросил на нее взгляд. Его заставил ответить не сам вопрос, а ее дерзость.  Тот факт, что она продолжала говорить, после того как он напомнил ей, как легко он может покончить с ней. Легкость, с которой она назвала яму, не дрогнув, и не испугавшись — или притворяясь, что не испугалась. — Это не так, — сказал он. Руки Эбби на долю секунды замерли, прежде чем она заставила их продолжить. Ее спина выпрямилась, напряжение стало заметным. — Тогда это был не несчастный случай, — сказала она, скорее себе, чем ему. Она взяла бинт, и с опытной точностью обмотала ему руку. Эбби снова взглянула на него, изучая его лицо. — Ваше Высочество, — сказала она, колеблясь, — эти ожоги были нанесены умышленно и совсем недавно. Они произошли во время санкционированного боя... — Нет, — перебил он ее. Еще одна пауза. Эбби медленно выдохнула через нос и возобновила свою работу, перейдя к мази для его щеки. — Тогда я запишу их как небоевые травмы, — сказала она. — А это значит, что кто-то это прочитает. — Пусть читают, — ответил Натаниэль. Ее пальцы снова коснулись его кожи, теперь более нежно, как будто это неповиновение стоило ей чего-то. — Вы не должны были выжить после половины всего этого, — прошептала она. Он посмотрел мимо нее, на дальнюю стену, на ничего. — Нет, не должен был. Эбби закончила перевязывать ему руки и отступила назад, оценивая свою работу. — Я продолжу, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала.  Натаниэль не ответил. Эбби больше ничего не говорила. Она вернулась к своей работе, методично и тихо, переходя от раны к ране с опытной эффективностью. Ткань. Мазь. Повязка. Каждое движение было целенаправленным, уважительным. Теперь она избегала его взгляда, как будто понимала, что в то пространство, в которое он ушел, ей вход воспрещён. Натаниэль отвёл взгляд. Комната поплыла по краям. Острый запах трав сменился чем-то едким, удушающим. Дым и жар. Чистая белизна белья растворилась в оранжевом и чёрном. Огонь. Огонь, поднимающийся по стенам, которых он никогда не должен был коснуться. Огонь, пожирающий металл, ткань, кожу. Огонь, отражающийся в широко раскрытых, испуганных глазах. Тело его матери лежало неподвижно, там, где пламя не могло до него дотянуться, с опаленными волосами, потемневшим платьем, с вытянутой рукой, как будто она пыталась защитить его даже в последний момент. Воспоминание пришло само собой, яркое и жестокое, повторяясь, как и всегда. Жар давил на ее грудь, горло, руки — жгло, жгло... Кто-то коснулся его плеча. Натаниэль резко вздрогнул, выдохнув воздух из легких, поскольку его тело отреагировало быстрее, чем мозг. Его мышцы напряглись, каждый инстинкт закричал об угрозе. — Ваше Высочество... — быстро сказала Эбби, сразу отступив назад и подняв руки. — Простите, я не хотела вас напугать. Он уставился на нее острым, расфокусированным взглядом, как будто смотрел сквозь нее, а не на нее. Потребовалось несколько мгновений, чтобы комната вновь обрела свои очертания — каменные стены, висящие лампы, тишина. Она сглотнула. — Я закончила, — тихо сказала она. — Ожоги обработаны. Остальное… заживет. Со временем. Дыхание Натаниэля замедлилось, оно было неровным, но контролируемым. Он посмотрел на свои забинтованные руки, на чистые повязки, под которыми все еще пульсировала боль. — Спасибо, — добавила Эбби, нерешительно, но искренне. Натаниэль не ответил. Он прошел мимо Эбби, тихо ступая по камню, и вышел за дверь, не оглядываясь. Петли тихо закрылись за ним, запечатывая стерильное спокойствие кабинета врача, как будто его никогда и не существовало. Коридор за ним был более тусклым и прохладным. Свет от факела мерцал вдоль стен, отбрасывая длинные, искаженные тени, которые растягивались и сжимались, когда он двигался.  Каждый шаг отзывался глухим эхом в его костях. Тело протестовало, громко, теперь, когда срочность прошла, но он игнорировал его. Он всегда так делал. Эндрю сразу же пошел за ним. Присутствие было немедленным — твердым, безмолвным. Тень, которая не колебалась. Натаниэль не обернулся, но чувствовал его там, столь же постоянным, как боль в ребрах. Они шли в тишине несколько минут, прежде чем в душу неожиданно закралась неуверенность.  Замок изменился. Он чувствовал это. Коридоры были переделаны, двери укреплены, знакомые повороты стали какими-то странными. А его комната... Ему сдавило грудь. Оставил ли отец ее в прежнем виде? Или лишил ее всего, как лишил всего остального? Натаниэль замедлил шаг, а затем остановился. Он повернул голову настолько, чтобы можно было говорить. — Моя комната? Слова прозвучали более ровно, чем он предполагал. Это не было ни требованием, ни вопросом. Это было чем-то средним между ними. Эндрю не ответил. Он даже не посмотрел на него. Вместо этого он прошел мимо Натаниэля, его ботинки тихо стучали по камню, и начал идти по коридору впереди него. Один-единственный, недвусмысленный жест. Следуй за мной. Натаниэль колебался в течение полусекунды. Затем он последовал за ним. Натаниэль шел за ним, его ботинки бесшумно стучали по холодному камню, а присутствие Эндрю перед ним ощущалось бременем. Коридор казался длиннее, чем он помнил, или, возможно, он просто забыл, как каждый поворот изгибался, как вопрос, на который он не хотел отвечать. Наконец появилась знакомая дверь — деревянная, с вырезанными на ней поблекшими символами и следами старых сражений. Замок слабо блестел в свете факела. Натаниэль почувствовал, как сжалось его сердце. Он знал эту комнату. Или так ему казалось. Он приоткрыл дверь, чтобы заглянуть внутрь. Это была та же комната. Та же мебель. Те же тяжелые занавеси, отодвинутые, чтобы пропустить свет. Пылинки лениво парящие в воздухе, нарушали только его внезапное дыхание. И его отец был там. Он стоял у дальнего стола, скрестив руки за спиной, и оглядывал комнату, как генерал, осматривающий свои войска. Он его еще не заметил. Натаниэль замер. Инстинкт подсказывал ему отступить, исчезнуть, пока его не узнали. Он осторожно сделал шаг назад — ровно настолько, чтобы скрыться из виду, — но прежде чем он успел полностью исчезнуть, острие меча Эндрю крепко вонзилось ему в спину.  Сильный толчок заставил Натаниэля споткнуться и упасть вперед, в комнату. Дверь скрипнула. Ровно настолько, насколько нужно. Его отец повернул голову. Глаза были острыми. Он еще не узнал его, но этого движения было достаточно, чтобы он заметил изменение в атмосфере, самое незначительное волнение. Внутри комнаты несколько помощников — высокие, худощавые, с лицами, скрытыми под масками и низкими капюшонами — стояли вокруг стола, полных инструментов и измерительных приборов. Они молчали, и были готовы к действию, время от времени перемещаясь, как будто ожидали, что кто-то войдет. Их присутствие не было угрожающим, но оно было клиническим, точным, как группа хирургов, готовящихся к операции. Натаниэль переводил взгляд с них на отца. Воздух был густым, каждая секунда тянулась мучительно медленно. Он хотел снова отступить, раствориться в тени дверного проема. Но острие меча Эндрю у него за спиной было непоколебимым, неумолимым — напоминанием о том, что отступление было невозможным. Глаза его отца стали острее, отслеживая каждое движение. Он остановился на полпути, его внимание привлек силуэт Натаниэля в дверном проеме. Натаниэль сглотнул, напряжение пронзило его, каждый мускул напрягся. Он чувствовал себя обнаженным, оцененным, как будто сама комната ждала его. Рука Эндрю ослабла, ровно настолько, чтобы дать сигнал: двигайся. И Натаниэль полностью вошел в комнату. Отец Натаниэля не говорил. Ему и не нужно было. Один медленный, обдуманный жест его руки — едва заметный, почти пренебрежительный — пробежал по комнате волной, которую Натаниэль почувствовал в груди, еще не успев увидеть ее глазами. Слуги немедленно зашевелились.  Они двигались как одно целое, точно и бесшумно, словно разворачивающиеся тени, скользя по комнате к нему. Не было ни колебаний, ни сомнений, только эффективная, неумолимая хореография, которая заставляла его чувствовать себя меньше, сдержанным. Натаниэль замер. Его руки инстинктивно поднялись, когда к нему подошел худой мужчина в темном капюшоне. — Раскиньте руки, — сказал мужчина спокойным, отстраненным голосом.  Натаниэль слегка сжал пальцы, почти сопротивляясь, но остался неподвижен. Он не мог ничего сделать. Не тогда когда его отец смотрел на него. Началось измерение.  Лента, протянутая поперек груди от плеча до плеча, холодно прижималась к ушибленной коже. Он чувствовал, как каждый сантиметр его тела учитывается, осматривается, каталогизируется. Другой помощник прижал линейку к его ноге, и у Натаниэля сжался желудок от воспоминания о старых травмах — мышцы все еще болели, кости все еще шептали свои жалобы. Он чувствовал их руки на себе: легкое давление, когда они выпрямляли ему плечи, твердое руководство вдоль позвоночника, точные постукивания по суставам и ключицам.  Каждое прикосновение было клиническим, безличным, но оно больно задевало что-то внутри него. Он хотел вздрогнуть, отстраниться — но не мог. Присутствие его отца, спокойного и внушительного, парализовало его волю. Сопротивление было бессмысленным. Третий помощник держал весы под его ногами, регулируя груз, пока баланс не стал идеальным. Натаниэль смотрел в пол, каждая мысль медленно, словно темный поток, накатывала на него. Он думал об огне. О жаре, ползущей по коже. О пепле и дыме. О яме. О теле своей матери, неподвижной, слишком тихой, слишком тяжелой в его памяти. Он представил, как пламя снова лижет его, представил запах дыма, покрывающий его легкие, и почувствовал старое, знакомое сжатие в груди — холодный, мертвый груз выживания. Рука прижалась к его руке. Он вздрогнул, чуть не дернувшись, но сдержался. Рулетка растянулась, рассчитывая углы. Другая рука пробежала от плеча до запястья. Натаниэль затаил дыхание. Ощущение пристального, тщательного изучения заставляло его чувствовать себя не мальчиком, а экспонатом, и все же он застыл на месте, скованный тяжестью ожиданий и страха. Он заметил, как слуги обмениваются молчаливыми взглядами, не на него, а друг на друга. Они что-то рассчитывали, проверяли, корректировали. Воздух был наполнен безмолвным порядком. Они двигались вокруг него, словно инструменты, точно и бесчувственно, и каждая секунда тянулась невыносимо долго. Натаниэль пытался ни о чем не думать, пытался сосредоточиться на мелких деталях — слабом эхо ботинок Эндрю, тенях, мелькающих на стенах, легком тепле факельного света — но это было невозможно.  Его мысли крутились вокруг огня, жара, дыма, и пепла, снова и снова, воспоминания давили на него, не давая покоя. Он почувствовал, как линейка прижалась к его ключице, а по спине протянулась лента. Каждый сантиметр был отмечен, каждый угол зафиксирован. Последняя пара рук поправила его осанку, выпрямила руки, еще раз проверила плечи. Натаниэль слегка опустил голову, опустив взгляд в пол, не фокусируясь ни на чем. Он чувствовал жар в руках от старых ожогов, синяки на ребрах, боль в коленях. И все же он стоял, позволяя им двигать его, измерять, определять. Все это время его отец не спускал с него глаз. Наконец измерения были закончены. Слуги удалились, двигаясь так же тихо и эффективно, как и пришли, оставив после себя лишь слабое эхо своих ботинок и слабый запах антисептика. Натаниэлю сдавило грудь — не от боли, не от огня, не от воспоминаний, а от чего-то более тяжелого, холодного и неотложного. Он остался один в комнате со своим отцом. И Эндрю. Но Эндрю не считается. На самом деле. Он мог и носил титул рыцаря Натаниэля, его присяжного защитника по названию, но он всегда был первым рыцарем его отца.  Каждое движение, каждое слово, каждый тщательный расчет присутствия шептало об этом. Лояльность Эндрю, его бдительность, даже его непоколебимое внимание — все это, в конечном счете, принадлежало человеку, стоящему на другом конце комнаты. Глаза его отца, спокойные и неумолимые, оценивали его — не как сына, не как мальчика, не как человека, а как инструмент, фигуру на доске, нечто, что нужно проверить, исправить, и контролировать. Затем он заговорил. — Эндрю. Оставь нас. Натаниэль замер. В его груди развернулось медленное, томящее чувство. Ботинки Эндрю шелестели по полу, когда он без колебаний подчинился, и его тень исчезла из комнаты. Теперь Натаниэль был действительно один. Взгляд его отца был непоколебимым. — Мое величайшее разочарование, — сказал Натан низким и холодным голосом, и каждое слово пронзило Натаниэля, как сталь кожу. Тишина тянулась, напряженная и безжалостная. — А где мое второе величайшее разочарование? Руки Натаниэля задрожали, прежде чем он смог их остановить. Он сложил их за спину, впиваясь пальцами в ладони, пока боль не заставила его успокоиться. – Она умерла. — Его голос звучал ровно, как будто он заранее репетировал эту фразу. Слишком тихо для такой тяжелой новости. Он сглотнул. — Лола тебе говорила. Взгляд Натана не смягчился. Наоборот, он стал еще более резким. — Я убил её? Этот вопрос поразил его как удар. На мгновение Натаниэль почувствовал, что разделился на две части: одна часть хотела свернуться калачиком, и навсегда исчезнуть, лечь и никогда больше не вставать; другая была охвачена яростным, безрассудным желанием вытолкнуть отца из ближайшего окна и наблюдать, как он падает. Кто еще мог убить её? — Да, — сказал Натаниэль. Это слово пронзило его горло. — Ты застрелил ее. В Сиэтле. Комната вокруг них как будто замерла. Натан медленно сделал шаг вперед, его ботинки тихо отозвались эхом о камень. — Интересно, — мягко сказал он. — Ты звучишь очень уверенно. — Я был там, — ответил Натаниэль. Его челюсть напряглась. Он заставил себя посмотреть отцу в глаза. — Ты не промахнулся. Натан долго изучал его, слегка наклонив голову, как человек, рассматривающий некачественную работу. — А ее тело? Пульс Натаниэля загудел в ушах. — В Сиэтле, — повторил он, на этот раз более твердо. — Там она умерла. Натан прищурился. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты оставил ее там? — Да. Ложь легла тяжелым и горьким грузом на его языке. Он не думал о пожаре на песке, о дыме, витающем в прибрежном небе, о своих дрожащих руках, когда он подбрасывал огонь к тому, что осталось. Он не думал о том, как океан поглотил пепел, о том, как окончательным это казалось. Он не позволил себе пойти дальше. Натан задумчиво загудел. — Ты всегда имел привычку упрощать вещи, — сказал он. — Бежать, когда сложная ситуация требовала преданности. Что-то острое мелькнуло в груди Натаниэля. — Я не бежал от нее. — Нет, — холодно согласился Натан. — Ты бежал от меня. Натаниэль едва заметно задержал дыхание. Он выпрямил спину, заставляя себя оставаться неподвижным.  — Она мертва, — повторил он. — Это все, что имеет значение. Натан подошел ближе, настолько близко, что Натаниэль почувствовал его запах — чистой кожи, железа, самообладания. — Имеет значение, где, — тихо сказал он. — Имеет значение, как. Имеет значение, что ты сделал после. Натаниэль не ответил. Молчание говорило за него, и Натан слабо улыбнулся, как человек, удовлетворенный тем, что нашел край раны — даже если он еще не нажал на нее. — Ты выглядишь уставшим, — сказал Натан. — Выдохшимся. Натаниэль ничего не ответил. — И все же, — продолжил Натан, — ты выжил. Как и всегда. — Его взгляд скользнул по повязкам, шрамам, синякам. — Возможно, это самое разочаровывающее из всего этого. Натан пристально посмотрел на Натаниэля, прежде чем снова заговорить. — Твоя церемония завтра, — сказал он ровным голосом, как будто это был факт, высеченный на камне. Натаниэль моргнул. — Что? Натан прищурился. — Я не люблю повторяться, — сказал он холодно, как лед, скользящий по стали. — Когда я говорю один раз, этого достаточно. Натаниэль молчал, слова «завтра» все еще эхом звучало в его голове. Отец смотрел на него с ожиданием, как будто ждал благодарности. Покорности. Вместо этого из его уст вырвалось резкое замечание. — Ты торопишься, — сказал Натаниэль. Комната как будто наклонилась. Натан медленно повернул голову. — Объяснись. — Ты уже объявил о моем возвращений, — продолжил Натаниэль тихим, но твердым голосом. — Ты вывел меня в цепях, чтобы все увидели, что ты со мной сделал. Если эта церемония нужна для контроля, для зрелища, то тебе не нужна еще одна. Ты уже доказал свою точку зрения. Воздух замер. Натан смотрел на него с недоверием, как будто тот только что заговорил на иностранном языке. Затем его выражение лица изменилось — сначала незаметно, а потом резко. — Не смей думать, что понимаешь меня, — резко сказал он. Натаниэль не отступил. Это было ошибкой.  — Я говорю, что ты боишься, — сказал он. — Боишься, что если не будешь держать их в жесткой хватке, они начнут спрашивать, почему твоего наследника пришлось притащить обратно силой, вместо того чтобы он вернулся добровольно. Это стало последней каплей. Натан потерял самообладание. Он ударил рукой по столу, и звук прозвучал по комнате, как выстрел. — Ты думаешь, дело в страхе? — зарычал он. — Ты думаешь, я построил эту империю, беспокоясь о том, что они спросят? Он подошел к Натаниэлю, излучая волну ярости. — Я должен провести эту церемонию, потому что ты сделал это необходимым. Потому что мой сын — моя кровь — решил унизить меня, сбежав как трус и решив умереть в переулках и ямах, вместо того чтобы остаться там, где ему положено! Пульс Натаниэля бешено заколотился, но он заставил себя оставаться неподвижным. — Ты застрелил ее, — тихо сказал он. — Ты сжег все, что у меня было. И ты все еще хочешь аплодисментов за то, что удерживаешь меня. Гнев Натана был похож на плотину, сдерживающую нарастающий поток. Как только она прорвалась, его было невозможно сдержать — его ярость взорвалась, неудержимая и оглушительная, раздаваясь эхом по всей комнате. — Я дал тебе цель! — крикнул он. — Я дал тебе имя, которое что-то значило. Я дал тебе власть, защиту, наследие — а ты плюнул на все это. Ты предал меня. Ты предал этот дом. И все же ты здесь, дышишь, потому что я тебе это позволяю. Он схватил Натаниэля за грудь и потянул его к себе, так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты предатель, — прорычал Натан, — но ты все еще мой наследник. Таково проклятие крови. Я не могу стереть тебя, но я могу напомнить миру, что даже сломанные, и непослушные вещи принадлежат своему создателю. Натаниэль неровно дышал, но его голос не дрожал. — Тогда перестань притворяться, что это церемония, — сказал он. — Называй вещи своими именами. Это поводок. Натан на полсекунды замер. Затем он ударил его. Это не было драматично. В этом и не было необходимости. Острый удар ладонью по лицу Натаниэля, нанесенный с контролируемой точностью. Боль вспыхнула белым жаром, заставив его откинуть голову в сторону. Он сразу почувствовал вкус крови. Натаниэль пошатнулся, но не упал. Он медленно выпрямился, уже с отстраненной ясностью каталогизируя все. Отек. Синяк, который расцветет к утру. Темный. Невозможно скрыть. Он посмотрел на отца. — Ты хочешь завтра вывести меня на парад, — хрипло сказал он, — с твоими синяками на моем лице? Люди будут говорить. На мгновение Натан просто уставился на него. Затем он рассмеялся. Сначала смех был тихим, недоверчивым, а потом стал более резким, с оттенком жестокости. — Люди? — повторил Натан. — Люди не обсуждают то, чем я занимаюсь. Они просто принимают это. Он снова подошел ближе, вторгшись в личное пространство Натаниэля. — А даже если бы и говорили, — спокойно продолжил он, — что бы с того? Кто бы тебе помог? Натаниэль промолчал. — Никто, — удовлетворенно ответил Натан. — Ты предатель. Беглец. Проблема, которую я устранил. Если они увидят синяки, они увидят дисциплину. Если они увидят страх, они увидят исправление. Его взгляд стал жестким. — И даже если кто-то и пожалел бы тебя, что бы это дало? Я король. Эти слова были тяжелее удара. — Завтра, — сказал Натан, его голос дрожал от едва сдерживаемого гнева, — ты будешь стоять рядом со мной. Ты будешь преклонять колени, когда я прикажу. И все увидят, что, как бы далеко ты ни убежал, ты вернулся ко мне. Затем он уходит. Дверь за ним закрывается с последним, эхом отзывающимся стуком. На одну хрупкую секунду Натаниэль думает, что он, возможно, остался один. Что у него, возможно, есть пространство, чтобы дышать, чтобы осознать — чтобы кричать, пока не разорвется горло, чтобы разбить что-нибудь, чтобы сжаться в комок и наконец заплакать. Дверь снова открывается. Эндрю заходит внутрь. Надежда мгновенно угасает. — Убирайся, — говорит Натаниэль грубым и резким голосом. Эндрю не отвечает. — Я сказал, убирайся. — Натаниэль поворачивается, слова теперь вырываются из него резко и остро. — Я приказываю! Эндрю наконец смотрит на него. По-настоящему смотрит. Его взгляд пустой, непреклонный — без гнева, без колебаний. Просто послушание, лишенное тепла. — Я не отвечаю перед тобой, — говорит Эндрю. Эти слова звучат неправильно. Неправильно так, что что-то внутри Натаниэля рушится. — Что? — Лицо Натаниэля искажается, прежде чем он успевает это остановить. — Я подчиняюсь королю. Натаниэль и глазом не моргает. На мгновение он чувствует себя полностью отделенным от своего тела, как будто наблюдает за собой из далека. Как будто все это происходит не с ним, на самом деле. Как будто, если он будет достаточно неподвижен, все это пройдет мимо, не повредив ничего другого. Он отворачивается от Эндрю, не говоря ни слова. Кровать стоит точно там, где и всегда. Слишком аккуратная и знакомая. Он пересекает комнату, садится, а затем позволяет себе упасть на нее, не снимая ботинки, опуская руки по бокам, он смотрит на потолок, который помнит с детства. Он не кричит. Он не плачет. Он просто лежит там, опустошенный, а Эндрю остается стоять, неподвижный, у изножья кровати. — Ты собираешься остаться там? — наконец спрашивает Натаниэль низким, подозрительным голосом. Поза Эндрю не меняется. — Я останусь, пока не получу других указаний. Натаниэль смеется, коротко и невесело. — Ты имеешь в виду, пока король не даст тебе указаний. Рыцарь не сразу отвечает. Затем, не меняя тона: — Верно. — А ты? Ты когда-нибудь думаешь самостоятельно? — Размышления не имеют смысла, если приказы ясны. — Эндрю смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Натаниэль горько усмехается. — Понятно. Эндрю не отвечает. Он не вздрагивает, не моргает больше, чем необходимо. Он стоит как стена. Натаниэль ложится на спину, напрягая плечи и сжимая грудь. — Прекрасно, — бормочет он, скорее себе, чем Эндрю. — Именно то, что мне нужно. Натаниэль закрывает глаза. Он замедляет дыхание, пытаясь позволить усталости погрузить его в сон, как и должно быть. Его тело достаточно измотано, чтобы заснуть — все мышцы тяжелые, все суставы болят, — но его разум отказывается подчиняться. В комнате слишком тихо. Слишком тесно. Он чувствует это. Взгляд Эндрю. Натаниэль слегка пошевеливается. Затем снова замирает. Это не помогает. Сон остается недостижимым, тонким и хрупким, разбиваясь каждый раз, когда он осознает, что за ним наблюдают. Через мгновение он открывает один глаз. Эндрю не шевелится. — Не можешь ли ты отвернуться? — спрашивает Натаниэль ровным, и уставшим голосом. — Или король приказал тебе следить и за моим сном? Эндрю впервые реагирует. Он слегка приподнимает одну бровь. В его обычно бесстрастном выражении лица мелькает что-то похожее на раздумье. Затем он поворачивается. Без комментариев. Без паузы. Он плавно поворачивается спиной к кровати, по-прежнему сохраняя прямую осанку и бдительность. Даже стоя лицом к стене, он выглядит готовым к действию в любой момент. Натаниэль выдыхает, напряжение в плечах немного ослабевает. — Спасибо, — бормочет он, не зная, является ли это сарказмом или искренностью. Эндрю не отвечает. Натаниэль снова закрывает глаза.