Принц Балтимора

      В дверь стучат.  Нил отчаянно тянет руку под подушку, надеясь, молясь, но там ничего нет. Ни пистолета. Ничего. Его охватывает холодная, гнетущая паника. Он умрет. Его отец здесь. Его нашли. Нет выхода, нет хитрого трюка, нет потайного прохода, нет чуда в последнюю минуту. Нил замирает. Сердце колотится. — Ваше Высочество, прошу прощения, но мы должны подготовить вас к завтраку, — говорит спокойный голос из-за двери. О. Вся тяжесть осознания сразу обрушивается на него. Натаниэль уже пойман. Отец поймал его. Единственный человек, от которого он никогда не сможет убежать. Спасения нет. Укрытия тоже. Только удушающая уверенность в том, что будет дальше. Он с трудом сглатывает слюну, каждый инстинкт кричит ему двигаться, бежать, сражаться, но он ничего не может сделать. Комната кажется теперь невероятно маленькой, стены давят, воздух густой от неизбежности. Каждая секунда тянется, как веревка, которая сжимает его. — Ваше Высочество? Натаниэль подумывает промолчать, чтобы позволить тому, кто находится снаружи, в одиночку столкнуться с гневом его отца, давая себе несколько мгновений украденнего контроля. Но затем Эндрю движется к двери. Это движение привлекает внимание Натаниэля. Он почти забыл, что Эндрю был рядом. Рыцарь стоял так неподвижно и тихо, словно был частью тени. Эндрю открывает дверь, и группа людей входит внутрь. Взгляд Натаниэля скользит по ним, но задерживается на одном человеке. В тот момент, когда глаза мужчины встречаются с глазами Эндрю, его лицо осветляется, и на нем появляется искра узнавания. — Эндрю! Я и не знал, что тебя направили сюда! — говорит он, голос его звучит слишком громко, слишком восторженно. Натаниэль поднимает бровь, удивленный внезапным волнением. Он ждет реакции Эндрю, но ее нет. Рыцарь едва замечает мужчину, его взгляд отстранен, и нечитаем. Улыбка мужчины исчезает, энтузиазм спадает с его лица. Он неловко выпрямляется, переносит вес с ноги на ногу и смотрит на Натаниэля. Его выражение лица внезапно становится застенчивым, извиняющимся, как будто он только что осознал, что потревожил кого-то гораздо более важного. — Я... я прошу прощения, Ваше Высочество, — заикается он, слегка поклонившись. — Я не хотел беспокоить... Натаниэль лишь кивает, мысленно пытаясь осмыслить произошедшее. — Делайте то, что вам нужно, — говорит он. На мгновение наступает пауза — как будто сама комната ждала его разрешения. Затем все слуги начинают суетиться. Руки тянут его за одежду, счищают с плеч пыль, тянутся к пуговицам и воротнику. Натаниэль инстинктивно дергается, отшатываясь от каждого прикосновения, но они продолжают наступать, настойчиво и неумолимо. Они начинают вести его в ванную комнату. Натаниэль колеблется у двери, жаждуя поскорее войти внутрь — внутри безопасно, внутри тесно, и внутри руки, возможно, оставят его в покое. Но обслуживающий персонал продолжает наступать, тела сжимаются, не оставляя ему места для маневра. — Что вы делаете? — резко спрашивает он, пытаясь вырваться. Но их руки продолжают наступать, подстраиваться, суетиться, толкая его вперед. — Эй. Стойте! — его голос становится громче, резким и паническим, эхом отражаясь от кафельных стен. Они не останавливаются. — Я сказал нет! Перестаньте! — Его грудь поднимается, плечи напряжены, руки машут, пытаясь создать дистанцию. Ванная комната с каждой секундой кажется все меньше, стены сжимаются, воздух густой и горячий от паники. Затем — громкий, властный голос прорезает хаос. Все руки замирают. Все движения останавливаются. — Все вы. Уходите. Кроме Ники. Эндрю выходит вперед, высокий и внушительный, оглядывая комнату. Присутствующие мгновенно отступают, некоторые неловко шевелятся в сторону двери. Натаниэль чувствует, как грудь сжимается от облегчения и смятения, охвативших его одновременно. Ники осторожно выходит вперед, слегка поклонившись. — Ваше Высочество... — шепчет он ровным, но осторожным голосом. — Я разберусь с этим. Но Натаниэль не чувствует облегчения. Он чувствует себя униженным. Он поворачивается к Эндрю: — Это тоже был приказ моего отца? Эндрю не сразу отвечает. На мгновение наступает тишина — тонкая, напряженная, опасная. Его взгляд останавливается на Натаниэле, твердый и непоколебимый, как будто он оценивает что-то более хрупкое, чем кажется. — Нет, — наконец говорит Эндрю. Его голос низкий, ровный. — Это было мой.  — Так что, теперь и ты думаешь, что тоже можешь отдавать мне приказы? Эндрю не сразу реагирует на обвинение. Когда он заговорил, его голос был ровным. — Я выполняю приказы короля. Натаниэль сжал губы в тонкую линию. — Тогда почему его приказы не выполнялись? — Исполнялись, — отвечает Эндрю. — Ты должен быть готов к завтраку. — Для этого не требовалось... — Натаниэль резко указывает на дверь, на воспоминание о руках. — ...этого. Взгляд Эндрю твердый, оценивающий, не сочувствующий. — Это требовало эффективности. Натаниэль тихо и горько смеется. — Эффективности? — Это применимо. Ники колеблется, затем осторожно вмешивается: — Ваше Высочество, инструкции короля допускают свободу действий при подготовке... Эндрю прерывает его, не повышая голоса: — И я ею воспользовался. Натаниэль поворачивается к нему. — Значит, ты можешь выбирать. Эндрю встречает его взгляд. — В пределах разумного. — И эти пределы как раз включают в себя возможность остановить их, — говорит Натаниэль. — Но не его. Воздух сгущается. Эндрю сжимает челюсть. — Король не приказывал сдерживать тебя. Натаниэль невольно задыхается. — Он приказал тебе быть готовым, — продолжает Эндрю. — Как это произойдет, решает делегат.  Натаниэль отводит взгляд, снова чувствуя себя униженным. — Делегировано. Понятно. Наступает тяжелая и напряженная тишина. Затем Натаниэль спрашивает, теперь уже тише: — Если бы я попытался сбежать — прямо сейчас — ты бы меня остановил? Эндрю не отвечает сразу. — Да, — наконец говорит он. Честность бьет сильнее любой угрозы. Ники тихо прочищает горло, как будто любой более громкий звук может разрушить то немногое, что осталось в комнате. — Ваше Высочество, — говорит он осторожно, мягко, что сейчас кажется почти неуместным, — пойдемте со мной. Натаниэль сначала не отвечает. Он продолжает смотреть куда-то мимо плеча Ники, на край кровати, на место, где одеяла были всё еще смяты — свидетельство утра, которое на самом деле не было. — Да, — добавляет Эндрю из дверного проема. Это слово звучит как последний гвоздь, вбитый в сомнение. Натаниэль шевелится. Его ноги несут его вперед без указаний, без сопротивления, как будто решение уже принято где-то глубже, чем мысли. Его тело понимает это раньше, чем разум. Ники отступает в сторону, чтобы дать ему место, затем поворачивается и ведет его в соседнюю комнату. Дверь закрывается за ними с тихим, решительным щелчком. Звук эхом разносится по комнате.  В ванной комнате светло. Слишком светло. Бледные каменные стены безжалостно отражают свет, не оставляя тени нигде спрятаться. Полированные металлические приспособления блестят, как будто они никогда не знали грязи. Пар лениво поднимается из раковины, теплая и ожидающая. Все подготовлено. Все предвидено. Эта комната всегда была предназначена для него. От этой мысли у него скручивает живот. Ники держится на расстоянии. Он жестикулирует, вместо того чтобы прикасаться, сжимает руки, как будто боится, что что-то может случиться, если он их опустит. — Сначала вам нужно помыться, — говорит он. — Потом я принесу вашу одежду. Натаниэль кивает головой. Это движение выглядит отрепетированным. Он подходит к раковине и брызгает водой на лицо. Вода теплая, почти успокаивающая, и это как-то усугубляет ситуацию. Он опирается обеими руками на край раковины и смотрит на свое отражение.  Мальчик в зеркале выглядит истощенным. Глаза окружены темными кругами от усталости. Щеки слишком острые. Его рот сжат в линию, которая не дрожит — не потому, что он сильный, а потому, что ему больше нечего дать. Корона, которую он еще не носит, уже там, невидимая, но давящая. Ники снова заговорил, теперь тише, как будто боясь разбить что-то хрупкое. — Сегодня завтрак состоится в восточном зале. Король предпочитает... — Я знаю, — сказал Натаниэль. Слова прозвучали без эмоций. Не резко и не зло. Пусто. Они висели в воздухе, как мертвый груз. Ники немного замялся. — Да. Конечно. Он протягивает Натаниэлю полотенце. Их пальцы не соприкасаются. Пространство между ними ощущается как некое ограничение, словно правило, которое ни один из них не хочет нарушать.  — Вы не сделали ничего плохого, — говорит Ники через мгновение. Фраза звучит отрепетированно, как будто он носил ее в себе часами, ожидая подходящего момента. — Вы имеете право... Натаниэль слишком сильно протирает руки. Ткань, скребущая его кожу, вызывает ощущение тяжести, почти болезненное. На его костяшках появляются красные пятна. — Я в порядке, — говорит он, не глядя на него. Голос не громкий. В этом нет необходимости. Ники сразу замолкает. Время тянется. Вода течет. Останавливается. Снова течет. Каждое движение механическое, отрепетированное, как мышечная память из жизни, где послушание означало выживание.  Вот как выглядит послушание, – думает он. Вот как нужно терпеть.  Когда Ники возвращается, он несет в руках сложенную ткань, осторожно, как будто одежда сама может помяться. Безупречная. Нетронутая. Королевские цвета — глубокие, неповторимые, такие, которые должны быть видны издалека. — После этого, — тихо говорит Ники, кладя их на место, — вы не будете одни. Будут охранники, слуги... Натаниэль берет у него одежду. Его руки не дрожат. — В этом и проблема, — говорит он. Ники не знает, что ответить. Натаниэль без всяких церемоний одевается. Каждый слой одежды ложится на него с тихой окончательностью.  К тому времени, как застегивается последняя пуговица, он чувствует себя не столько человеком, сколько ролью, которую он слишком рано на себя взял. Ники подходит только в конце, быстро и аккуратно поправляя воротник, его прикосновение мимолетное. Затем он снова отступает, как будто обожженный от контакта. — Вы готовы, — говорит он. Натаниэль не отвечает.

***

Восточный зал уже проснулся, когда привели Натаниэля. Свет льется через высокие окна, отражаясь от полированного камня и посеребренных тарелок. Стол накрыт с тихой роскошью — еще теплый хлеб, фрукты, нарезанные с геометрической точностью, нетронутая фарфоровая посуда. От запаха еды у Натаниэля так резко скручивает желудок, что ему приходится замедлить дыхание.   Его объявляют.  Стулья скрипят. Люди встают. Головы склоняются. Натаниэль смотрит прямо перед собой. Каждый шаг выверен. Его позвоночник прямой, потому что если он позволит ему искривиться, даже слегка, это будет похоже на сдачу. Ткань на плечах натягивает мышцы, которые и так уже напряжены, слишком сильно сжимая, слишком долго находясь в таком положении. Натан сидит во главе стола. Он не встает. Сначала он вообще не обращает внимания на Натаниэля. Натаниэль останавливается на отмеченном месте напротив него и ждет. Пауза затягивается. Его икры начинают гореть. Он не переносит вес с ноги на ногу. Он не может себе этого позволить. Наконец, Натан поднимает глаза. — Сядь, — говорит он.  Натаниэль подчиняется — и облегчение настолько резкое, что аж больно. Стул холодно и безжалостно давит ему на спину. Он складывает руки на коленях, потому что, если оставит их на столе, они начнут дрожать. Слуги немедленно приступают к делу. Перед ним ставят тарелку. Наливают чай. Пар поднимается, закручиваясь слишком близко к его лицу. Все знакомо. Это заставляет его грудь сжиматься. — Ешь, — говорит Натан. Это слово звучит как приказ, отданный животному. Натаниэль тянется за вилкой. На долю секунды, его пальцы задерживаются слишком долго, а затем сжимаются. Первый кусок вызывает боль в челюсти. Он медленно жуёт, как будто скорость сама по себе может быть наказана. Его горло сжимается, когда он глотает, мышцы сопротивляются, прежде чем заставляют себя подчиниться. Через несколько мгновений Натан снова заговорил. — Ты помнишь этот зал?  Натаниэль не поднимает глаз. — Да. — Ты сидел там. — Натан неопределенно указывает слева от Натаниэля. — Когда был маленьким. Ты пинал ножки стола, когда думал, что никто не замечает.  Натаниэль незаметно сжимает вилку. — Я замечал, — мягко добавляет Натан. — Я всегда замечал. Снова наступает тишина, густая и настороженная. Натаниэль заставляет себя съесть еще один кусочек. — Ты меня ненавидишь, мальчик?  Натаниэль замирает. Его вилка зависает над тарелкой, кусочек еды застывает на полпути ко рту, как будто подвешенный весом вопроса. Его грудь сжимается. Горло сдавливается. Глотать всё равно что будет как проглатывать осколки стекла. Натан слегка наклоняет голову, и на его лице мелькает едва заметная улыбка. — Это простой вопрос. — Я не думаю, что это имеет значение, — наконец говорит Натаниэль. — Для меня это имеет значение.  Натаниэль невольно поднимает глаза. Взгляд Натана острый и неумолимый, настолько холодный, что воздух между ними становится тяжелым. Он изучает Натаниэля не как сына, а как объект — нечто, что можно подчинить, испытать, сформировать так, чтобы оно точно соответствовало его представлениям. — Я слишком рано узнал, что это запрещено, — тихо говорит Натаниэль, низким и напряжённым голосом. Впервые на губах Натана появляется медленная, жестокая улыбка. — Ты знаешь, что такое твоя церемония? — спрашивает он. — Ты понимаешь, что она означает?  — Да, — отвечает Натаниэль, и это слово ломается и раскалывается, вырываясь из его губ. Оно умирает на полпути, поглощенное тяжестью, давящей на его грудь.  Потому что, конечно же, он понимает. Он всегда понимал. — Что такое? — Голос Натана теперь звучит резче, как лезвие, скользящее по камню. Натаниэль молчит. Его язык кажется толстым и неуклюжим. Он не может это сказать. Правда застряла в его груди и сжимает ее. Натан ударил кулаком по столу, от чего зазвенели столовые приборы. — Я задал тебе вопрос.  — Я... я не могу сбежать, — признается Натаниэль, голос его дрожит от напряжения, он звучит неровно и прерывисто. — Они все узнают мое лицо. Натан наклоняется вперед, стул скрипит под его весом. Это движение делает воздух вокруг них более сгущенным, давящим, и у Натаниэля скручивает живот. Вены на висках Натана выделяются, напоминая о силе, стоящей за его словами. — Именно, — тихо говорит Натан, почти ласково произнося эти слова с угрозой. — Они увидят тебя. Твое имя. Твое лицо. Все, что ты есть, будет показано двору. Не останется ни одного укромного уголка, где можно было бы скрыться. — Его взгляд становится жестким. — Ты больше не сможешь бежать. После этого завтрак быстро заканчивается.

***

Натаниэль хорошо знает этот зал. Он знает, что здесь четыре окна. Две из них выходят в сад с его нежной зеленой надеждой, а два других ведут только к бетону и падению, которое он не переживет.   Есть две двери: одна ведет в комнату, тщательно подготовленную для церемонии, а другая может — только может — привести к свободе. Он чувствовал, как тяжесть выбора давит на него, давление, которое, казалось, сгибало сам воздух вокруг него. Натаниэль также знает, что Эндрю стоит за его спиной. Но у него не было выбора. Его отец был прав: сегодняшний день был не праздником. Сегодняшний день был объявлением, обязательством. Моментом, призванным лишить его всей его идентичности, которую он когда-либо знал, чтобы сформировать его в единую, удушающую форму.  Натаниэль больше никогда не будет Алексом, Стефаном, Крисом или Нилом. Сегодня и навсегда он станет Натаниэлем Веснински.    Это имя казалось ему цепью на шее, холодным металлом, впивающимся в кожу. С внезапной, почти животной срочностью он бросился к ближайшему окну. Его пальцы скребли по холодному металлическому замку, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь, а сердце колотилось в груди. Но в тот момент, когда его пальцы коснулись защелки, в его живот врезалась жестокая сила. Боль взорвалась в его животе, и он согнулся пополам, выдохнув воздух. Пол поднялся ему навстречу, когда он свалился на землю, схватившись за живот. Перед глазами заплясали пятна — черные и белые звезды, кружащиеся в жестокой насмешке над миром.  Когда мир наконец успокоился, он с трудом открыл глаза.  Эндрю возвышался над ним, и холодный блеск стали отражал свет. Кончик его меча врезался в Натаниэля, и боль запульсировала в его теле.  — Просто... просто отпусти меня, – прохрипел Натаниэль, его голос был хриплым и прерывистым. Он попытался подняться, чтобы уползти, но ботинки Эндрю с жестокой точностью раздавили ему пальцы, пригвоздив его к полу. Боль пронзила его руки, острая и внезапная, и он задохнулся, но звук его хрипов поглотил холодный, пустой зал. — Я и так уже, блядь, ранен, ты, мудак, — прошипел Натаниэль, стиснув зубы, каждое слово было пропитано болью и вызовом. Глаза Эндрю встретились с его, бесстрастные, неуступчивые, взгляд, который, казалось, обнажал Натаниэля. — Тебе не следовало пытаться убежать, — сказал он. Пальцы Натаниэля ныли от боли, но он заставил себя подняться, колени дрожали, тело тряслось. Он с вызовом встретил взгляд Эндрю.  — Что ты теряешь? — спросил он, приблизившись к Эндрю, грудь его поднималась и опускалась от неровного дыхания. — Если позволишь мне убежать?  Эндрю не дрогнул. Меч в его руке блестел, свет отражался от лезвия, как предупреждение. — Всё, — просто ответил он низким, смертоносным голосом. — Всё? Или только то, что ты думаешь, что потеряешь? — Я точно знаю, что ты потеряешь, если попробуешь. — Взгляд Эндрю не дрогнул. Голос Натаниэля дрожит, в нем слышна паника. — Ему и не нужно знать, — выпаливает он. — Это будет так, как будто я исчез. — Его грудь сжимается, когда Эндрю пристально смотрит на него, не проявляя никаких эмоций. — Я уже делал это раньше! Он поймет, что это не твоя вина! Выражение лица Эндрю не меняется. — Но это будет твоя вина. Мне приказано быть с тобой все время — из-за твоей репутации. Руки Натаниэля дернулись, почти потянувшись к мечу. — Приказы, приказы, приказы! Это все, что тебя интересует!  — Осторожно, — говорит Эндрю ледяным голосом. — Ты искушаешь судьбу, говоря так откровенно. Мне так же приказано... — Хватит говорить о приказах! — резко прерывает его Натаниэль, сжимая кулаки. — Дело не в твоих дурацких приказах! Дело в моей жизни! — Твоя жизнь? — Эндрю слегка наклоняет голову, и на его лице появляется слабая тень любопытства. — Ты говоришь о жизни, но рискуешь ею с каждым опрометчивым шагом. Ты хоть понимаешь, на какую опасность нарываешься? Наступает тишина. — Король ясно сформулировал свою просьбу, — говорит Эндрю спокойным и сдержанным, почти непоколебимым голосом. Натаниэль опускает руки на лицо, прижимая ладони к глазам, как будто это может избавить от тяжести на груди. Он резко выдыхает через нос. — Что бы он тебе ни предлагал, я дам тебе то же самое. Деньги, все, что ты хочешь — я достану. Только отпусти меня!  Эндрю медленно качает головой, на его выражении лица мелькает легкое разочарование. — Ты не можешь. — Что? — Натаниэль вскакивает, сердце колотится, глаза широко раскрыты. — У тебя нет того, что мне нужно, — говорит Эндрю тихим голосом, но каждое слово пронзает комнату, как сталь. — Тогда я это получу. — Натаниэль делает шаг вперед, стиснув зубы, и его голос опускается до умоляющего шепота, который имеет большее значение, чем его гнев. — Скажи мне. Назови это. Я дам тебе это. Все, что угодно. Эндрю изучает его, прищуриваясь, рассчитывая. Он медленно выдыхает, позволяя тишине растянуться. — Ты знаешь, кто твой отец, — говорит он, и его слова тяжело давят на Натаниэля, как будто стены сами сжимаются. — Да! Я знаю, что он со мной сделает. Пожалуйста, Эндрю. Пожалуйста.  Эндрю на мгновение закрывает глаза, с трудом сглатывая, и по его лицу проходит слабая тень. — Мне не нравится это слово, — говорит он тихо, почти как предупреждая, почти как сетуя. Натаниэль моргает, застигнутый врасплох, грудь сжимается. — Ты… ты больше никогда не услышишь, как я это говорю, если отпустишь меня. Я исчезну. Ты больше никогда не услышишь мой голос… никогда.  — Я сказал — ты знаешь, кто твой отец. — Эндрю медленно открывает глаза, его взгляд острый, неумолимый. — Ты знаешь, какой властью он обладает, и как далеко она простирается. У Натаниэля скручивает живот. Пульс стучит в ушах. Эндрю подходит ближе, сокращая расстояние между ними до такой степени, что воздух между ними становится густым, почти удушающим. Его голос низкий, ровный, но каждое слово имеет вес. — Я же тебе говорил. Я бы потерял все. Ты не единственная жизнь, которой он управляет. Есть и другие. Решения, которые ты даже представить себе не можешь. И все же ты ведешь себя так, как будто мир начинается и заканчивается тобой.  Прежде чем Натаниэль успевает что-то сказать, напряженную тишину прерывает тихое эхо шагов. Слуга входит в зал, слегка поклонившись. — Комната готова, Ваше Величество. Они уже готовы подготовить вас к церемонии.  Натаниэль бросает взгляд на Эндрю, отчаянно ища в его глазах что-нибудь, что угодно, проблеск милосердия, намек на понимание. Но ничего нет. Только твердый, нечитаемый взгляд человека, который не может — и не хочет — уступить. В этот момент, еще что-то внутри Натаниэля немного умирает.

***

Натаниэль замер, когда вошел в свои покои. Он ожидал фанфар — ряд слуг, суетящихся вокруг, тянущих его за руки, поправляющих его одежду, их голоса, смешавшиеся в неразборчивый шум инструкций. Так они всегда готовились к церемонии. Особенно к той, на которой беглец вновь будет коронован, пока короли, лорды и другие высокопоставленные лица будут толпиться в зале, устремив на него все свои взгляды. Вместо этого в комнате царила тишина. Слишком тихая. Там стоял только Ники, выпрямившись, аккуратно сложенными руками, и с нечитаемым выражением лица. Ни обслуживающего персонала, ни фанфар, ни эха шагов — только мягкое мерцание свечей, которые отбрасывали длинные тени на полированный пол.   — Эй, — сказал Ники, а затем сразу же покачал головой, как будто упрекая себя. — Простите, — добавил он, почесав затылок. Он слегка выпрямился и заставил себя заговорить официальным тоном. — Здравствуйте, Ваше Величество.  Натаниэль долго пялился на него, чувствуя, как тишина растягивается. Не говоря ни слова, он повернулся и вошел в ванную. Тихий щелчок закрывающейся за ним двери резко отразился эхом в тихой комнате. Через несколько мгновений он услышал, как за ним последовали шаги Ники. Ники начал с его волос, затем переодел его, но к тому времени Натаниэль уже давно отстранился от этого процесса.   Как будто его там и не было, как будто церемония началась внутри него, а его тело было лишь сосудом, который кто-то другой одевал и приводил в порядок. Он позволил этому случиться, позволил отстраненности защитить его от унижения, от тяжести, от неизбежности того, что должно было произойти. Натаниэль вернулся в реальность, когда почувствовал, как чья-то рука дернула его повязки. Он резко вздрогнул. Ники замер, подняв руки в знак капитуляции. — Простите... но я, э-э... мне нужно их снять. — Натаниэль не отрывал от него взгляда, и Ники поспешил объясниться. — Вы не можете быть в них на церемонии.  — Но я ранен, — сказал Натаниэль тихим, но твердым голосом. — Я знаю. — Ники опустил глаза на пол, нервно теребя руки. — Ваш отец... Это слово висело в воздухе, тяжелое и невысказанное. У Натаниэля сжалось сердце. Ох. Он медленно и с покорностью кивнул. — Делай, что должен. Когда Ники начал снимать повязки, Натаниэль больше не мог отстраняться.  Боль от ткани, рвущей обожженную плоть, полностью вернула его в реальность, каждый нерв кричал от боли. Ему нужно было что-то — что угодно — чтобы его разум не сломался под тяжестью боли. — Где остальные? — спросил он, стараясь говорить ровным голосом, несмотря на боль. — Что? — Ники поднял глаза, застигнутый врасплох. — Какие остальные? — Я думал, что будет больше людей, которые помогут тебе подготовить меня. Как сегодня утром. — Натаниэль стиснул зубы, когда повязка сорвалась, и острая, жгучая боль распространилась по его руке. — О! Да... — Ники неловко пошевелился, избегая его взгляда. — Эндрю сказал им не приходить.  — Что? — резко спросил Натаниэль, в его голосе смешались шок и недоверие. Жар от ран был ничто по сравнению с холодом, пробежавшим по его спине от этой простой фразы. Ники вернулся к повязкам, явно пытаясь сменить тему разговора. Но Натаниэль не собирался спускать это с рук. — Объясни, — приказал он резким голосом, не оставляя места для уклонения.  Ники вздрогнул, остановив руки на полпути. — Когда нам приказали подготовить вас, я... я, конечно, сказал Эндрю, потому что он ваш рыцарь. Но он сказал мне, что только я один могу это сделать. Подготовить вас. — Зачем ему это делать? — Натаниэль нахмурился, и в его голосе прозвучала подозрительность. — Не знаю, — ответил Ники, пожимая плечами и аккуратно поправляя последнюю повязку на руке Натаниэля. — Наверное, он хотел... чтобы вам было удобнее. — Натаниэль вздрогнул от этого расплывчатого объяснения, и Ники поспешно добавил: — Но... с Эндрю никогда ничего не знаешь наверняка. — Но ты знаешь. — Знаю что? — Ты его знаешь. Ники замялся, опустив взгляд на пол. — Вроде того... наверное. — Что это значит? — настаивал Натаниэль, чувствуя нарастающее раздражение. Когда Ники снова замялся, Натаниэль топнул ногой. — Я приказываю тебе сказать. Ники поднял глаза, в которых смешались паника и покорность. — Я... я наблюдал, как он рос, — быстро признался он. — Вроде как воспитывал его, а вроде как нет. Это... это сложно, понимаете? — Наступила пауза, и Ники быстро добавил: — Ваше Величество.  — Должно быть, это был кошмар. — Он на самом деле не такой уж плохой, — почти рефлекторно ответил Ники. — Я тебя умоляю. — Натаниэль резко фыркнул без тени веселья. — Он вонзил мне меч в живот, когда я попытался сбежать. Ники резко выпрямился. — Что он сделал? — Его взгляд скользнул по Натаниэлю. — Вы в порядке?  — Что? Я в порядке. Это была тыльная сторона меча. — Все равно... — Почему он не дает мне убежать? — перебил его Натаниэль. Ники замялся. — Я не думаю, что я должен... — Ты сказал, что ты воспитал его.  — На самом деле я сказал, что нет, так что... — Ники. Это единственное слово остановило его. Ники выпрямил плечи, полностью сосредоточившись. Натаниэль слишком поздно понял, что его голос дрогнул — что отчаяние снова проникло в него. — Мой отец убьет меня, — тихо сказал Натаниэль. — Так или иначе, моя смерть будет на его совести.  Ники не ответил. Тишина давила, была невыносимой, поэтому Натаниэль продолжил. — Ты должен его убедить, — сказал он, теперь еще тише, с настойчивостью. — Ты должен рассказать Эндрю. Если он не позволит мне сбежать, то я труп. Ники сглотнул, сжав челюсти. — Ему приказали... Натаниэль уткнулся лицом в колени, слегка дрожа. — ...держать тебя здесь. Он не может... он не может ослушаться приказа, — закончил Ники тихим, почти умоляющим голосом. — Может, он послушает тебя, — сказал Натаниэль, уткнувшись лицом в колени, и его голос дрогнул. — Он не сделает этого. — Ты этого не знаешь. — Знаю. — Рука легла на плечо Натаниэля — твердо, осторожно. Он не вздрогнул. Он умрет здесь. Он мог выдержать руку на своем плече. — Эндрю не уступит. Мне... мне очень жаль. Натаниэль сделал вдох, который оборвался на выдохе, прежде чем он наконец поднял голову. Между ним и Ники воцарилась густая и удушающая тишина. Лучше покончить с этим, – подумал Натаниэль. Он поднял руку и указал на повязку, обернутую вокруг его лица. — Тебе не нужно снять и эту?  Ники медленно кивнул, и слегка присел, чтобы оказаться на одном уровне с Натаниэлем. — Да... да, нужно снять. Он двигался медленно и осторожно, нежно распуская края повязки. Натаниэль закрыл глаза, и напрягся, когда ткань начала отрываться от нежной, обожженной кожи. Каждое дергание вызывало жжение на лице, болезненно возвращая его в реальность.  Ники продолжал медленно тянуть за повязку, каждый раз делая это осторожно. После долгого молчания он снова заговорил. — Вам следует пойти на рынок. Тот, что в городе. Эти слова едва дошли до сознания Натаниэля. Его будущее — его судьба — решится сегодня, а Ники говорить о рынках? — Есть одна пекарня. Его владелец, Ваймак, продает там очень хороший хлеб, — продолжил Ники, как будто ничего другого не имело значения. Натаниэль уставился на него, пока тот снимал последнюю повязку. — У меня есть хлеб, — пробормотал он. — Просто идите, — сказал Ники, глядя ему в глаза. — Довертесь мне, хорошо?  — Я тебя даже не знаю, — тихо ответил Натаниэль. Ники улыбнулся, но это была грустная, мимолетная улыбка. Он отступил назад. Его работа была завершена. Натаниэль повернулся к зеркалу. Его мозг лихорадочно искал что-нибудь, за что можно было бы ухватиться. Он пытался убедить себя, что выглядит как принц. Что выглядит чистым и благородным.  Но отражение, смотревшее на него, отвергало иллюзии. Острые скулы, сжатая челюсть, холодные, нечитаемые глаза — это был не он. Это был его отец. Он выглядел точно как его отец.

***

Когда Натаниэль вошел в зал, его первым делом поразила музыка — нарастающая волна струнных и духовых инструментов, которая, казалось, эхом отражалась от позолоченных стен. Танцоры, мужчины и женщины, двигавшиеся с точной, отрепетированной элегантностью, повернулись к нему, их глаза на мгновение отметили его присутствие, прежде чем они продолжили свои па.  Зал был полон цвета и движения: шелковые платья кружились, как раскрашенная вода, полированные полы отражали свет свечей, а в воздухе витал аромат пряного вина и жареного мяса.  Каждая улыбка, каждый поклон, каждый едва заметный кивок казались заранее отрепетированными, выверенными — как спектакль в рамках самого спектакля церемонии.  Натаниэль прошел через все это как призрак, отмечая детали, не позволяя им задеть себя. Музыка, смех, сияющие лица — все это казалось ему далеким, не имеющим отношения к нему. Он был здесь не как он сам, а как образ, которого все ожидали: вернувшийся принц, сын своего отца, корона, ожидающая его. На мгновение Натаниэль подумал о том, чтобы держаться поближе к стенам, избегая всех взглядов, в надежде найти какой-нибудь невозможный шанс убежать. Но эта идея почти сразу же испарилась. Его отец скоро выведет его на всеобщее обозрение. Как бы он ни двигался, все взгляды будут прикованы к нему, и каждый здесь запомнит его лицо — так или иначе. — Ваше Величество, — раздался голос. Натаниэль обернулся и оказался лицом к лицу с незнакомым мужчиной — слишком старым, чтобы быть его ровесником, и недостаточно величественным, чтобы быть членом королевской семьи. Возможно, дворянин.  — Я думал, вы мертвы, — сказал мужчина, прищурившись, как будто пытаясь вспомнить. — Нет. Я здесь, — ровно ответил Натаниэль, сохраняя нейтральное выражение лица. — Я был уверен, что король убил вас, — сказал мужчина с тоской, и покачал головой, как будто он потерял что-то важное. — Нет, Ваша Светлость, — ответил Натаниэль резко, почти с горечью. — Это была моя мать. Мужчина кивнул. — Ах, да. Затем он медленно удалился, оставив Натаниэля в полной растерянности. На него обрушился резкий, пронзительный взгляд. Он обернулся, но никого не увидел. Вместо этого он увидел ряд рыцарей, охранявших бальный зал, которые неподвижно стояли у стен, а их шлемы блестели в свете свечей. Натаниэлю не нужно было видеть лицо под забралом, чтобы понять, какой из рыцарей наблюдает за ним. Он чувствовал это — знакомое давление пристального взгляда Эндрю. Он резко повернулся, заставляя себя продолжать идти вглубь бального зала, делая вид, что ничего не заметил. Следующим, кто его поприветствовал, был никто иной, как король Эвермора. — Натаниэль, мальчик, — сказал Кенго, вставая прямо перед ним. Натаниэль бросил на него беглый взгляд.  Король выглядел в полной мере как монарх: глубокий малиновый плащ с золотой оторочкой, отполированные сапоги, блестевшие под светом люстры, и корона, казавшаяся почти комично большой, неуверенно сидящая на его идеально уложенных волосах. — Ваше Высочество, — ответил Натаниэль, склонив голову в небольшом, сдержанном поклоне.  Кенго пренебрежительно отмахнулся от этого, как от надоедливого насекомого. — Избавь меня от этого. — Он резко махнул рукой, направляя Натаниэля вперед, как дрессировщик, ведущий непослушную собаку. — Пойдем со мной.  И тот послушался. Натаниэль шел рядом с Кенго, стараясь не споткнуться о его церемониальную одежду. Зал простирался впереди, его полированные полы отражали свет факелов, создавая узоры, которые казались почти живыми. Каждый дворянин, каждый танцор, каждый охранник был движущейся фигурой в огромном представлении, но Натаниэль чувствовал себя отстраненным, как будто наблюдал за всем изнутри сна. — Кенго, — осторожно сказал Натаниэль. — Полагаю, вы хотите что-то мне сказать. Кенго не сразу ответил. Его глаза были острыми, нечитаемыми, они сканировали Натаниэля, как будто взвешивая и оценивая его ценность. Наконец он заговорил. — Твой отец добрый человек. Натаниэль замер.  Слово «добрый» звучало почти неправильно, когда Кенго произнес его. Он никогда не слышал, чтобы кто-то так говорил о его отце — ни в дворе, ни в шепотах, ни даже в страхе.   От этой мысли у него сжался желудок. Он не знал, что хуже: человек, который это сказал, или человек, которого это описывало. — Прошу прощения? — осторожно спросил Натаниэль, стараясь сохранить нейтральный тон голоса. Взгляд Кенго не дрогнул. — Я сказал, что твой отец добрый. Внимательный. Щедрый, по-своему. Но при этом дисциплинированный. Точный. Расчетливый, когда это необходимо. А ты... — Его голос понизился. — ...ты безрассудный.  Натаниэль почувствовал, как сжалась грудь. — Я... — Не перебивай, — резко сказал Кенго, не грубо, но с авторитетом, не допускающим возражений. — Я наблюдал за тобой. За каждым твоим шагом с момента твоего возвращения. Ты думаешь, что бегство, побег, неповиновение... что все это изменит правду. Но это не так. Ты предсказуем. Глуп. Натаниэль почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Вы думаете, что я глуп, потому что сбежал? — Да. — Тон Кенго был ровным, окончательным. — Это было решение, рожденное страхом, да, но также и невежеством. Ты переоцениваешь себя и недооцениваешь последствия. Это делает тебя опасным... для самого себя.  Натаниэль сжал челюсти. — Я пытался выжить. Кенго прищурился, и на его лице промелькнула тень. — Выживание — это не право по рождению, Натаниэль. Ты должен был знать, что бегство ничего не даст. Оно нарушает порядок, подрывает доверие и привлекает опасность.  Когда Натаниэль промолчал, Кенго полностью обратил на него свой взгляд, не мигая, ожидая. Наконец, Натаниэль тихо, но твердо произнес: — Да, Ваше Высочество. — Ты можешь думать, что твои поступки незначительны, мальчик, но это не так. Каждое твое действие имеет последствия, влияя на тех, кто служит тебе, и на тех, кто наблюдает за тобой. — Конечно, Ваше Высочество, — сказал Натаниэль, слегка сжимая пальцы и сохраняя внешнее спокойствие, которое ожидается от принца. — Тебе повезло, что ты вернулся вовремя. Тебе дана еще одна возможность, но не путай это со снисходительностью. Каждое твое последующее действие будет наблюдаться, каждый твой промах будет запомнен.  Натаниэлю не нужно было отвечать, потому что они наконец подошли к столу. Он был тихо благодарен — он думал, что если заговорит сейчас, то, скорее всего, его стошнит. Кенго указал на сидящих мужчин. — Ты, наверное, помнишь моих сыновей, Натаниэль.  Натаниэлю не нужно было пристально смотреть. Конечно, он их помнил. Его удивляло, как все вокруг тратили столько времени на то, чтобы наказывать его или предупреждать о побеге, но ни разу не задумывались. Они относились к этому как к какому-то тривиальному подростковому бунту, как будто его мать не вбила ему в голову лица и позы этих людей. Но вот, он снова здесь. — Это Ичиро, мой наследник. — Кенго положил руку на плечо старшего сына, жест, выражающий как защиту, так и власть. Затем, едва повернув голову, он обратился к другому: — А это Рико.  Затем Кенго увел Ичиро, оставив Рико и Натаниэля наедине. — Я... — начал Рико, но Натаниэль отошел в сторону и продолжил идти, сохраняя формальные, сдержанные манеры.  Он играл свою роль — кивал, выражал согласие, делал вид, что участвует в происходящем, — но только настолько, чтобы сохранить видимость. Это было для его же безопасности; предупреждение Натана было ясным. Это не означало, что он должен был сидеть и притворяться, что он часть семьи. Натаниэль двигался по бальному залу с осторожным самообладанием человека, который знал, что все глаза в комнате могут быть прикованы к нему.  Он едва успел пройти мимо ряда танцоров, как за его спиной раздался мягкий женский голос. — Ваше Высочество, не удостоите ли вы меня танцем?  Первым инстинктом Натаниэля было продолжить идти. Он не хотел этого. Он не хотел ничьего внимания — и уж тем более ее. Он слегка повернулся, ровно настолько, чтобы вежливо улыбнуться. — Боюсь, что не могу, миледи. Женщина перед ним, высокая и грациозная, не моргнула. Ее осанка была идеальной, подбородок уверенно приподнят, платье цвета глубокого сапфира переливалось в свете свечей. Она не ерзала, не колебалась. Она просто смотрела на него, ее выражение лица было нечитаемым, а на губах играла едва заметная улыбка. — Почему бы и нет? — спросила она спокойным, но твердым голосом, как человек, привыкший получать то, о чем просит. Натаниэль нервно заерзал. — Я... Он попытался отойти в сторону, но она двигалась с той же тихой точностью, сохраняя между ними достаточное расстояние, чтобы соблюсти приличия, но недостаточное, чтобы позволить ему сбежать. — Меня ждут в другом месте, — быстро ответил он, думая о других дворянах, о переполненном зале, о взглядах присутствующих. Обо всем, что могло бы оправдать его. Дама приподняла бровь, на ее лице отразилось легкое веселье, но с ноткой вызова. — Понимаю. И все же вы здесь, гуляете в одиночестве. Вы хотите сказать, что предпочитаете одиночество, чем танец со мной? Натаниэль сжал челюсти.  Он поправил свою мантию, как будто ее присутствие могло каким-то образом защитить его. Он снова начал шагать вперед, пытаясь обойти ее, но она с тонким мастерством повторяла его движения, не отставая от него и не выказывая ни малейшего беспокойства или тревоги. Внезапное движение в углу глаза застало его врасплох: взгляд его отца, острый и непоколебимый, пробежался по комнате и на мгновение остановился на нем.  Натаниэль почувствовал, как сжалось его сердце. Теперь он не мог этого избежать. По крайней мере, полностью. Пронзительный, неумолимый взгляд Натана принял решение за него. Он выдохнул, медленно и тихо, едва слышный из-за музыки, и склонил голову перед дамой. — Хорошо. Потанцуем, миледи.  Ее улыбка слегка расширилась, хотя выражение ее лица оставалось спокойным и уверенным. — Превосходно, Ваше Высочество. Вы увидите, что я не такая требовательная партнерша, как некоторые могут себе представить. Натаниэль последовал за ней к центру танцпола, размеренно шагая. Танцоры вокруг них как будто исчезли на заднем плане, их движения отошли на второй план, по сравнению с неизбежностью этого момента. Он позволил ей расположить его руки — одну легко положив на ее талию, а другую обхватив ее руку — и начал двигаться. Движения были автоматическими; мышечная память диктовала ему шаги, повороты, ритм. Ему не нужно было думать о механике. Глаза дамы слабо блестели в свете свечей. Она была уравновешенной, уверенной в себе, двигалась с уверенностью человека, который танцевал на бесчисленных дворах, посещал бесконечные балы, но при этом она не казалась высокомерной — просто уверенной в своем месте. — Вы хорошо танцуете, — сказала она легко, ее голос мягко контрастировал с музыкой, властный, но не требовательный. Натаниэль сжал губы в тонкую линию. — Я танцевал раньше, — пробормотал он без выражения, не говоря больше, чем было необходимо. — Я так и думала, — сказала она, слегка наклонив голову, в ее глазах заиграла игривость, хотя тон ее голоса оставался вежливым. — Редко встретишь человека вашего положения, который был бы так… серьезен. Большинство улыбались бы, кланялись, старались бы быть приятными. Вы кажетесь осторожным, хотя я не могу вас винить. Он моргнул, не зная, чувствовать ли себя оскорбленным или впечатленным. — Осторожность — это благоразумие. Она склонила голову, приняв ответ без дальнейших вопросов. — Осторожность часто упускается из виду. Вы проявляете ее замечательно, если не сказать изящно.  Натаниэль почти бессознательно сжал ее пальцы, но через мгновение расслабился. Он не ответил, позволив танцу говорить за него. Он был здесь не ради удовольствия, не ради светских бесед, и не ради развлечения.  Он был здесь, чтобы выжить. Музыка сменилась на более легкую мелодию, и дама слегка скорректировала свои движения, плавно переходя от одной мелодии к другой. — Я Элисон, — сказала она плавно, как будто представление себя было скорее обязательством элегантности, чем проявлением любопытства. — Дочь Рейнольдсов. Полагаю, вы знаете мою семью? — Ваша репутация опережает вас, миледи, — тихо сказал Натаниэль, устремив взгляд прямо перед собой. Он не дал ничего больше, ни улыбки, ни жеста. — Вся эта лесть не нужна, — сказала Элисон с легким, удивленным вздохом, хотя он был сдержан из вежливости. — Я предпочитаю честность. А вы... вы кажетесь совершенно честным, если не сказать нежелающим.  Натаниэль сжал челюсти, сохраняя маску вежливого безразличия. — Я... сосредоточен на церемонии, — ответил он ровным тоном, не добавляя ничего лишнего. Она подняла бровь, едва заметно улыбаясь, но многозначительно. — Как и положено. Но почему-то вы двигаетесь в этом танце, как будто это просто продолжение ваших обязанностей. Восхитительно. Он не ответил, позволяя движениям танца нести их вперед, каждый шаг был точным, каждый поворот выверенным. Его мысли на мгновение блуждали — стратегии, побеги, непредвиденные обстоятельства — но не задерживались на ее словах. Ему это было не нужно. Ему нужно было только пережить представление.  — Вы удивительно спокойны, — сказала Элисон тихим, размеренным голосом, и ее слова прозвучали почти риторически. — Я почти ожидала, что принц, вернувшийся из изгнания, проявит хотя бы... какую-то искру. А вы как будто движимы одной лишь необходимостью. — Необходимость — это... руководящий принцип, — сказал Натаниэль, незаметно оглядывая комнату в поисках бдительного взгляда отца и любых признаков неприятностей. — Элисон, — сказала она, кратко взглянув на него, — возможно, вы не хотите быть здесь. Но вам не нужно выглядеть... отстраненным. Есть разница между осторожностью и полным отсутствием.  Он лишь сдержанно наклонил голову. Никакого одобрения, никакого признания. — Я присутствую, — просто сказал он. Она кивнула, слегка удовлетворенная, с невозмутимым, уверенным выражением лица. — Действительно. Это больше, чем смогли бы сделать большинство людей в вашем положении. Танец продолжался, череда тщательно контролируемых шагов и поворотов. Натаниэль позволил себе следовать ритму, позволяя мышечной памяти диктовать движения, в то время как его ум рассчитывал, наблюдал и оценивал. Он не расслаблялся, он не наслаждался.  — Интересно, — легкомысленно сказала Элисон, — сколько из ваших танцев были именно такими? Отточенными, точными, необходимыми, но совершенно лишенными... личного выбора?  Натаниэль сжал губы в тонкую линию. — Больше, чем я мог бы сосчитать. Она тихонько хихикнула, не насмешливо, а с тихим удовольствием. — Я не ожидала ничего другого. Вы двигаетесь с таким контролем... это почти завидно. Он не ответил. Нечего было сказать. Он не хотел, чтобы ему завидовали, он не хотел восхищения, он не хотел внимания. Он хотел безопасности. — Вы не похожи на других, которых я встречала, — продолжила Элисон спокойным, сдержанным и точным голосом. — Я думаю, это удивляет тех, кто ожидает... высокомерия или очарования от принца. — Я... не типичный, — ровно сказал Натаниэль, в его голосе не было гордыни. — Элисон, — сказала она, слегка приподняв уголки рта, — вы двигаетесь так, как будто каждый неверный шаг может оказаться фатальным. Возможно, так и есть. Натаниэль позволил словам повисеть в воздухе, давая танцу поглотить напряжение, вместо того чтобы ответить. Каждый поворот, каждый шаг, каждое движение были контролируемыми, точными, продолжением того, что он практиковал с тех пор, как научился ходить. К концу произведения они оба были на своих местах, музыка затихала, а плечи Натаниэля были напряжены, но внешне неподвижны. Он слегка наклонил голову, формально выражая ей благодарность. — Элисон, — тихо сказал он, — спасибо. Вместо того чтобы оставить его в покое, и перейти к другому дворянину, как надеялся Натаниэль, Элисон слегка наклонилась ближе. Натаниэль инстинктивно сделал шаг назад, почувствовав сдавленность в груди. Но, как и раньше, она последовала за ним, двигаясь плавно и неторопливо. — Если позволите, Ваше Высочество...  — Я действительно должен идти, миледи, — прервал ее Натаниэль резким тоном, оглядываясь по бальному залу в поисках выхода, которого не было. — Это займет всего минуту, — сказала она, протянув руку и мягко взяв его за руку. Натаниэль замер. На него смотрели слишком много глаз; он не мог вырвать руку, не привлекая внимания. — Я хочу вам кое-что показать. Он медленно выдохнул, и в этом выдохе чувствовалась легкая нотка смирения. В последнее время ему приходилось делать это довольно часто. — Хорошо. В чем дело? Глаза Элисон слегка потемнели, и в них мелькнула слабая искра решимости. — Идемте со мной.  Натаниэль подчинился, двигаясь осторожно, стараясь не споткнуться о тяжелые складки своей церемониальной мантии. Толпа почти автоматически расступалась перед ними, или, возможно, все уступали ему дорогу из уважения — или из страха, он не мог понять. Он сжал челюсти, слегка опустив руки по бокам. Элисон вела его по ряду коридоров, примыкающих к бальному залу, ее походка была спокойной и уверенной. Она лишь кратко взглянула на него, оценивая, измеряя, почти как будто ожидая, что он запнется или откажется, и все же его молчание, казалось, не вызывало у нее никаких сомнений. — Сюда, — сказала она, остановившись перед парой высоких дверей. Она распахнула их, открыв небольшой зал, освещенный мягким светом свечей.  — Что мы здесь делаем? — спросил Натаниэль сдержанно. Улыбка Элисон на мгновение померкла, а затем помрачнела. — Вы помните яму, Ваше Величество? Натаниэль прищурился. — А что с ней? — Я наблюдала за этим, — сказала она, подойдя ближе. Ее голос был тихим, но резким, в нем слышалась тяжесть обвинения. — Каждую деталь. Каждый крик. Натаниэль инстинктивно отшатнулся, но она, не обращая на это внимания, подошла ближе. — Ты... — начал он, но замолчал, когда понял, что в зале никого нет. Ни слуг. Ни охранников. Ни свидетелей. — Наслаждалась этим? Улыбка Элисон полностью исчезла. — Ты знаешь, кого ты убил?  Натаниэль попытался отступить, но она схватила его за руку, впившись ногтями в кожу. — Заключенных. Таких же, как я, — тихо и напряженно сказал он, сдерживая эмоции. — Ты помнишь их имена? — прошипела она. — Почему я должен? — Его голос пытался звучать пренебрежительно, но в нем слышалось напряжение. Его мозг лихорадочно искал что-нибудь — что угодно — чтобы она перестала сжимать ему руку. Ее внезапное движение застало его врасплох.   Она бросилась на него и сильно ударила его по щеке, от чего он почувствовал жжение. — Его звали Сет! — крикнула она, отталкивая его. — Сет Гордан! — Что ты... — начал Натаниэль, но замер, почувствовав, как что-то острое прижалось к его боку. Элисон скривила губы в мрачной улыбке. — Ты знаешь, что это, да, беглец? Натаниэль почувствовал, как сжалось сердце. — Чего ты хочешь? Ее голос стал низким, полным обвинения. — Ты убил его. Натаниэль нахмурился. — Это была игра, — сказал он. — Игра? — рявкнула она, смех пробивалась сквозь ее ярость. — Ты думаешь, это была игра? Ты такой же, как король!  Эти слова поразили его, как физический удар.  Самообладание Натаниэля, которое было твердым, как сталь, сломалось — всего на долю секунды. Его грудь поднялась, мышцы напряглись, глаза сузились. Он наклонился ближе, позволяя тени своего присутствия давить на нее. Голос низкий, холодный, и резкий: — Убей меня, если думаешь, что тебе будет лучше. Ее нож задрожал, но она снова нажала на него, направляя лезвие в его сторону. Он шагнул вперед, позволяя своему телу оттолкнуть ее назад, сталь застряла между ними. — Но следи за своим языком, — сказал он, почти шепотом, но каждое слово было острым, как нож. — Ты убил его, — повторила она, голос ее дрожал от ярости и горя. — Я убил и других, — сказал он, губы его искривились в медленной, резкой улыбке, которую он сразу же распознал как улыбку своего отца. — Он не особенный. Она вонзила нож глубже, настолько, что он почувствовал холодное прикосновение металла... Меч с силой опустился между ними. Звук резкий и звонкий, сталь ударился о камень с такой силой, что вибрация передается по руке Натаниэля. Нож отскакивает назад, оттолкнутый неожиданной преградой. Элисон вздрогнула, скорее от шока, чем от боли, и пошатнулась на полшага назад. Натаниэль замер. Он не слышал, как кто-то вошел. Не почувствовал этого. В один момент он чувствовал ее дыхание на своем лице, лезвие у своих ребер, а в следующий — стальной клинок, разделивший пространство между ними на две части. Меч не колебается. Взгляд Натаниэля скользит вверх по лезвию, мимо гарды, к руке в доспехах, сжимающей его. Эндрю. Он стоял твердо, широко расставив ноги, наклоняя свое тело в сторону Натаниэля, даже не глядя на него. — Уйди с дороги, — прорычала Элисон, толкая стальную преграду. Она снова попыталась дотянуться до Натаниэля, но ее плечо ударилось о руку Эндрю. Меч не сдвинулся с места. — Хватит, — прорычал Эндрю низким и опасным голосом. Его рука сжала рукоять, мышцы напряглись, как пружина, готовая сорваться. Она рассмеялась, резко и дико. — Ты это видел! Ты слышал его! Ему все равно! Он этим гордится!  Пульс Натаниэля участился, адреналин забурлил в его венах. Он осторожно сделал шаг в сторону, но Эндрю повторил его движение, оставаясь между Натаниэлем и Элисон, молчаливый и смертоносный. Элисон снова бросилась вперед, направив нож прямо на Натаниэля. Эндрю еще сильнее сжал ее, и на мгновение показалось, что он собирается ударить ее — сильно, быстро, и без пощады — за то, что она сделала. Но прежде чем он успел это сделать, в свете свечей сверкнул второй клинок, перехватив запястье Элисон на полпути. Сталь со стуком соприкоснулась со сталью. Элисон вздрогнула, испугавшись, и, наконец осознавая, что она не одна. Рядом стоял еще один рыцарь, держа меч под углом, идеально подходящим для блокировки, недостаточным для угрозы, но достаточным, чтобы удержать Эндрю от опрометчивых действий. Ее выражение лица было спокойным, почти дружелюбным, как будто она уже знала исход событий. — Не делай этого, — сказала рыцарь твердым, уверенным голосом. Грудь Элисон поднималась и опускалась, дыхание было резким и неровным. — Он убил его! — закричала она, и её голос дрогнул. — Он убил Сета!  Эндрю прищурился, сжав челюсти. — Она пыталась его ранить, — прорычал он, его тело было все еще напряжено от желания нанести удар. — Уведи ее, Рене. Рене не смотрела на Эндрю. Ее взгляд оставался прикованным к Элисон. — Опусти меч, — мягко сказала она. — Она скорбит. Это всё. Эндрю не ослабил хватку на мече. Каждая мышца его тела была готова к прыжку. — Она пыталась его заколоть, Рене, — сказал он низким и опасным голосом. — Я знаю, — ответила она, и на ее губах появилась едва заметная, терпеливая улыбка. — И ты ее остановил — это твой долг. Не путай горе с злобой.  Глаза Эндрю перебегали от Рене к Элисон и обратно, напряжение исходило от него, как жар от кузницы. Его рука дернулась, желая ударить, преподать ей урок.  Рене подошла ближе, вставая прямо на пути Эндрю, с легким наклоном, чтобы перехватить любое его движение. — Она скорбящая женщина, Эндрю, — тихо сказала она, встретив его взгляд. — А ты рыцарь. Пусть это направляет твои действия.  Дыхание Эндрю немного замедлилось, и он посмотрел на Натаниэля. — Оставайся позади меня, — наконец приказал он. Натаниэль без раздумий подчинился, его тело застыло, пульс забился, пока он наблюдал за опасной энергией, скопившейся в Эндрю. Глаза Элисон на мгновение встретились с его взглядом — горящие, пустые, полные скорби. — Это должен был быть он, — прошептала она. — А не ты, стоящий здесь. Рене переместилась, полностью вставая между Элисон и остальными. — Пойдем, — тихо сказала она, и ее голос был почти как щит. — Пока это не стало чем-то, что нельзя исправить.  Элисон колебалась. В ее выражении лица сражались ярость, печаль и разочарование, руки дрожали, когда она опустила нож. Затем, резко выдохнув, она развернулась и бросилась к дверям, юбка коснулась воска свечи, а плечи были напряжены от ярости. Двери захлопнулись за ней. Натаниэль выдохнул и сполз по стене, подтянув колени к груди, пока пульс все еще бешено бился. — Ты не ранен? — спросил Эндрю деловым тоном — точным, и бесстрастным. — Это не первая попытка меня убить, — пробормотал Натаниэль, и слова вылетели из его уст, как дым. Он сделал еще один вдох, поднялся и направился к залу для церемоний. Эндрю молча последовал за ним. Натаниэль остановился, повернулся к нему и посмотрел на него острым взглядом. — Я на секунду подумал, что ты позволишь мне умереть. Эндрю не дрогнул. Он спокойно встретил взгляд Натаниэля. — Я же тебе сказал. Мне приказали защищать тебя. — Да, конечно, — сказал Натаниэль, и в каждом слове слышалась горечь. — Забыл про тебя и твои чертовы приказы.  — Твой отец готов короновать тебя, — Эндрю сжал челюсти. — Не заставляй папу ждать. Натаниэль на мгновение мечтает о мире, в котором он позволил себе умереть — где ему не пришлось бы терпеть все это. Но Натаниэль никогда не был из тех, кто любит задерживаться. Он отгоняет эту мысль, принимает приемлемое выражение лица и возвращается к церемонии.