Принц Балтимора

      — Сегодня ты отправишься в город, — бормочет Натан, поднося вилку ко рту, как будто комментируя погоду. Натаниэль замер. — Что?  Натан не поднимает головы. Он откусывает кусок, жует, и глотает. — В город. — Что, вчерашнего парада на церемонии было недостаточно? — коротко выдыхает Натаниэль, почти смеясь. Вилка останавливается. Медленно, и осторожно Натан кладет ее на стол. Звук тихий, но Натаниэль всё понимает. — Ты не будешь разговаривать со мной в таком тоне, — говорит Натан.  Натаниэль выпрямляется в кресле. Он всё понимает. Он всё прекрасно осознает. Но что-то в нем уже изношено, растянуто до предела с прошлой ночи, от короны, которая все еще тяжело лежит на его черепе. — Я просто спрашиваю, — осторожно говорит Натаниэль. — Ты уже показал им, что я жив. Ты короновал меня. Ты протащил меня через всю комнату, полную людей, которые уже знают мое лицо. Какой теперь смысл?  Натан поднимает взгляд. Он такой же холодный, как и помнит Натаниэль. Тот же холод, который он видит в зеркале. — Смысл в том, — говорит Натан, — что ты, похоже, думаешь, что вчерашний день был для них. Натаниэль сжимает пальцы на столе. — Разве нет?  Натан встает. Стул с шумом отскакивает назад, так громко, что слуга в дальнем конце комнаты вздрагивает. Натан подходит ближе, возвышаясь над ним. — Вчерашний день был для того, чтобы напомнить тебе, — тихо говорит он, — что это я решаю, когда тебе скрываться, а когда показываться. Натаниэль сглатывает. — А сегодня? — Сегодня, — говорит Натан, — нужно доказать, что урок усвоен.  Натаниэль отодвигает стул и тоже встает. Он старается не касаться Натана, не сокращая расстояние между ними, но и не отходит. — Тебе плевать на репутацию, — говорит он. — Тебе всегда было плевать. Так что не притворяйся, что дело в людях. Рука Натана движется быстро. Он с силой ударяет ладонью по столу, так, что звенит посуда. — Хватит, — резко говорит он. В комнате воцаряется мертвая тишина. Натаниэль не дрогнет. Он должен. Он знает, что должен. Но гнев все равно нахлынул на него, горячий и безрассудный. — Тогда скажи это, — говорит Натаниэль. — Скажи, что ты делаешь это, только потому что хочешь посмотреть, как я подчиняюсь. Натан сужает глаза. — Ты путаешь уверенность с разрешением. — Правда? — спрашивает Натаниэль. — Потому что похоже, что ты боишься. Пощечина летит из ниоткуда. Это резкий, звонкий звук, от которого голова Натаниэля откидывается в сторону. Его щека мгновенно загорается. Во рту появляется вкус крови.  Натан хватает его за подбородок, заставляя поднять голову. — Ты не имеешь права анализировать меня, — говорит он тихим, дрожащим от сдерживаемого гнева голосом. — Ты не имеешь права подвергать сомнению мои мотивы. Ты не имеешь права решать, когда ты закончиваешь свое наказание. Дыхание Натаниэля теперь звучит неровно. — Тогда зачем в город?  Натан отталкивает его. — Потому что за пределами дворца ты уязвим. Потому что ты будешь помнить, что мир не безопасен только потому, что ты носишь корону. Натаниэль вытирает рот тыльной стороной ладони. — Ты хочешь, чтобы я боялся. — Я хочу, чтобы ты был осторожен, — поправляет Натан. — Страх — это просто метод. Пауза. — А если я не пойду? — спрашивает Натаниэль. Натан даже не моргает. — Ты пойдешь. Уверенность в его голосе хуже, чем гнев. — Ты не боишься, что я сбегу, — говорит Натаниэль. — А следовало бы. Натан улыбается. Улыбка тонкая. Сдержанная. Жестокая. — Нет, — говорит он. — Потому что ты не сделаешь этого. Натаниэль сжимает челюсти. — А если я попробую? Натан отступает назад, поправляя рукава, как ни в чем не бывало. — Тогда ты вспомнишь, зачем ты вернулся. Эти слова звучат тяжело и окончательно. Какая шутка, – думает Натаниэль. Вернулся. Как будто он сам так решил. Как будто обгоревший труп его матери позволил бы ему это. Натаниэль медленно выдыхает. — Когда? — Сейчас, — говорит Натан, — Эндрю проводит тебя. Конечно. Натаниэль кивает. Он поворачивается, чтобы уйти. — Натаниэль, — зовёт Натан. Он останавливается. — Приведи себя в порядок, — холодно добавляет Натан. — Городу не нужно этого видеть.  Натаниэль не оборачивается. Он продолжает идти. Как только он переступает порог, он прижимает ладонь к щеке — сильно. Прямо над шрамом. Его ногти впиваются в обожженную кожу, достаточно остро, чтобы прорезать туман в голове, достаточно остро, чтобы напомнить ему, где он находится, кто он, и что он все еще стоит на ногах. Боль удерживает его на земле лучше, чем воздух. За ним следуют шаги. — Сюда, — бормочет Эндрю. Натаниэль останавливается. Он медленно поворачивается и без слов встречает взгляд Эндрю. В его глазах нет обвинения, нет вопроса — только бесстрастный, нечитаемый взгляд, бросающий вызов Эндрю, требуя объяснений. Эндрю выдерживает его на мгновение. Затем, не говоря ни слово, он поворачивается и направляется по коридору к медикам.  Натаниэль смотрит ему вслед, прежде чем последовать за ним. Они оба ничего не говорят. Когда они доходят до крыла, где находятся медики, Эндрю останавливается у двери, уже входя в свою роль, и его присутствие заполняет коридор, как закрытые ворота.  Натаниэль не обращает на него внимания. Он входит один, и дверь тихо закрывается за ним. — Ваше Величество, — приветствует его Эндрю, стоя прямо перед ним. Что? Натаниэль бросает взгляд на Эндрю, одетого как медик, затем поворачивается и открывает дверь — и видит Эндрю в полном рыцарском доспехе. Он быстро закрывает дверь. — Хм, — бормочет он, хотя это слово звучит пусто даже для его собственных ушей.  Медик посмотрел на него с той же спокойной отстраненностью, с теми же выверенными движениями, но с небольшим различием. В его темных глазах был намек на теплоту, которую Эндрю вообще не проявлял. — Пожалуйста, присядьте, Ваше Величество. Я перевяжу вам раны, — сказал медик Эндрю. Медик подошел к нему и протянул руку, чтобы помочь ему удержать равновесие, когда он присаживался на край медицинского стола. — Ты его брат? — спросил Натаниэль. Медик замер на долю секунды, прежде чем восстановил самообладание. Его темные глаза, так похожие на глаза Эндрю, но все же слегка отличающиеся от них, встретились с глазами Натаниэля с проблеском сдержанного осознания.   — Я не понимаю, Ваше Величество, — ответил он, ничего не выдавающим голосом. — Эндрю, — осторожно пояснил Натаниэль. Хотя он знал, что в этом нет реальной необходимости — медик уже прекрасно понял, что он имел в виду. Лицо, внешность, поразительное сходство не оставляли места для недоразумений. — Мой рыцарь. Ты его близнец? Прежде чем медик успел ответить, тихо открылась другая дверь, и в комнату вошла Эбби, ее присутствие с легкостью разрядило напряженность, которая казалась почти неестественной. Ее ясные и спокойные глаза сразу же остановились на Натаниэле, оценивая его с профессионализмом и теплотой. Она сделала паузу, затем слегка поклонилась. — Здравствуйте, Ваше Величество. — Я думал, что он меня лечит, — тихо и настороженно сказал Натаниэль, указывая на клона Эндрю. Эбби улыбнулась спокойной, успокаивающей улыбкой, хотя ее глаза оставались острыми и бдительными. — Сегодня вам будет помогать Аарон, — сказала она ровным и точным тоном. — У меня есть другие пациенты, о которых я должна позаботиться, поэтому он займется вашим лечением. Слегка кивнув, она отступила на шаг и вышла из комнаты, оставив Натаниэля наедине с Аароном. Натаниэль фыркнул, и этот звук был скорее горьким, чем веселым. — Эндрю и Аарон, — сказал он, произнося эти слова так, как будто это было замечание о какой-то жестокой шутке. — Ваша мать не была творческой женщиной. Аарон работал в тишине. Он наклоняется ближе к ране Натаниэля, осторожно и аккуратно двигая пальцами, чтобы оценить повреждение. Прохладный воздух касается открытых ожогов, и Натаниэль резко вдыхает, невольно вздрогнув. Аарон замечает это. Он сразу же меняет темп, действуя медленнее. — Не стоило снимать повязки так рано, — говорит Аарон нейтральным и информативным тоном.  — У меня была церемония, — отвечает Натаниэль. — И мне сказали, что нужно привести лицо в порядок. Руки Аарона на полсекунды замирают, а затем продолжают работу. — Мазь поможет. Натаниэль недовольно хмыкает. Он смотрит не на потолок, а на Аарона, наблюдает, как тот слегка хмурит брови, когда сосредотачивается, и избегает зрительного контакта, если в этом нет крайней необходимости. — Ты не такой, как он, — внезапно говорит Натаниэль. Аарон не поднимает глаза. — Я медик. — Я не это имел в виду. Наступает тишина. Слышен лишь только шуршание ткани и слабый звон стекла, когда Аарон достает мазь. Натаниэль все равно продолжает. — Эндрю стоит так, как будто готовится к удару. Всегда. Даже когда ничего не происходит. — Он наклоняет голову, изучая позу Аарона. — А ты нет. Аарон выдыхает через нос. — У вашего рыцаря другие обязанности. — Так ты все-таки его знаешь. — Трудно было бы не заметить. — Аарон аккуратно наносит мазь. Натаниэль морщится, когда прохладное лекарство соприкасается с открытой раной. — Он выполняет приказы, как будто они высечены на его костях, — говорит он. — Не спорит. Не объясняет. Аарон сжимает челюсти. — Похоже, это его выбор, — говорит Аарон. Натаниэль коротко смеется. — Ты говоришь так, будто он его имеет. Аарон наконец смотрит на него. Только на мгновение. Их взгляды встречаются, и в них мелькает что-то острое — и почти сразу же исчезает. — Я думаю, — медленно говорит Аарон, — что люди путают выживание с послушанием. Натаниэль замирает. — Теперь ты говоришь как он, — говорит он. Аарон не отвечает. Он берет свежую марлю и начинает накладывать повязку, тщательно натягивая. Натаниэль сдвигается. — Он когда-нибудь говорит обо мне? Руки Аарона дрогнули. Едва заметно. Но достаточно, чтобы Натаниэль это почувствовал. — Нет, — отвечает Аарон. — Это было быстро. — Ответ прост. Натаниэль настаивает: — Ты даже не засомневался, как до этого. Аарон сжимает пальцы. — Он не говорит о вас. — Он меня ненавидит? Молчание. — Вы не об этом спрашивали, — говорит Аарон. Натаниэль слабо улыбается. — Ты в этом хорош. — В медицине? — В уклонении ответов. Аарон заканчивает обертывание и отступает назад. — Постарайтесь их не трогать. Натаниэль не двигается. — Почему он остается? — тихо спрашивает он. — Он мог бы уйти. Я знаю, что мог бы. Аарон отворачивается и начинает чистить свои инструменты. — Вы переоцениваете его свободу. — Ты его недооцениваешь. Это заставляет его снова посмотреть на него. На этот раз дольше. Оценивающе. — Вы видите рыцаря, — говорит Аарон. — А я вижу человека, чья личность сформировалась под влиянием обстоятельств. Натаниэль насмешливо фыркает. — Ты так это преподносишь, будто это благородно. — Я этого не говорил. Натаниэль беспокойно свесил ноги со стола. — Он сказал мне, что ему приказали защищать меня. Ничего больше. Никакого выбора. Никаких предпочтений. Аарон теперь стоял к нему спиной. — Это то, что он сказал вам. — Что это значит? — Это означает, — осторожно говорит Аарон, — что люди часто говорят правду по частям. Натаниэль наклоняется вперед. — И какая же часть отсутствует? Аарон резко поворачивается. — Вы предполагаете, что она была. — Я предполагаю, что ты знаешь. — Натаниэль встречает его взгляд, не моргнув и глазом.  Аарон смотрит на него, в его глазах читается напряжение и сдержанность. На мгновение Натаниэлю кажется, что он вообще не ответит. Затем Аарон говорит: — Эндрю не говорит о желаниях. Натаниэль моргает. — Что? — Он не использует это слово, — продолжает Аарон. — Ни в отношении мест. Ни в отношении людей. Ни в отношении результатов. Натаниэль сглатывает. — Так чего же он хочет? Аарон открывает рот... и закрывает. – Это, — говорит он теперь уже резким голосом, — не мне решать. Натаниэль разочарованно выдыхает. — Ты снова это делаешь. Аарон подходит ближе, понижая голос. — А вы продолжаете спрашивать. — Потому что ты продолжаешь кружить вокруг него, как будто он загадка, которую мне не позволено разгадать. Самообладание Аарона трескается, совсем немного. — Он не ваш, чтобы его разгадывать. Между ними воцаряется тяжелая тишина. Аарон сжимает руки в кулаки. Когда он снова заговорил, его спокойствие было более хрупким, напряженным. — Вы думаете, что вы единственный, кто оказался в ловушке, — говорит Аарон. — Вы думаете, что, поскольку он стоит за вашей спиной с мечом, его жизнь проще. Чище. Что послушание стирает последствия. Натаниэль открывает рот... — И вы продолжаете расспрашивать о нем, — внезапно резко говорит Аарон, невольно повышая голос, — как будто вытягивание из меня ответов изменит то, что ждет за этой дверью.  Комната теперь кажется меньше. — Вы хотите знать, что он думает? — продолжает Аарон, теперь уже резко дыша. — Что он чувствует? Что бы он выбрал, если бы у него был выбор? — Он безрадостно смеется. — Вам не понравится ответ. Натаниэль удивленно смотрит на него, но не отступает. — Попробуй.  Аарон отходит на шаг, явно сдерживая себя. Когда он снова заговорил, его голос был тише, но тверже. — Он защищает вас, — говорит Аарон. — Не потому, что верит в вас. Не потому, что согласен с тем, что вы представляете. А потому, что если он этого не сделает, расплачиваться за это придется не только вам. У Натаниэля сжимается горло. — Это все? — спрашивает он. — Это все, что он есть? Глаза Аарона вспыхивают. — Этого достаточно.  Эти слова не доходят до Натаниэля — по крайней мере, не так, как, вероятно, надеется Аарон. Аарон пытается звучать сердито, даже властно. Но Натаниэль — это Веснински. — На твоем месте я бы не говорил так свободно. Аарон резко отворачивается, напрягая плечи. — На этом все, Ваше Величество, — говорит он, снова становясь холодным и отстраненным. — Эбби примет вас, если возникнут осложнения. Натаниэль замирает, поднимаясь, и его рука слегка касается свежих повязок. — Ты можешь поговорить с ним, если хочешь — говорит он, кивая в сторону двери. — Тебе ничего не будет за это.  — В этом нет необходимости. — Аарон напрягается, сжимая челюсти. — Я говорю тебе, что я разрешаю, — говорит Натаниэль ровным голосом. — Позови его сюда. Аарон снова замирает, его плечи напрягаются, а руки слегка сжимаются. Натаниэль бросает на него взгляд, замечая его колебание. О. Он издает короткий, резкий смешок. — Ты читаешь мне лекции о своем брате, а сам даже не разговариваешь с ним. Губы Аарона сжимаются в тонкую линию. — Мне это не нужно. Рука Натаниэля зависает над дверной ручкой. — Он знает, что ты такой? — спрашивает он. — Что тебе не все равно? Аарон не поворачивается. — Он знает, что лучше не спрашивать, — отвечает он. Натаниэль открывает дверь и выходит в коридор. Слабый стук его сапог эхом разносится по помещению. Эндрю сразу же появляется рядом. Рыцарь стоит, выпрямившись, с непроницаемым выражением лица, но в тот момент, когда их взгляды встречаются, он покидает свое место и следует за Натаниэлем. Натаниэль сглатывает, и в нем вспыхивает искра предвкушения. Наконец-то у него есть что-то против Эндрю — что-то, чем можно давить, чтобы проверить невысказанные границы между ними. Наконец он делает вдох, слегка поворачивается, готовясь заговорить. — Снаружи ждет карета, — внезапно говорит Эндрю ровным голосом, прерывая неуверенную мысль Натаниэля. Натаниэль почувствовал, как у него сжимается желудок. Он стиснул зубы и заставил руки оставаться по бокам. Воздух казался тяжелее, холоднее, а коридор — длиннее, чем на самом деле. Натаниэль медленно и с горечью выдохнул. — Ладно, — пробормотал он. Это единственное слово имело большее значение, чем его размер, оно было наполнено разочарованием и смирением. Он поворачивается к двери, ведущей на улицу, где ждет карета, и начинает идти. Эндрю идет рядом с ним, молча, не отставая, сохраняя между ними ровное и выверенное расстояние. Натаниэль бросает на него беглый взгляд и позволяет своим мыслям улететь куда-нибудь подальше — куда угодно, но только не сюда.

***

Дверь кареты закрывается с глухим стуком, запечатывая их внутри. На мгновение ни один из них не произносит ни слова. Салон тесный, обит темной тканью, от которой слабо пахнет кожей и старым ладаном. Шум города проникает сквозь стены — далекие голоса, звук колес по камню — но он кажется приглушенным, как будто мир отодвинулся на недосягаемое расстояние. Эндрю садится напротив Натаниэля. С прямой осанкой. Руки свободно лежат на коленях. Меч зажат между сапогами. Натаниэль наблюдает, как он устраивается, и уже начинает кипеть от раздражения. — Ты всегда такой тихий? — наконец спрашивает Натаниэль ровным голосом. — Или только со мной? Эндрю не поднимает взгляд. — Тебя ждут в городе. — Это не ответ. Эндрю сжимает челюсть. Еле-еле. — Разговоривать не обязательно. Натаниэль выдыхает через нос. — Ты много говоришь, когда отдаешь мне приказы. — Я передаю инструкции. — Верно, — бормочет Натаниэль. — Потому что, не дай бог, у тебя появятся собственные мысли. Эндрю быстро и резко поднимает глаза и смотрит на Натаниэля. — Осторожно. Натаниэль слабо улыбается. — Это прозвучало как что-то личное. — Это было предупреждение. Карета дергается, начиная движение. Натаниэль опирается рукой о стенку, затем опускает ее, стараясь выглядеть непринужденно. — Знаешь, — говорит он, — ты очень хорошо притворяешься, что тебе все равно. Эндрю не отвечает. Натаниэль откидывается на спинку кресла. — Я встретил медика. — Ты был обязан это сделать. — Поза Эндрю не меняется. — У него было твое лицо, — продолжает Натаниэль. — Те же глаза. Те же руки. Но другая поза. Эндрю вздрогнул. Бинго. Натаниэль наклонил голову. — Ты не вздрогнул, когда люди говорили обо мне. Или о моем отце. Но ты вздрогнул, когда я упомянул о нем. — Я не вздрогнул. — Ты это сделал, — мягко говорит Натаниэль. — Я это видел. Наконец-то Эндрю резко поворачивается к нему. — Этот разговор не имеет отношения к делу. — Неужели? — Натаниэль слегка приподнимает уголки рта. — Потому что, на мой взгляд, семья — это больной вопрос и для тебя. — Это твое предположение. — Нет, — отвечает Натаниэль. — Это правда. Голос Эндрю становится ровным, опасным. — Не придавай значения вещам, которых ты не понимаешь. Натаниэль улыбается, медленно и многозначительно. — Тогда, может быть, тебе не стоит делать их такими очевидными. — Ты говоришь слишком откровенно, — говорит он. — О вещах, которых не понимаешь. — Обычно люди так и учатся. Эндрю не удостаивает это замечание ответом. Натаниэль сдвигается на сиденье, теперь он задумчив, и менее резок. — Так, — говорит он, — помоги мне. Он не важен. Это один из вариантов. — Брось это. — Взгляд Эндрю становится еще более жестким. — Или, — продолжает Натаниэль, как будто не слыша Эндрю, — он важен, а ты ужасно делаешь вид, что это не так.  Эндрю сжимает руку на колене. Натаниэль замечает это. Не улыбается. Просто продолжает. — Или, может быть, это что-то другое, — говорит он. — Вина, возможно. Обязанность. Может быть, ты чувствуешь, что должен ему. — Достаточно. Натаниэль поднимает руку, притворно успокаивая его. — Я просто перечисляю возможные варианты. — Разговор окончен. — Это не тебе решать. Эндрю прищуривается. — Нет, мне. Карета трясется по неровному камню. Натаниэль чувствует эту вибрацию в костях, она успокаивает, но раздражает. — Дай угадаю, — говорит он. — Ты будешь смотреть на меня, пока я не перестану говорить. — Если понадобится. Натаниэль наклоняется вперед. — А что будет, если я не соглашусь? Эндрю теперь смотрит ему прямо в глаза. Его глаза темные, твердые, и неуступчивые. — Тогда ты об этом пожалеешь. В груди Натаниэля вспыхивает жар. — Ты действительно в это веришь, да? — тихо говорит он. — Что можешь меня запугать. — Мне не нужно тебя пугать, — отвечает Эндрю. — Ты и так уже боишься. Улыбка Натаниэля исчезает. — Повтори. — Ты боишься, — спокойно повторяет Эндрю. — Просто не хочешь в этом признаваться. Натаниэль вскакивает на ноги, когда карета резко дергается, и опирается рукой о стенку, чтобы удержать равновесие. — Ты ничего обо мне не знаешь. Эндрю тоже встает, его движения плавные, контролируемые, он заполняет все узкое пространство. — Я знаю достаточно. Натаниэль презрительно фыркает. — Ты знаешь только приказы. Расписание. Где стоять. И когда вытаскивать меч. Эндрю делает шаг ближе. — А ты знаешь, как бегать. Слова бьют как нож. Натаниэль задыхается. — Осторожно. — Что такое? — спрашивает Эндрю. — Я задел тебя за живое? — Ты думаешь, что это игра, — резко говорит Натаниэль. — Ты думаешь, что понимаешь, почему я это сделал. — Я понимаю, что ты сбежал, — говорит Эндрю. — И что ты потерпел неудачу. Натаниэль сжимает руки в кулаки. — Ты когда-нибудь задумывался, почему? — Да, — без колебаний отвечает Эндрю. Натаниэль замялся. — Тогда почему... — Потому что это не имеет значения. Это пренебрежение ранить его больше, чем гнев. Натаниэль снова рассмеялся, на этот раз более резко. — Ты действительно бездушный, да? Эндрю сжимает челюсти. — Сядь. — Нет. Эндрю подходит еще ближе, их ботинки почти соприкасаются. — Это не просьба. Натаниэль вызывающе поднимает подбородок. — И что же ты сделаешь? Снова будешь меня удерживать? — Если ты меня заставишь — Голос Эндрю становится тише. Что-то в его тоне — сдержанность, самообладание, опасность — выводит Натаниэля из себя. — Ты не можешь меня принуждать, — шипит Натаниэль. — Я не твоя собственность. — Мне не нужно владеть тобой, — отвечает Эндрю. — Твой отец и так уже владеет тобой. Натаниэль толкает его. Это несложно — больше неповиновения, чем силы — но Эндрю даже не спотыкается. Он словно стена. Карета сильно качается. Эндрю резко вытягивает руку, хватает Натаниэля за запястье и скручивает его, достаточно чтобы стало больно. — Хватит, — рычит Эндрю. Натаниэль оскаливает зубы. — Заставь меня. Эндрю сжимает руку. Натаниэль действует инстинктивно, резко толкая плечом в грудь Эндрю. Они врезаются в стену, дерево дребезжит, меч между ботинками Эндрю звенит. На мгновение они застывают в объятиях друг друга — дыхание учащенное, тела напряженные. Голос Эндрю низкий, разъяренный. — Ты так сильно хочешь умереть? Натаниэль гневно смотрит на него. — Может, я просто хочу, чтобы ты перестал притворяться, что у тебя нет сердца. Эндрю замирает. Всего на долю секунды. Натаниэль замечает это. Эндрю резко отпускает его, отступая назад, как будто обжегся. — Сядь, — повторяет он, стараясь говорить ровным тоном. — Так я и думал. — Натаниэль выпрямляется, тяжело дыша. Он тихо смеется. — Мы почти на месте. — Эндрю отворачивается, сжимая челюсти, и возвращается на свое место. Натаниэль опускается обратно, сердце его бьется быстро, на губах — горькая улыбка.

***

Карета высаживает их на краю рынка, где камень сменяется утрамбованной землей, а в воздухе пахнет хлебом, специями и чем-то слабо металлическим.   Натаниэль спускается первым, его сапоги слегка вязнут в земле. Шум обрушивается на него сразу — крики продавцов, смех людей, плач ребенка где-то в стороне от него. Эндрю машинально следует за ним, на полшага позади — не как человек, а как бесплотная тень. Натаниэль опускает голову, когда они начинают идти. Он говорит себе, что это бессмысленно — его лицо уже все видели, запомнили, — но привычка сильна. Он невольно направляется к ларьку, привлеченный рядами маленьких резных фигурок, разложенных на грубом полотне. Деревянные животные. Лошади, птицы, лев с неправильными пропорциями. Он останавливается. Продавец был занят спором с другим покупателем, поэтому Натаниэль наклоняется ближе и берет одну штуку. Дерево гладкое от частого использования, нагретое от солнца. Оно легко помещается в его ладони. — Тебе нравится эта? Голос тихий. Писклявый и детский. Натаниэль смотрит вниз. Рядом с ларьком стоит девочка, не старше восьми-девяти лет. Ее волосы заплетены в неровные косы, на концах которых торчат потрепанные ленточки. Она смотрит на него с нескрываемым любопытством.  — Это лиса, — добавляет она, как будто он этого не знает. — Я вижу, — говорит Натаниэль и ненавидит себя за то, как грубо это звучит. Он прочищает горло. — Верно. Буду иметь в виду. Она улыбается, по-видимому, не обидевшись. — Мой брат говорит, что лисы скучные. Но он ошибается. Натаниэль переворачивает резную фигурку в руках. — Почему? — Они помнят людей, — уверенно говорит она. — Даже спустя долгое время. Он задумывается. — Правда? Она энергично кивает. — Мой папа так говорит. Натаниэль не знает, как реагировать, поэтому тоже кивает. — Как тебя зовут? — спрашивает она. Он колеблется и оглядывается. Эндрю не шевелится. — Натаниэль, — наконец отвечает он. Глаза девочки слегка расширяются — не от страха, пока еще нет, просто от осознания. Она снова смотрит на его лицо, на этот раз более внимательно. — О, — говорит она. Затем, громче: — О. Продавец оборачивается на звук. Момент затягивается, балансируя на грани. — Ты... — начинает девочка. — Да, — быстро отвечает Натаниэль. — Это я. Она открывает рот, затем закрывает. Она не кланяется. Она не становится на колени. Она просто смотрит на него, как будто он сказал что-то совершенно невероятное. — Ты — принц, — говорит она. — Да, — подтверждает он, потому что это кажется необходимым. Ее лицо расплывается в такой широкой улыбке, что на неё почти больно смотреть. — Какая удача! Натаниэль моргает. — Удача? Она энергично кивает. — Ты будешь жить во дворце. И носить корону. И люди будут тебя слушаться. Эндрю немного двигается позади него. Натаниэль игнорирует это. — Полагаю, что да, — осторожно отвечает Натаниэль. — И тебе не нужно работать, — добавляет она. — За исключением балов. — Это не... — Он останавливается. Передумывает. — Это не совсем верно. Она, похоже, не заботится о точности. — Когда я вырасту, я хочу быть принцессой. Натаниэль смотрит на ларь, на сколы на дереве, на грязь под ее ногтями. — Почему? Она пожимает плечами. — Потому что тогда никто не сможет указывать мне, что делать. Эндрю тихо выдыхает через нос. Натаниэль едва сдерживает смех. Но смех получился не таким, как надо — слишком резким, слишком внезапным, и девочка наклонила голову. — Это неправда, — сказал Натаниэль. Она нахмурила брови. — Но ты же принц. — Да, — ответил он. — И люди постоянно указывают мне, что делать. Она обдумывает это, явно переосмысливая свое мировозрение. — Тогда зачем кому-то хотеть им быть? Натаниэль снова смотрит на деревянную лису. Она гладкая и простая. Она помнит людей. — Я не знаю, — честно отвечает он. Девушка долго смотрит на него, затем, кажется, принимает решение. — Ты не выглядишь очень счастливым. Вот оно. Натаниэль напрягается, не потому, что ему больно, а потому, что это правда. — Да, — отвечает он автоматически. Она качает головой. — Мой папа говорит, что счастливые люди чаще улыбаются. Натаниэль открывает рот. Закрывает. Снова пытается. — Твой отец кажется очень мудрым. — Он такой и есть. — Она улыбается. Продавец громко прочищает горло, внезапно осознав, что все внимание приковано к ним. — Ваше Высочество, — говорит он, слишком глубоко кланяясь. — Пожалуйста, все, что вы пожелаете... Момент ускользает, и Натаниэль отступает назад. — Нет, — быстро отвечает он. — Нет, я просто смотрел.  Девочка хмурится на продавца. — Ему понравилась лиса. Натаниэль колеблется, затем кладет резную фигурку обратно на ткань. — Она очень красивая, — говорит он. — Но она должна достаться кому-то другому. Девочка огорчается. — О. Он без раздумий запускает руку в карман и вкладывает ей в ладонь монету. — На случай, если найдешь что-то получше. Ее глаза снова расширяются. — Правда? — Да. Она сжимает монету, как будто она может исчезнуть. — Спасибо, — торжественно произносит она. А через мгновение добавляет: — Надеюсь, тебе повезет больше. Натаниэль сглатывает. — Я тоже. Эндрю ведет его прочь, держа руку рядом с его спиной, но не касаясь ее. Пока они идут, шум рынка снова окружает их. Натаниэль смотрит вперед, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Через некоторое время он тихо говорит: — Кажется, я сделал что-то не так. Эндрю не отвечает. Но он остается рядом, пока они не исчезают в толпе. Они не успевают далеко отойти, как Натаниэль замечает вывеску. "ПЕКАРНЯ ВАЙМАКА" — надпись с неровными буквами, нанесенная вручную, краска облупилась по краям, как будто она висит здесь уже достаточно долго, чтобы износиться. Она висит над узким магазином, зажатая между лавкой, где продают специи, и сапожней. Через секунду его обдало запахом — теплым дрожжевым, соленым, с ноткой чего-то сладкого и темного, выпекающегося где-то внутри. Он останавливается, сам того не желая. Эндрю сразу же это замечает. Натаниэль слышит это по сдвигу его ботинок, по тонкой перекалибровке пространства. — Продолжай идти, — шепчет Эндрю. Натаниэль не делает этого. Он смотрит на вывеску, на имя, и голос Ники мелькает в его голове, нежеланный и настойчивый. Поверьте мне. Это смешно. Пекарня. Название на вывеске. Это не должно ничего значить. И все же его грудь сжимается, как это бывает, когда что-то слишком близко к правде. — Мне нужно отойти, — говорит Натаниэль. Эндрю мгновенно отвечает: — Нет. Натаниэль бросает на него косой взгляд. — Я не спрашивал. Эндрю встает у него на пути, достаточно, чтобы заблокировать ему проход, не касаясь его. — Ты никуда не пойдешь один. — Здесь много людей, — говорит Натаниэль. — Бежать некуда. — Это не имеет значения. — Я не собираюсь бежать. — выдыхает Натаниэль через нос. — Нет. — Эндрю сжимает челюсти. Натаниэль изучает его в течение нескольких секунд, затем наклоняет голову, обдумывая. — Просто останься здесь. Эндрю бросает взгляд на дверь, затем обратно к нему. — Ты думаешь, я идиот? — Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на этот вопрос? — Натаниэль не теряет ни секунды. Эндрю сжимает губы. Натаниэль подходит ближе и понижает голос. — Мне нужно в туалет. — Ты можешь подождать. — Нет, — отвечает Натаниэль дружелюбным тоном. — Я не могу. И я не хочу, чтобы ты смотрел. Пауза. Еще одна. Эндрю выглядит так, будто собирается спорить — по-настоящему спорить, — но Натаниэль добавляет тише, но более резко: — Если только это тоже не приказ. Это срабатывает. Эндрю едва заметно отходит в сторону.  — Пять минут. Натаниэль слабо улыбается. — Ты щедр. — Я буду ждать тебя, — говорит Эндрю. — Конечно, будешь. — Натаниэль встречает его взгляд. Он отворачивается, не дожидаясь ответа Эндрю, и позволяет потоку людей унести его. Он пробирается между телами и корзинами, опустив голову, стараясь не выделяться из толпы. Только когда шум усиливается и толпа сжимается, он оглядывается. Эндрю уже не видно. Тогда — и только тогда — Натаниэль проскальзывает через дверь пекарни, и за его спиной тихо звенит колокольчик. В пекарне тепло, чего никогда не бывает во дворце. Тепло сразу проникает в кости Натаниэля, а за ним следует запах свежего хлеба, сложенных на грубых деревянных стеллажах вдоль стен. Место небольшое, почти тесное, мука покрывает все поверхности, как постоянный слой снега. За прилавком стоит мужчина с закатанными рукавами, мука покрывают его предплечья. Он поднимает глаза, когда над дверью звенит колокольчик. — Добрый день, — говорит мужчина. Его голос грубый, но не жестокий. Он звучит любопытно. — Ты выглядишь так, будто решаешь, подходишь ли ты к этому месту. Натаниэль останавливается на пороге. — Да, — отвечает он, а затем добавляет, потому что считает это необходимым: — Решаю. Мужчина фыркает. — Ладно. Меня зовут Ваймак.  Он вытирает руки о тряпку и ждет. Натаниэль чувствует всю тяжесть момента — момента, когда от него ждут, требуя назвать свое имя, не произнося его вслух. Правда лежит на его языке, тяжелая и опасная. — Нил, — говорит он вместо этого. Ваймак кивает, как будто это просто еще одно имя из тысячи. — Нил. Ты голоден, Нил? Натаниэль снова смотрит на хлеб. Хрустящие буханки, более темные, с глубокими надрезами, что-то круглое и блестящее остывают в задней части. Его желудок предательски скручивается. — Да, — отвечает он. Ваймак берет буханку, не спрашивая. — Ты здесь впервые. Это не вопрос, но Натаниэль все равно отвечает. — Да. — Так и думал. — Ваймак кладет хлеб на место, а затем внимательнее присматривается к Натаниэлю. Не к его лицу, а к его осанке. К тому, как он держится, словно готовится к удару. — Ты не ходишь, как горожане. Натаниэль напрягается. — Это проблема? Ваймак пожимает плечами. — Только если ты ее создашь. — Я не создам. — Натаниэль медленно выдыхает. — Хорошо. — Ваймак режет хлеб, нож движется с привычной легкостью. — Хлеб лучше есть, чем смотреть на него. Натаниэль принимает кусок, который ему подают, пальцами касаясь теплой корочки. Он колеблется, затем откусывает кусочек. Это глупо. Просто хлеб. Это почти больно. Он тщательно жует, не отрывая взгляда от пустоты перед собой. — Это вкусно. Ваймак улыбается, остро и гордо. — Я знаю. Наступает тишина, удивительно комфортная для Натаниэля. Снаружи слышны приглушенные голоса, рынок продолжает жить без него. Натаниэль глотает, и кладет хлеб на стол. — Что заставило тебя открыть пекарню? Ваймак откидывается на стойку. — Голод. — И все? — Этого достаточно, — отвечает он просто. Натаниэль кивает. Он понимает это больше, чем хочет. Пауза. — Ты не отсюда, — добавляет Ваймак. — Нет. — Ты от чего-то бежишь? Натаниэль сжимает пальцы на столешнице. — Скорее, пытаюсь. Ваймак долго смотрит на него, затем берет еще одну буханку и заворачивает ее в бумагу. — Бежать легче, когда есть место, куда можно приземлиться. У Натаниэля сжимается грудь. — И где же это место? Ваймак сдвигает буханку по прилавку. — Зависит от того, кто спрашивает. — Тот, кто не хочет, чтобы его узнали. — Натаниэль встречает его взгляд. Это вызывает одобрительный гул. — Забавно, — говорит Ваймак. — Большинство людей хотят обратного. — Я — нет, — тихо отвечает Натаниэль. Ваймак кивает. — Тогда ты выбрал правильное место. Натаниэль колеблется, затем достает из кармана монету. Но Ваймак не берет ее. — За счет заведения, — говорит он. — Считай это... жестом доброй воли. Натаниэль хмурится. — Почему? — Потому что, — отвечает Ваймак, — ты выглядишь так, будто тебе этого не хватает. Что-то острое давит на глаза Натаниэля. Он быстро отводит взгляд. — Спасибо. Ваймак смотрит, как он кладет хлеб под мышку. — Нил, — говорит он, пробуя имя. — Если тебе когда-нибудь понадобится что-то кроме хлеба, приходи снова. Натаниэль кивает. — Возможно. Затем дверь распахивается, прерывая шум улицы. Натаниэль знает, кто это, даже не оборачиваясь. Эндрю входит, сохраняя напряженную осанку, его взгляд сразу же начинает сканировать помещение. Его взгляд останавливается на Натаниэле, острый и точный, как взгляд ястреба, заметившего непослушного птенца. Натаниэль напрягается, инстинктивно прижимая хлеб к груди. Он знает настроение Эндрю еще до того, как тот заговорил. — Что ты здесь делаешь? — Голос Эндрю низкий, сдержанный, но в нем слышится напряжение, которое говорит о том, что это не просто любопытство. Он зол. — Я пришел за хлебом, — легко отвечает Натаниэль, пытаясь скрыть волнение, которое пронизывает его. Он слегка поворачивается к Ваймаку и вежливо кивает ему, хотя его взгляд по-прежнему прикован к Эндрю. Эндрю не смотрит на Ваймака. Ни разу. Даже мельком. — Стоять тут как идиот, в чужой лавке, болтать с незнакомцем — по-твоему, это разумно? — Эндрю подходит ближе, его голос становится еще тише, полный сдержанной угрозы. Натаниэль слегка притягивает хлеб к себе. — Я же сказал, что пришел за хлебом, — ровно отвечает он.  — Ты сказал мне, что идёшь в туалет, — резко перебивает его Эндрю. — Ты лжец. — И что с того? Эндрю сжимает челюсть, и Натаниэль видит это, даже не глядя ему в глаза. Мышца дергается всего один раз, но это говорит ему о том, что Эндрю сдерживает что-то, какую-то сдерживаемую волну раздражения. — Тебе повезло, что это место небольшое, — шипит Эндрю, — потому что ты пожалеешь, если... Натаниэль перебивает его, слегка повышая голос, чтобы соответствовать тону, и, несмотря на напряжение, он звучит весело. — Если что? Ты будешь меня поучать? Пугать? Ты и так уже достаточно хорошо это делаешь.  Глаза Эндрю вспыхивают, становясь темными и узкими, как всегда, когда он что-то скрывает. — Ты такой чертовски глупый. — Надо было позволить мне убежать. — Натаниэль подходит ближе: — Это ты глупый. Проходит мгновение, густое и напряженное. Натаниэль слышит тихое шарканье ног Ваймака, двигающегося за прилавком, и чувствует тепло маленькой лавки, окружающей его, резко контрастирующее с холодной тяжестью присутствия Эндрю. Затем резкий, и знакомый голос прорезает напряжение с улицы. — Эндрю! Ты рано пришел! Натаниэль резко поворачивает голову в сторону звука. Его взгляд ловит фигуру, входящую в дверь. Он мгновенно узнает ее, и на мгновение мир странно наклоняется на своей оси.  Натаниэль не может сдержаться.   Из его груди вырывается смех, резкий и горький, эхом раздающийся по кирпичным стенам узкой улочки. В этом смехе чувствуется недоверие, ирония и что-то опасно близкое к ликованию. Еще до того, как он успевает осознать, что смеется, рука Эндрю сжимает плечо Натаниэля. Хватка железная, непреклонная, а движение настолько резкое, что отбрасывает Натаниэля назад. Мир наклоняется. Его вытаскивают из магазина, и его спина с силой ударяется о холодную, шероховатую кирпичную стену переулка. Он резко выдыхает воздух, твердая поверхность болезненно впивается в его позвоночник. Одна рука поднимается вверх, пальцы царапают стену, чтобы удержать равновесие. — Ты не скажешь ни слова, — шипит Эндрю. Натаниэль смеется. Это снова вырывается из него, на этот раз громче, уродливо и безудержно, отскакивая от стен переулка, пока не создается впечатление, что его стало больше — слишком много Натаниэлей, раздробленных и диких.   Он откидывает голову назад на кирпичную стену и смеется, пока горло не начинает гореть, а ребра не начинают болеть от веса Эндрю, который удерживает его на месте. — Боже, — задыхается Натаниэль, все еще широко улыбаясь. — Из всех людей. Эндрю сжимает ему руку. Не настолько, чтобы оставить синяк, но достаточно, чтобы напомнить ему, что это возможно. — Хватит, — говорит Эндрю тихим голосом, острым, как лезвие, вынутое из ножен на сантиметр. Натаниэль не перестает. Он не может. Смех сотрясает его, вырывая из груди еще один лай. — Ты никогда меня не слушаешь, — с трудом произносит он, глаза его горят и блестят. Он наклоняется вперед настолько, насколько позволяет Эндрю, пока их лбы почти не соприкасаются. — Ты не позволил мне убежать. Ты предпочитаешь слова моего отца моим собственным. Но ты будешь защищать этого предателя? Кевина, мать его, Морияму?  В глазах Эндрю что-то мелькнуло. И исчезло так же быстро, как и появилось. — Осторожно, — говорит Эндрю. Натаниэль ухмыляется. — Это не ответ. Рука Эндрю скользит с руки Натаниэля на его воротник, сжимает ткань и поднимает его так, что пальцы ног Натаниэля касаются земли. — Это ты – предатель, — говорит Эндрю без выражения. Эти слова звучат тяжело. Решительно и окончательно. Натаниэль замирает. Затем он снова смеется, на этот раз тише, задыхаясь от радости, как будто ему только что вручили заряженное оружие. — Правда? — легко спрашивает он. — Это значит, что ты будешь защищать меня, так же как и его? Эндрю ничего не отвечает. — Эй. Эй, Эндрю, — Натаниэль наклоняет голову, заставляя Эндрю встретиться с ним взглядом. — Что делает его таким особенным? Почему его не затащили обратно туда, где ему и место? — Я не отвечаю перед Мориямами, — отвечает Эндрю. Это снова заставляет Натаниэля улыбнуться. — Верно. Но это не мешает тебе дружить с их предательским сыном. — Мы не друзья, — шипит Эндрю. Натаниэль тихо смеется. — Эндрю! Ты рано пришел! — подражает он, грубо имитируя его голос. — Мне кажется, это прозвучало достаточно дружелюбно. Эндрю с силой прижимает его к стене, и этот удар выбивает воздух из его легких. — Ты никому об этом не расскажешь. Натаниэль сужает глаза. — Пусти меня. — Нет. — Я пойду к отцу и расскажу ему об этом, — говорит Натаниэль. — Он отрубит голову вам обоим. Эндрю не отвечает. — Эндрю, — повторяет Натаниэль. — Позволь мне убежать. — Его голос дрожит на последнем слове.  Это жалко, думает он. Каждый раз. Он продолжает танцевать этот танец. Он сдается, а затем хватается за надежду, как только она появляется. Вчера его лицо было выставлено на всеобщее обозрение. Вот почему он оказался здесь сегодня. Вот почему бегство было невозможно. И все же он настолько глуп, что хочет этого. Хочет быть кем угодно, только не Натаниэлем Веснински. — Я не могу, — говорит Эндрю, и впервые это звучит так, будто ему это чего-то стоит. — Почему? — шепчет Натаниэль, сдавленным голосом. — Просто отпусти меня. — Я же тебе говорил. — Эндрюс крепче сжимает его за воротник. — Ты не единственный, кто что-то потеряет. — А я так же говорил тебе, что отдам тебе это, — говорит Натаниэль. — Все, что он тебе предлагает. Назови цену. Эндрю не сразу отвечает. Его взгляд скользит мимо плеча Натаниэля, на что-то, чего Натаниэль не может видеть. — Ты думаешь, я лоялен? — наконец спрашивает Эндрю — ровным, почти любопытным тоном. — Что я остаюсь, потому что верю в короны, родословные и людей, называющих себя королями?  Натаниэль выдыхает дрожащий смешок. — Тогда почему? Эндрю сжимает руку — один раз. Контролируемо. — Потому что у меня есть брат. Слова произнесены тихо. Но они все равно достигают своей цели. Натаниэль замирает. — Аарон? Что он... — Если ты сбежишь, — перебивает его Эндрю, — они сначала будут искать не меня. Они будут искать его. Натаниэль открывает рот. Закрывает. — Если ты исчезнешь, — продолжает Эндрю. — Кто-то ответить за это. Кто-то всегда отвечает. И я не могу выбирать, кто именно. — Это... — Натаниэль сглатывает. — Это не твоя ответственность. Выражение лица Эндрю становится суровым. — Это уже моя ответственность. Натаниэль понижает голос. — Значит, ты обменяешь меня на него? — Я не торгуюсь, — говорит Эндрю. — Я плачу. Тишина тянется, тяжелая и ужасная. — Ты мог бы так и сказать. — смеется про себя Натаниэль, разбито и невесело. — Это ничего бы не изменило. Натаниэль поднимает на него глаза, действительно смотрит. — Это меняет всё. Эндрю отпускает его, чтобы тот мог встать на ноги, но его рука остаётся сжатой в кулак, как якорь, как предупреждение. — Ты не скажешь ни слова о Кевине, — говорит Эндрю. Это не совсем угроза. Это еще хуже. Условие. На этот раз смех Натаниэля тихий и недоверчивый. — Так вот как, — говорит он. — Я останусь в этом проклятом замке. С этим проклятым человеком. — Его улыбка становится резкой. — Чтобы твой брат мог продолжать дышать. Эндрю сжимает челюсти. — Да. — И я так же должен хранить тайну имени Кевина? — настаивает Натаниэль. — Нести твою тайну наряду со своей? — Ты просто должен держать рот на замке, — отвечает Эндрю. — Это все. Натаниэль медленно качает головой. — Ты не просишь многого. Рука Эндрю ослабевает еще на долю секунды. Достаточно, чтобы это что-то значило. — Чего ты хочешь? Только Эндрю может сделать вопрос похожим на утверждение, думает Натаниэль. Натаниэль прищурившись смотрит на него, теперь уже расчетливо. Боль все еще присутствует, но она обостряется, превращаясь в нечто другое. — Я хочу, чтобы ты меня слушал, — говорит он. Эндрю не перебивает его. — Не его, — продолжает Натаниэль. — Не моего отца. Меня. — Его голос становится ровным. — Я хочу, чтобы ты перестал тащить меня туда, куда он указывает, и называть это долгом. Эндрю пристально смотрит на него. — Ты хочешь неповиновения. — Я хочу, чтобы ты проявлял осмотрительность, — резко говорит Натаниэль. — Я хочу, чтобы ты принимал решение, прежде чем подчиняться. Пауза. — И я хочу, — тихо добавляет Натаниэль, — чтобы ты перестал относиться ко мне как к проблеме, которую нужно решать. В переулке становится тихо, слышен лишь отдаленный шум города. — Если только ты не побежишь, — говорит Эндрю. Натаниэль смеется. Это резкий, неприятный смех. — Побежать? Рука Эндрю рефлекторно сжимается. Натаниэль хватает Эндрю за запястье и дергает его, так сильно, что Эндрю приходится отступить назад, чтобы не потерять равновесие. — Ты сам сделал это невозможным, — резко отвечает Натаниэль. — Это та часть, которую ты игнорируешь. Эндрю не тянется к нему снова. Натаниэль продолжает, слова льются из него – горько и быстро.  — Все в этом месте знают, что я вернулся. Они знают мое лицо. Ты ведь в курсе об этом, правда? — Он неопределенно указывает на город. — Мой отец выставил меня напоказ в залах замка, а теперь и в этом городе, как трофей, который он вернул. Как доказательство.  Выражение лица Эндрю не меняется. — Мне некуда идти, — говорит Натаниэль. — Ни в город, ни в деревню, ни даже в чертов причал. Они меня видели. Тишина. — И даже если... если ты решишь проявить совесть и отпустить меня, — продолжает Натаниэль, повышая голос, — я знаю его. Я знаю, как это работает. — Он снова смеется, задыхаясь. — Есть другие рыцари. Десятки. Им всем приказано делать то же самое, что и тебе.  Эндрю ничего не говорит. Натаниэль пристально смотрит на него. Действительно пристально. — Это ведь так, не правда ли? — тихо говорит он. — Я не получаю одного охранника. Я получаю целую сеть. Все еще ничего. Последние остатки гнева улетучиваются из Натаниэля, оставляя после себя нечто более холодное. — Твое молчание — это ответ. Эндрю слегка сжимает челюсть. Натаниэль кивает про себя. — Верно. Он отступает назад, на этот раз создавая дистанцию. Это окончательное и преднамеренное решение. — Оставь себе Кевина, — говорит Натаниэль ровным тоном. — Оставь себе своего брата. Оставь себе свои правила. — Он поворачивается к улице. — Только не оскорбляй меня, делая вид, что у меня был выбор.  Он уходит, не дожидаясь разрешения.