Принц Балтимора

      Натаниэль садится в постели, когда наступает утро. Обычно, он пробуждался от пристального взгляда Эндрю и негромкого приказа подниматься; с осознанием того, что с минуты на минуту придет Ники, чтобы подготовить его к завтраку и ко всему, чего потребует день от наследника. Эндрю всегда неизменно бодрствует: его взгляд всегда прикован к нему, он всегда наготове и всегда ждет. Но на этот раз Натаниэль просыпается первым. И в тихом полумраке рассвета он наконец получает ответ на свой вопрос. Эндрю действительно спит. Просто он делает это стоя.  Он прислонился спиной к каменной стене возле двери, прижав к ней одно плечо, обе руки лежат на рукояти меча, который стоит острием вниз на полу. Голова наклонена вперед, подбородок опущен, а волосы слегка закрывают глаза.  Натаниэль не может их видеть отсюда, но он знает — каким-то образом — что они закрыты. Это зрелище вызывает у него беспокойство. Есть разница — тонкая, но безошибочная — между бодрствующим и спящим Эндрю.   Когда Эндрю бодрствует, он всегда начеку и сосредоточен, его присутствие заполняет всю комнату, независимо от того, двигается он или нет. Даже его неподвижность кажется намеренной, вычисленной, и опасной. Спящий он… более спокоен. Но не мягче. Ни в коем случае. Просто напряжение, которое обычно сжимает его тело, ослабло настолько, что это стало заметно. Его плечи слегка опущены. Он крепко держит меч, но не напряженно. В этот момент он выглядит почти как человек; пойманный в тот редкий момент, когда бдительность уступает место необходимости. Натаниэль медленно свешивает ноги с кровати, стараясь не издавать ни звука. В комнате тихо, она залита бледным утренним светом, проникающим через высокие окна. Пыль лениво витает в воздухе.  Снаружи замок пробуждается — слышны отдаленные шаги, слабые голоса сменяющихся караулов, — но здесь, в этот момент, царит покой. Он открыто изучает Эндрю, чего никогда не позволяет себе, когда тот бодрствует. Есть что-то странно интимное в том, чтобы видеть его таким. Не осознавающим, не наблюдающим и всё же охраняющим, даже во сне.  Натаниэль спросил, отдыхает ли он когда-нибудь. И вот ответ: только тогда, когда его тело заставляет это сделать, и только так, чтобы он оставался готовым к бою. Дыхание Эндрю медленное, ровное. Размеренное. Оно едва колышет ткань его рубашки. Натаниэль на мгновение задумывается, видит ли он сны — и если да, то что может преследовать такого человека, как Эндрю. Он не подходит ближе, и не говорит. Он просто смотрит. Ведь всю свою жизнь Натаниэль был объектом наблюдения — его изучали, оценивали, судили. Странно быть тем, на кого теперь направлен этот взгляд.  Но тут в дверь стучат — и всё исчезает. Этот звук — резкий и внезапный — кажется слишком громким в тишине комнаты. Эндрю резко вздрагивает. Движение происходит мгновенно и резко: мышечная память срабатывает быстрее, не давая мозгу времени на реакцию. Меч уже в его руках, поднят и наготове, а лезвие направлено на дверь, дыхание внезапно становится прерывистым и частым. На долю секунды он кажется совершенно диким — пробужденным самым опасным образом. Натаниэль замирает. Глаза Эндрю быстро бегают по комнате, сканируя ее: дверь, окна, Натаниэль, кровать. Оценивая и анализируя. Только тогда его хватка ослабевает — совсем немного, когда он узнаёт Натаниэля. Он выверенным движением опускает меч; челюсти сжаты, плечи все еще напряжены, как будто он ожидает повторной угрозы. Последовавшая за этим тишина кажется еще более напряженной, чем раньше. Эндрю резко выдыхает через нос. Он убирает клинок в ножны и выпрямляется — рыцарь по частям, заново собирает себя воедино. К тому моменту, когда его рука касается двери, вся мягкость — если она вообще когда-либо существовала — бесследно исчезает. Он бесцеремонно открывает ее. Натаниэль уже на полпути к ванной, двигаясь на инстинктах — по привычке. Обычно Ники уже там: негромко болтает, раскладывая одежду, комментирует завтрак или напоминает Натаниэлю о делах, ждущих его в этот день. Но голоса нет. Нет привычного присутствия за плечом. — Ты кто такая? — вклинивается голос Эндрю, ровный и резкий. Натаниэль замирает. Его тело реагирует быстрее, чем разум: он напрягает плечи, задерживает дыхание, поворачивается, уже готовясь к скрежету стали. Но меч не вытащен. Эндрю стоит на том же месте, руки опущены вдоль тела. — Э-э... — отвечает ему тихий, тонкий голос. — Ники сегодня не сможет прийти, поэтому я... я отвечаю за помощь принцу. Натаниэль поворачивается в сторону звука. У дверного проема стоит девочка, напряженно сжимая руки, из-за чего костяшки ее пальцев белеют. Она выглядит совсем еще ребенком. — Сколько тебе лет? — спрашивает Натаниэль.  Она вздрогнула, когда разглядела его, и тут же поспешно и неловко поклонилась. — Ваше Величество... или Ваше Высочество? Простите, — выпалила она. — Мне двенадцать. — Двенадцать? — повторяет Натаниэль. — Разве ты ещё не слишком маленькая, чтобы работать? Она быстро качает головой. — Уверяю вас, я могу хорошо выполнять свою работу, Ваше Высочество... Ваше Величество. Эндрю не отрывает от нее взгляда. — Что случилось с Ники? — спрашивает он. — Почему он отсутствует? — Он... э-э... — Она беспомощно пожимает плечами. — Простите, сэр. Я действительно не знаю. Мне об этом не сообщили.  Натаниэль бросает на Эндрю взгляд. Он знает этот взгляд — Эндрю напрягается, его черты лица обостряются, когда что-то не так. Незнание, где находится Ники, явно не устраивает его. — Иди найди его, — говорит Натаниэль. Затем он снова смотрит на девочку, которая всё еще стоит, застыв от нервозности. — Я буду с... — Он делает выжидающую паузу. — Элоди, Ваше Величество.  — Я буду с Элоди, — заканчивает Натаниэль. — Иди выясни, что произошло с Ники. — Нет, — отвечает Эндрю. Натаниэль нетерпеливо выдыхает через нос. — Просто иди. Не усложняй. Эндрю не моргая, встречается с ним взглядом. — У нас был уговор. — Верно, — говорит Натаниэль, приподнимая бровь. — И то, что ты будешь отсутвовать пять минут, чтобы проверить Ники, не нарушает его.  — Нарушает. — Эндрю сжимает челюсти. — Как? — настаивает Натаниэль. — Ты не будешь одеваться без присутствия человека, которому я доверяю, — ровно отвечает Эндрю. — А я не оставлю тебя наедине с незнакомцем. Элоди неловко переминается с ноги на ногу. — Я... я могу подождать снаружи, если... — Нет, — снова говорит Эндрю, на этот раз тише, но не менее твердо. Натаниэль на мгновение пристально смотрит на него, в его взгляде смешиваются раздражение и что-то еще, что трудно назвать. — Ты ведешь себя нелепо. — Возможно, — признает Эндрю и больше ничего не добавляет. — Ты же не серьезно. Ответа нет. Натаниэль разочарованно издает тихий стон и поворачивается в сторону ванной, проводя рукой по лицу. Он отказывается снова смотреть на Эндрю — если он это сделает, то только будет продолжать спорить, а это всё равно ничего не изменит. — Элоди, — зовёт он, уже двигаясь. — Пойдем. Она колеблется, затем семенит вслед за ним, но замирает прямо перед порогом — будто не зная, позволено ли ей войти. Натаниэль замечает это и делает мысленную пометку, но не спрашивает. Дети в этом дворце рано учатся соблюдать границы. Как правило, на собственном горьком опыте. Он не удивлен, что она работает. В этом королевстве детей заставляют трудиться, как только от них появляются хоть какой-то толк. Старая история. Что его беспокоит — если это вообще можно так назвать, — так это напрасная трата. Жизнь, сузившаяся до того, как она успела сформироваться. Он останавливается у входа в комнату и поворачивается к ней. — Что я сегодня надену? — спрашивает он. Ее лицо просветляется от облегчения, что ей есть чем заняться. — Синий комплект, — быстро отвечает она, а затем хмурится. — С серебряной отделкой. И... э-э... вот это. — Она осторожно протягивает сложенную одежду, как будто она может разбиться. Натаниэль берет их. — Спасибо. Она все равно задерживается, перенося вес с одной ноги на другую. — Ты можешь подождать снаружи, — добавляет он более мягким тоном. — Я позову, когда закончу.  Ее глаза расширяются. — О... да, Ваше Величество. Конечно. — Она сразу же отступает, чуть не спотыкаясь в спешке, затем останавливается за порогом, снова сжимая руки. Натаниэль входит внутрь и закрывает дверь. Оставшись наконец один, он выдыхает. Звук получается слабым, сдержанным. Он кладет одежду на пол, быстро и методично раздевается — без зеркало, без задержек. Ники обычно всегда отворачивается, не дожидаясь когда его попросят, давая этим Натаниэлю иллюзию уединения.   Элоди вообще не должна находиться в комнате. Ребенок не должен видеть, как принц раздевается — не в этом дворце. Никогда. Это не доброта заставляет его проводить границу. Это порядок. Сдержанность.  Если королевство настаивает на том, чтобы с раннего возраста закалять детей, то он, по крайней мере, может свести ущерб к минимуму. Он быстро одевается; движения точны, одежда слой за слоем ложится на место. Он не смотрится в зеркало. К тому времени, как он снова открывает дверь, его лицо уже спокойное, а выражение сменилось на более царственный вид. Элоди мгновенно выпрямляется. — Эндрю, — начинает Натаниэль, непринужденно зевая, — скажи кому-нибудь, чтобы принесли мне завтрак сюда.  Эндрю не шевелится. — Я что, похож на твоего слугу? — Его голос ровный, непреклонный. Натаниэль приподнимает бровь. — Это приказ. — На его губах появляется улыбка — тонкая, многозначительная. — Мы ведь договорились, не так ли? Долгое время Эндрю только смотрит на него, стиснув челюсти, в его глазах мелькает что-то мрачное. Затем он поворачивается на каблуках и уходит, его сапоги с размеренной сдержанностью постукивают по камню. Только тогда Натаниэль снова замечает Элоди. Она не сдвинулась с места ни на сантиметр. — Что случилось с Ники? — спрашивает Натаниэль, его тон спокоен, но в нем слышится напряжение. — Я уверен, что ты знаешь. Элоди колеблется, у нее сжимается горло. Она сглатывает, пока ее пальцы дрожат. — Я... я слышала... что он попал в драку, — наконец шепчет она. — Он... в медпункте. Но это все, что я знаю, клянусь. Она стоит, низко склонив голову и уставившись в пол; руки за спиной сцеплены так крепко, что костяшки пальцев побелели. Всю беседу она пыталась сделать себя незаметной — тихой, невидимой, — как будто одно только безмолвие могло уберечь ее от внимания. — Элоди, — начинает Натаниэль ровным голосом, — из какой ты семьи? Рабочие — рыцари, слуги, повара и другие — обычно были из двух категорий. Они были либо сиротами, которым некуда было идти, либо выходцами из семей, живших лишь ради работы. С детьми, однако, всё обстояло иначе. Они тоже могли быть сиротами, но их могли и продать короне — как товар, ставший предметом тайной сделки. Теперь он пристально изучает её. Плечи у неё узкие, ссутуленные, будто на них давит тяжесть дюжины невидимых цепей. Руки крепко сцеплены, кончики пальцев побелели. Она не смотрит на него; она почти не дышит. Едва заметная дрожь в руках, то, как она слегка покачивается с пятки на носок — ничего явного, ничего, что стоило бы комментировать, но достаточно, чтобы понять, что ее научили бояться. Повиноваться. В этом королевстве таких детей не воспитывают — их ломают, по кусочку, пока всё, что от них останется, не начнет идеально вписываться в их систему. Элоди снова опускает глаза, прежде чем встретиться взглядом с Натаниэлем. — Я... я была Моро. — Моро? Это дворянская семья? — Не… не совсем, — пробормотала Элоди. — Возможно. Я не знаю точно. Это… это семья из Марселя. Они… они, наверное, были в некотором роде знатными, но не так, как здесь. Ничто, что имело бы значение для кого-то влиятельного. — О, — пробормотал Натаниэль, и его голос прозвучал безэмоционально. Он сделал паузу, а затем тихо добавил: — Ты была единственной?Вопрос висел в воздухе, хотя остальная часть — что случилось с остальными членами твоей семьи — осталась невысказанной.  Элоди пошевелилась, сжимая пальцы по бокам. — Нет... мой брат... его тоже продали. — Она сделала глубокий вдох и встретилась с ним взглядом, и в ее глазах зажглась решимость. — Я хотела спросить вас кое о чем, Ваше Величество. Натаниэль наклонил голову. — Продолжай. — Мой брат... его продали- Не успела она закончить предложение, как возвращается Эндрю, а за ним следует слуга. Слуга поклонился, поставил поднос с завтраком Натаниэля и молча отошел. Эндрю не тратит время на театральные жесты. — Ешь, — коротко говорит он, скрещивая руки, как только слуга удаляется. — Быстро. Мы скоро уезжаем.  Натаниэль коротко кивает, уже протягивая руку к хлебу. Он не смотрит на Эндрю, сидя в расслабленной позе, и не проявляя беспокойства — по крайней мере, внешне. Он откусывает кусок, жует, затем поднимает взгляд на Элоди. — Ты свободна, — ровным тоном говорит он. Элоди сразу же напрягается. Она быстро и аккуратно кланяется и поворачивается к двери. — Подожди. Это слово останавливает ее на полпути. Натаниэль отложил хлеб в сторону, изучая её поверх нетронутого фарфора. — Что ты хотела спросить? На мгновение она замирает. Когда она поворачивается, ее прежняя решимость исчезает, сменившись осторожной и сдержанной манерой поведения. — Ничего, Ваше Величество, — тихо отвечает она. Натаниэль еще мгновение смотрит на нее, его взгляд острый и нечитаемый. Затем он слегка кивает. — Как хочешь.  Она снова кланяется и выходит, тихо закрывая за собой дверь. — Не позволяй им задерживаться, — вставляет Эндрю. Натаниэль неспешно продолжает есть. — Она не задерживалась, — мягко отвечает он. — Она просто делала свою работу. — Напрасно, — говорит Эндрю. — Тебе всё равно придется переодеться.  — Что? — Натаниэль поднимает глаза. Эндрю бросает на него этот свой взгляд — пустой, невыразительный, будто Натаниэль упустил что-то очевидное. — Знаешь, — добавляет Натаниэль, намеренно медленно, прожевывая чуть дольше, чем нужно, — ты вообще-то не заставляешь меня двигаться быстрее. — Не могу дождаться момента, когда эта маска спокойствия спадет.  Натаниэль фыркает. — Тебе когда-нибудь не надоедает... — Когда появится твой отец, — перебивает его Эндрю. Это срабатывает. Натаниэль замирает на секунду. Затем он улыбается — резко и отточенно. — Ты действительно знаешь, как испортить настроение. Эндрю не клюет на приманку. — Все видели твое лицо. У Натаниэля сжимается грудь — что нелепо, учитывая, что он всегда это знал. Учитывая, сколько раз он уже паниковал из-за этого. — Если хочешь увидеть Кевина, — добавляет Эндрю, теперь уже тише, — тебе понадобится маскировка.  Пальцы зависают над тарелкой, затем оттягиваются. Еда, которая раньше казалась сладкой, теперь кажется приторной, и невыносимой. Натаниэль отодвигает ее в сторону. — А если я не хочу? — легко спрашивает он. — А что, если я пойду прямо так? Эндрю сжимает челюсти. — Тогда ты его не увидишь.  Между ними воцаряется пауза. — Доедай, — говорит Эндрю. Натаниэль снова смотрит на свою тарелку. Она почти нетронутая, как будто он ничего не ел. — Я не люблю сладкое, — говорит он легко. — Можешь взять. — Он подталкивает тарелку к Эндрю. Эндрю не шевелится. — Что, — сухо добавляет Натаниэль, — ты ещё и не ешь?  Это стало последней каплей. Эндрю делает шаг вперед, наклоняется и берет пирожное с кремовой начинкой — самое калорийное и сладкое из всего, что лежит на тарелке. Натаниэль с трудом сдерживается, чтобы не поморщиться. Эндрю ничего не говорит. Он просто ест кусочек, не торопясь, крем на мгновение задерживается в уголке его рта, прежде чем он вытирает его тыльной стороной большого пальца. Натаниэль наблюдает за ним, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. — Вставай, — приказывает Эндрю. — У нас мало времени. — Во что я переоденусь?  Эндрю снова одаривает его тем самым взглядом. — Не здесь. Когда выйдем. — Хорошо, — говорит он. — Но если меня узнают... — Тебя не узнают. — А если узнают? Эндрю встречается с ним взглядом, и не отводя от него глаз говорит: — Тогда я разберусь с этим.  На мгновение Натаниэль выглядит так, будто собирается продолжить спорить. Но вместо этого он кивает. — Хорошо, — бормочет он. — Но... мне нужно сделать ещё одну остановку. — Что еще? — Увидишь. — Натаниэль выпрямляется, и плавным движением направляется внутрь замка. Эндрю наблюдает за ним, стиснув челюсти. Он не пытается немедленно остановить его, но то, как он склоняет голову, само по себе является предупреждением. Натаниэль игнорирует его. Они пробираются по тихим коридорам; отдаленный шум шагов слуг и приглушенные голоса за их спинами постепенно затихают. Свечи на каменных стенах мерцают, отбрасывая дрожащие тени, которые словно тянутся к Натаниэлю, пытаясь его удержать. Эндрю следует за ним по пятам, молча подмечая каждую заминку, каждый размеренный шаг. Наконец они добираются до медицинского крыла. Натаниэль останавливается в дверях, бросая через плечо взгляд; с тем властным спокойствием, которое всегда выводит Эндрю из равновесия. — У меня нет времени на твои игры, — резко произносит Эндрю. Его голос не допускает возражений. Натаниэль лишь наклоняет подбородок. — Это не игра. Эндрю резко выдыхает, потирая переносицу, но не отвечает. Они входят внутрь. В нос сразу же ударяет успокаивающий, и резкий запах антисептика и трав. Подошвы его сапог негромко цокают по камню, пока он продвигается дальше вглубь помещения. Там, за полускрытый занавеской из белья и в приглушенном свете, сидел Ники, прижимая к лицу какую-то ткань. Рядом с ним на коленях замер Аарон; он крепко держит повязку, и в каждой линии его тела читается крайнее напряжение.  И не успевает Натаниэль что-то сказать, как Эндрю уже пересекает комнату. Один длинный, бесшумный шаг — и он уже перед Ники. Он не обращает внимания на Аарона. Его рука резко выбрасывается вперед, хватая Ники за подбородок с грубой, бескомпромиссной твердостью. Натаниэль сразу замечает, что в этом движении нет ничего нежного. Ничего, что могло бы утешить. — Что случилось? — Голос Эндрю звучит низко и ровно, но с ноткой резкости, которая прорезает тихий гул медицинского крыла.  Ники сглатывает, пытаясь улыбнуться, но Эндрю наклоняет его лицо, осматривая, и улыбка исчезает под тяжестью этого жеста. — Это выглядит хуже, чем есть на самом деле, клянусь, — выдавливает Ники напряженным голосом, пытаясь успокоить, но его слова разбиваются о непоколебимый взгляд Эндрю. — Кто это сделал? — требует Эндрю. Его пальцы слегка сжимают подбородок Ники, наклоняя его голову, чтобы тот не мог ни уклониться, ни отвернуться. Ники колеблется, бросая взгляд на Аарона, словно ища в нем спасательную нить. Выражение лица Аарона застыло, оно напряжено и сдержанно, а руки всё еще висят рядом с тканью, которую он только что держал.  — Я... я не знаю, — наконец говорит Ники, с трудом сглатывая слюну. — Все произошло так быстро... Я не видел... Эндрю обрывает его коротким, сдержанным выдохом. — Не лги мне, — произносит он негромко, но эти слова бьют наповал своей точностью. Его немигающий, тяжелый взгляд впивается в Ники. Ники слегка вздрагивает, напрягая мышцы челюсти и сжимая руки по бокам. — Нет, не лгу, — настаивает он, несмотря на дрожь в голосе. — Аарон, — говорит Эндрю ровным, отрывистым голосом. Стало понятно, что он отказался от попыток вытянуть правду из Ники. — Кто это был?  Не задумываясь, Аарон отвечает: — Один из слуг, — говорит он ровным, но резким тоном. — Ублюдок застал его врасплох. Взгляд Эндрю возвращается к Ники, затем скользит к Аарону — оценивающий, вычисляющий. Его пальцы слегка подергиваются, почти зудят от желания прийти в движение, но он не делает этого — пока. Контроль — это всё. — Который из них? — требует он. Аарон бросает взгляд на Ники, затем снова на Эндрю. — Тот, кто убирает восточное крыло. Высокий, худой, каштановые волосы. Говорил что-то о том, что он неаккуратен. — Его голос ровный, но в нем явно слышится напряжение. Пробормотав ругательство, Эндрю отпускает подбородок Ники и резко выпрямляется. Он тянется к мечу, напряженно сжимая рукоять, и уже поворачивается к двери.  Натаниэль смотрит ему вслед и сразу понимает — он идет за этим человеком. Чтобы сделать из него показательный пример для остальных. Эндрю делает два шага. Натаниэль неосознанно выставляет ногу прямо на пути у Эндрю. Вынужденный резко затормозить, Эндрю замирает. — Ты сказал, что отведешь меня к Кевину, — говорит Натаниэль. Его голос спокоен, но звучит уверенно. Он едва улавливает проблеск шока, промелькнувший на лицах Аарона и Ники при упоминании этого имени. — Ты обещал. Эндрю медленно оборачивается. Выражение его лица напряжено, он словно сжатая пружина, а прямо под кожей клокочет ярость. — Я отведу, — говорит он. — Сразу после того, как закончу с этим. — Ты не отвезешь, — отвечает Натаниэль. — После этого тебя запрут. Эндрю презрительно фыркает. — Он слуга. А я рыцарь принца. На мгновение Натаниэль чуть не рассмеялся. Какая дерзость. Какая удобная выдумка. — Конечно, — тихо говорит он. — Используй меня, когда тебе удобно. Он поднимает ногу выше, когда Эндрю пытается пройти мимо, полностью блокируя ему путь. Этот жест недвусмыслен — это не просьба, не предложение. Это приказ. — Я разберусь с этим.  Эндрю уставился на него. — Это не... — Это именно мое дело, — перебивает его Натаниэль, и в его голосе наконец-то появляется резкость. — Стоит тебе вмешаться, и всё превращается в цирк. Стоит тебе пустить кровь, и это внезапно становится политикой. И внезапно мой отец уже спрашивает, почему его рыцарь не смог обуздать свой нрав. Стиснув челюсти, Эндрю крепче сжал рукоять меча. Натаниэль даже не шелохнулся. — Ты хочешь, чтобы все уладили тихо, - продолжил он. — Хочешь, чтобы Ники оставили в покое. Хочешь, чтобы Кевин не исчез раньше, чем мы доберемся до него. — Пауза. — Тогда позволь мне сделать это.  В комнате воцаряется тишина. Аарон переводит взгляд с одного на другого, застыв на месте. Глаза Ники расширены, дыхание поверхностное — словно он наблюдает за тем, как над его головой ведут переговоры о чем-то опасном и хрупком. Эндрю медленно выдыхает через нос. Раз. Другой. — Ты просишь меня отступить, — говорит он. Натаниэль встречает его взгляд, не моргнув и глазом. — Я уверяю тебя. Долгое время кажется, что Эндрю все равно может его проигнорировать — может оттолкнуть, может выбрать силу вместо сдержанности.  Затем, с видимым усилием, Эндрю отпускает меч. Его рука опускается вдоль тела. — Хорошо, — произносит он снова ровным голосом. — Но если он хоть раз неправильно вздохнет... — Я знаю, — перебивает Натаниэль. Голос Аарона разряжает напряжение, когда Натаниэль и Эндрю направляются к двери. — Ты рассказал ему о Кевине? Одно-единственное предложение, плоское и тяжелое, словно упавший камень. — Да. — Эндрю даже не вздрагивает. — Что? — Аарон подходит ближе, повышая голос. — Ты не можешь просто... он же принц! Ты не можешь говорить ему такие вещи! Эндрю замирает, рукой касаясь ножен меча, его взгляд остается холоден. — Я разберусь с этим. — Разберешься? — резко переспрашивает его Аарон. — Он даже не знает контекста! Ты не представляешь, чем это может обернуться... Натаниэль вскидывает руку, резко обрывая спор. — У меня нет на это времени, — отрезает он, и его голос перекрывает их обоих. Он проходит мимо, делая длинные, размеренные шаги, направляясь к выходу. — Мы уходим. Сейчас же. Эндрю тут же молча пристраивается рядом — всё еще напряженный, но сдержанный.

***

Дорога в город тянется дольше, чем ожидал Натаниэль. Карета качается и скрипит по неровному камню, и каждый толчок понемногу подтачивает его терпение. Он наблюдает за тем, как меняется пейзаж за узким окном — поля сменяются скоплением крыш, тишина сменяется шумом.   К тому времени, когда вокруг них возникают стены и улицы становятся уже, сам воздух кажется другим. Более густым. Более плотным. Как будто город уже тянется к нему. Карета замедляет ход, а затем останавливается. Прежде чем Натаниэль успевает как следует спуститься, поправить пиджак и сориентироваться в шуме и суматохе, рука Эндрю внезапно ловить его за его рубашку. Не хватает — для этого слишком сдержанно — а крепко цепляется за воротник, пальцами впиваясь в ткань. — Эндрю...  Он не успевает закончить предложение, как Эндрю резко тянет его в сторону, отчего ботинки скребутся по земле, и Натаниэль спотыкается на полшага, но удерживает равновесие. Они почти мгновенно погружаются в тень: переулок узкий и кривой, а стены стоят так близко, что Натаниэль чувствует холод камня даже сквозь рукава. — Ты... — начинает Натаниэль, резко задыхаясь. — Тихо, — шепчет Эндрю. Натаниэль фыркает, скорее рефлекторно, чем весело. — Знаешь, большинство людей постепенно приучают своего принца к...  Эндрю отпускает его и отступает назад, чтобы осмотреть его, глазами пробегаясь по входу в переулок, а затем возвращаясь к лицу Натаниэля. — Сейчас ты не принц. Слова мгновенно доходят до него. Затем Эндрю снимает с плеча сумку и быстрыми, привычными движениями начинает в ней рыться. Он вытаскивает сверток и сует его Натаниэлю в руки. — Переоденься. Натаниэль опускает взгляд вниз. Одежда явно простая: темная шерсть, грубый лен, — ткань, созданная скорее для долговечности, чем для впечатления. Никакой вышивки. Никаких ярких цветов. Одежда, созданная, чтобы раствориться в толпе.  — Ты шутишь, — слабо произносит Натаниэль. Эндрю уже отворачивается к нему спиной, уставившись на стену переулка так, словно в происходящем не было ничего примечательного, чем в проверке лезвия или затягивании ремня. Натаниэль шумно выдыхает через нос. — Ты же знаешь, что я ненавижу это. — Ещё больше ты ненавидишь, когда тебя узнают. Это заставляет его замолчать. Он стягивает с себя шелк и тщательно подогнанные вещи — и в этом тесном пространстве, среди грязи, сырости и духоты, каждый слой одежды внезапно кажется нелепым. Шерсть начинает колоться сразу же, как только он ее надевает; рукава, которые должны были мягко ниспадать, сидят колом. Он неуклюже возится с непривычными пуговицами, пальцы не слушаются его из-за раздражения. Он прочищает горло, когда заканчивает. — Можешь повернуться. Эндрю поворачивается. Его глаза быстро и оценивающе пробегаются по Натаниэлю — не задерживаясь, и не осуждая. Просто удостоверяясь. Затем он протягивает шарф и поношенную шляпу. Натаниэль пристально смотрит на них. Затем на Эндрю. — Ты с ума сошел, — говорит он. — Я в них просто сварюсь. Эндрю и бровью не ведет. — Дело не в тепле. — Сейчас даже не холодно. Эндрю делает шаг вперед и забирает шарф из рук Натаниэля, прежде чем тот успевает его отдернуть. Он с ловкой точностью обвязывает шарф вокруг шеи Натаниэля, при этом стараясь не касаться кожи. Контакт минимальный, осторожный — с ним обращается словно с предметом, а не с человеком. Шерсть грубая. Практичная. От нее едва уловимо пахнет пылью и чем-то старым. Натаниэль все равно напрягается. Затем Эндрю поправляет шляпу, низко натягивая ее на волосы. Опять же, без задержек. Без мягкости. Только чтобы скрыть, затенеть, и стереть. — Вот так, — говорит Эндрю. — Теперь ты выглядишь незаметным.  Натаниэль резко выдыхает. — Это должно утешить? — Должно. И это было бы так. Этого должно было быть достаточно, чтобы успокоить его, чтобы облегчить сдавленность в груди. Ничто не должно было быть более утешительным, чем это — быть неузнаваемым, незаметным, на мгновение освободиться от бремени короны, о которой он никогда не просил. Но это не имеет значения. В этом и заключается проблема. Анонимность продлится максимум несколько часов. Одолженное лицо, одолженная жизнь. Совсем скоро он снова окажется за каменными стенами под надзором бдительных глаз, нося черты своего отца как вынесенный приговор, а не наследство. Вернется к обязанностям, которые цепляются за него, как бы далеко он ни ушел и на какое бы имя ни откликался.  Натаниэль сглатывает и поворачивается к выходу из переулка. Город ждет его за ним — шумный, нефильтрованный, и ничего не подозревающий. Впервые за долгое время он не увидит его приближения. Он еще раз поправляет шляпу, на этот раз опуская ее ниже. — Если я задохнусь, — легко говорит Натаниэль, — я буду преследовать тебя. — Постарайся не отставать. Натаниэль делает шаг вперёд, направляясь к выходу из переулка, но замирает. Его взгляд возвращается назад — скользит по начищенным пластинам доспехов, кожаным ремням и безошибочно узнаваемому силуэту рыцаря, стоящего в тени. — Знаешь, — начинает он мягко, — ты все еще выглядишь так, будто собираешься броситься в бой. — Что? — Эндрю замирает.  — Эта броня, — Натаниэль делает неопределенный жест. — Очень помогает создать иллюзию обычного гражданина. Эндрю изучает его в течение нескольких секунд, и выражение его лица невозможно прочесть. Затем, без лишних слов, он поднимает руку и расстегивает застежку на плече. Металл тихонько звенит, когда он снимает нагрудник, а затем — наплечники; его движения были отточенными и привычными. Часть за частью рыцарь исчезает. Когда он выпрямляется, на нем остаются лишь темные брюки и простая туника, меч все еще висит у него на боку, но теперь он гораздо менее заметный. Глаза Натаниэля задерживаются на этом, а затем сужаются. Две темные повязки опоясывают предплечья Эндрю, плотно прилегая к ткани, расположенные с намеренной симметрией. Они не декоративные. Скорее функциональные. Возможно, чтобы что-то скрыть.  Натаниэль неопределенно хмыкает. Без доспехов Эндрю выглядит по-другому — не меньше, не слабее, — но словно лишенный роли, которую он носил как вторую кожу. Просто человек, плотный и осязаемый, с отметинами, о которых, как подозревает Натаниэль, он ещё не заслужил спрашивать. — Лучше, — наконец добавляет Натаниэль. — Ты теперь меньше похож на моего охранника.  Эндрю проходит мимо него, уже оглядывая улицу. — Держись поближе. Натаниэль следует за ним, и город поглощает их целиком. Когда они исчезают в толпе, его взгляд снова скользит по повязкам на руках Эндрю — он гадает, что именно они скрывают. Они выходят из переулка и сразу же поглощаются улицей. Сначала раздаются звуки — крики продавцов, стук тележек по камню, низкий, постоянный гул слишком многих голосов, сбившихся в тесном пространстве. Натаниэль инстинктивно напрягается, а плечи под грубой шерстью сжимаются. Без знамен и охранников, расчищающих путь, город не уступает ему дорогу. Напротив, он проходит сквозь него.  Эндрю идет на полшага впереди. Он не защищает его — это было бы слишком заметно — но слегка наклоняет свое тело, чтобы перенаправить поток людей; словно тихая струя, прорезающая толпу. Он не касается Натаниэля. Ему и не нужно. Натаниэль идет, опустив голову и низко надвинув поля шляпы. Он сосредотачивается на деталях, как когда-то мимоходом учил его Эндрю — считать шаги, запоминать выходы, и ровно дышать. Какая-то женщина задевает его, проходя мимо, ее рукав на мгновение цепляется за его руку, и сердце Натаниэля заходится в прыжке, прежде чем он заставляет его успокоиться. Она не оборачивается. Не узнает его. И продолжает идти дальше. Анонимность почти ошеломляет. Они поворачивают на более узкую улицу, шум стихает, сменяясь более резким запахом дрожжей и тепла. Запах хлеба. Свежий, и безошибочно узнаваемый. У Натаниэля скручивается живот — не от голода, а от воспоминаний. Эндрю замедляет шаг. — Вот он, — тихо говорит он. «Пекарня Ваймака» встречает их во весь рост — жар, запахи и шум обрушиваются одновременно. Ароматы дрожжей, сахара и дыма обволакивают Натаниэля, как что-то материальное; достаточно теплое, чтобы заставить его голову закружиться. Прежде чем окончательно войти внутрь, Натаниэль замедляет шаг. — Ты так и не объяснил, почему передумал, — тихо пробормотал он. — Почему ты ведешь меня к Кевину? — Ты попросил увидеться с ним, — отвечает Эндрю, невозмутимый, как камень. Натаниэль хмыкает. — Я не думал, что ты согласишься. — Он смотрит Эндрю в глаза, пытаясь что-то понять. — Так что это значит?  Эндрю не отвечает. — Я думал, он просто сбежал, — продолжает Натаниэль тихим голосом. — Что ему удалось скрыться. — Он немного наклоняется, достаточно близко, чтобы слова были слышны только Эндрю. — Ты сказал, что хочешь, чтобы все было сделано правильно. Что это значит? На мгновение кажется, что Эндрю собирается сказать что-то еще — он сжимает челюсти, и напрягает плечи, — но не делает этого. Вместо этого он отворачивается и толкает дверь. — Нетерпеливый, — бросает он пренебрежительно и окончательно. Затем он переступает порог, и его поглощают тепло и шум. Натаниэль задерживается на мгновение, наблюдая, как Эндрю исчезает в обыденном хаосе пекарни.   Затем он выдыхает, расправляет плечи и следует за ним — в воздух, пропитанный мучной пылью, и навстречу оставшимся без ответа вопросам. Он ожидает увидеть внутри кого-то — не знает точно кого, но хоть кого-нибудь. Пекаря. Продавца. Кого угодно. Вместо этого он видит что в передней части лавки пусто: печи остывают, прилавки вычищены, как будто были специально опустошены. Натаниэль колеблется. Но Эндрю — нет. Он продолжает идти, мягко ступая ботинками по полу, направляясь прямо к двери, расположенной за прилавком, как будто она находится именно там, где и должна быть. Натаниэль следует за ним, чувствуя неприятное покалывание в затылке. Эндрю открывает дверь.  Там находятся все. Комната за дверью переполнена — слишком переполнена. Люди подпирают стены, сидят на ящиках, стоят группами, вполголоса переговариваясь. Натаниэль охватывает всё одним взглядом: лица, которые он не узнает, тела, которым он не доверяет, глаза, которые становятся острее, как только останавливаются на нем. И затем — узнавание, обрывочное и нежеланное. Несколько знакомых фигур. Несколько призраков прошлого, которых он не ожидал увидеть столь явно перед собой. — Вы опоздали, — сухо произносит Ваймак, скрещивая руки. — Оба. Встреча началась час назад.  Натаниэль моргает. Затем он медленно поворачивается к Эндрю. — Ты сказал им, что я приду? Эндрю даже не смотрит на него. — Да. Прежде чем Натаниэль успевает ответить, к ним подходит мужчина с легкой улыбкой, которая не затрагивает его глаза. — Он прислал нам письма, — говорит он, кивая в сторону Эндрю. — И объяснил твою ситуацию.  — Письма? — Натаниэль замирает. — Ты рассказывал им обо мне? Мужчина спокойно наклоняет голову. — Нам нужно было понять. Всем нам. — Он протягивает руку. — Мэтт. Много слышал о тебе. Натаниэль не шевелится. Он не берет протянутую руку. Он слишком долго изучает выражение лица Мэтта — словно ждет, что оно изменится, ждет трещины, которая так и не появляется. Его мысли лихорадочно бегут. Что Эндрю им рассказал? А о чем умолчал? — Моя ситуация, — повторяет Натаниэль, мельком взглянув на Эндрю, прежде чем вернуться к Мэтту. — И что именно это должно означать? В комнате воцаряется тишина. — Нил, — начинает Ваймак, — ты нам нужен. Если мы хотим добиться успеха, нам нужна твоя сила. Натаниэль хмурится. — Нуждаетесь во мне? В моей силе? — Ты принц, — продолжает Ваймак. — Хочешь ты этого или нет, но люди будут тебя слушать. Они не смогут тебе отказать. — Ты знал. — Натаниэль сжимает челюсти. — Ты назвал меня Нилом, но все это время знал, кто я на самом деле. На этот раз отвечает не Ваймак. Вместо него говорит женщина. Элисон. Ее вид почти заставляет Натаниэля замереть. — О твоем возвращении объявили так же громко, как и о твоем рождении, — говорит она. Натаниэль еще сильнее сжимает челюсти. Он снова переносит вес с ноги на ногу, не находя себе места. — Это не объяснение. Это не объясняет, почему Эндрю... почему кто-либо... — Его голос слегка дрогнул, и он взглянул на остальных, ища хоть какой-то знак, и что кто-нибудь заполнит пробелы.  Мэтт наклоняет голову. — Ты не знаешь, — медленно произносит он. — Не знаю что? — Эндрю. — Голос Ваймака звучит твердо и грубо, в нем чувствуется такая тяжесть, что Натаниэль инстинктивно делает шаг назад. Он чувствует, как эта тяжесть оседает на нем — давление, от которого сдавливает грудь. — Ты ему не сказал. — Ваймак указывает на Эндрю резким, обвиняющим жестом. — У тебя была только одна задача. Натаниэль сглатывает, чувствуя, как сжимается горло. Он старается, чтобы голос звучал ровно, но, несмотря на все усилия, тот все же предательски срывается. — Рассказать мне о чем?  Эндрю отвечает не сразу. Его взгляд встречается со взглядом Натаниэля — твердый и нечитаемый, и на мгновение Натаниэлю кажется, что комната вокруг него сжимается. Тишина затягивается. — Ты должен был рассказать ему всё, — говорит Ваймак, понижая голос, но все еще с раздражением. — Ему нужно было знать правду. А ты... Наконец Эндрю заговаривает. — Кевин не сбегал. Эти слова звучат тяжело и окончательно. Натаниэль задерживает дыхание. Он смотрит на Эндрю — теперь уже по-настоящему, в упор. — Тогда что же он сделал? Эндрю встречается с ним взглядом; его лицо ничего не выражает. — Он выжил, — отвечает он. Глаза Натаниэля невольно устремляются на другой конец комнаты. Кевин. Он сидит неподвижно, застыв словно статуя. Руки сложены так, как будто он боится к чему-либо прикоснуться. Его поза осторожная, оборонительная. Он стал худее, чем помнит Натаниэль. Бледнее. В каждой линии его тела сквозит сдержанность, словно он зажат в невидимые рамки и пределы. Мальчик, которого он знал, исчез, а на его месте появился кто-то другой, закаленный разлукой и страданиями. Натаниэль не шевелится, боится дышать слишком часто, не моргает. Город, мир и даже Эндрю — всё словно сжимается до пространства между ними. Кевин встречается с ним взглядом; его взор тверд. В нем нет мольбы. Нет страха. Лишь холодный расчет, будто он ждал этого самого момента долгие годы. Он слегка сдвигается на стуле, и издает тихий и сдержанный выдох. Затем он встает. Скрежет стула по полу в внезапной тишине вызывает удивление. Все инстинктивно поворачивают головы, но Кевин игнорирует их. Его взгляд остается прикованным к Натаниэлю. — Пойдем со мной, — говорит Кевин. Его тон спокоен, но настойчив, не оставляя места для споров. Натаниэль идёт следом, не отставая ни на шаг; каждый звук шагов и далекий шепот из комнаты позади отчетливо отдается в его сознании.   Дверь распахивается наружу. Солнечный свет заливает их лица — теплый и беспощадный. Запахи города — дрожжи, дым, пыль — врываются внутрь, резкие и пьянящие; вкус свободы, который одновременно возбуждает и таит в себе опасность.  Кевин опускается на ступеньки, аккуратно складывая руки на коленях. Натаниэль останавливается в нескольких шагах от него, позволяя свету осветить его лицо. Он долго изучает Кевина — тот похудел, побледнел, каждое его движение осторожное, сдержанное, как будто прикосновение к миру может его разрушить. Он не выглядит свободным. Натаниэль позволил себе опуститься на ступеньку, прижавшись плечом к стене, и стал наблюдать. Он не нарушал тишину, ожидая, пока это сделает Кевин. — Ты всё испортил.  — Что, прости? — Натаниэль на мгновение замирает, на его лице мелькает шок. — Ты меня слышал. — Взгляд Кевина остается твёрдым, холодным. — Тебе не следовало возвращаться. Всё, что я пытался построить, каждый осторожный шаг, каждая правда, которую я раскрыл... всё это теперь под угрозой из-за твоего появления. Натаниэль слегка откидывается назад, сжимая челюсти, и издает сухой смешок. — Ты думаешь, я хотел «вернуться». Но это не так. — И все же ты вернулся. — Кевин прищуривает глаза. — И что? — спрашивает Натаниэль. — Ты думаешь, я вернулся, чтобы разрушить твою жизнь? Я даже не знал, что ты жив.  Между ними воцаряется тишина. — Почему ты ещё жив? — наконец спрашивает Натаниэль. Кевин щёлкает языком. — Это долгая история. — У нас есть время. — Эндрю не должен был приводить тебя сюда, — говорит Кевин вместо ответа. — Он безрассуден. Он всё испортил.  Что-то в Натаниэле ломается, и он наклоняется вперёд. — Если меня не подводит память — а она не подводит — ты причина, по которой я узнал, что ты жив. Ты проговорился. Выдал себя. Эндрю заключил со мной сделку, чтобы я никому не рассказал об этом. Кевин поднимает голову. — Он что? — Он спас тебе жизнь. — Натаниэль не упоминает, что на самом деле никогда не планировал подставлять Кевина. Кевин недоверчиво смеется. — Он заключил с тобой сделку, — медленно произносит он. — Эндрю — твой рыцарь — заключил с тобой сделку?  — Ради тебя. Не выставляй его злодеем, — отвечает Натаниэль спокойно, но резко. — Тогда скажи мне. — Кевин наклоняется вперед, прищуривая глаза. — Что в тебе такого, что заставило его заключить эту сделку? Натаниэль улыбнулся, и в этом выражении лица проступило всё его сходство с отцом. — Тебе придется спросить его самого, Морияма.  Это имя прозвучало как пощечина. Кевин на мгновение замирает, сжимая челюсти, затем опускает плечи. Его руки дергаются по бокам, прежде чем опуститься на колени, пальцы сжимаются, как будто пытаясь за что-то удержаться. Обычная резкость в его осанке исчезает, делая его меньше, и нерешительнее. Натаниэль откидывается назад, молча изучая его, и давая тяжести момента улечься. — Почему ты ещё не мертв? — спрашивает Натаниэль. — Я мог бы спросить тебя о том же, Веснински. Натаниэль скрывает свою реакцию на это имя лучше, чем Кевин. — Я все еще пытаюсь это понять. Ответь мне. Кевин с трудом сглатывает, и на мгновение встречается взглядом с Натаниэлем, а затем отводит глаза. Он открывает рот, закрывает, снова открывает, ища подходящие слова. Уверенность, резкость, самообладание — всё исчезает. — Ты знаешь, почему меня изгнали?  — Я слышал несколько версий, — говорит Натаниэль. — Некоторые говорят, что ты пытался убить Рико. — Он игнорирует вздрагивание Кевина. — Некоторые говорят, что ты вор. Некоторые говорят, что ты был предателем. — А в какую версию веришь ты? Натаниэль пожимает плечами. — Я не люблю слушать сплетни. Я предпочитаю слышать правду. Кевин медленно выдыхает, как будто тяжесть вопроса превышает то, к чему он привык. — Правда... — Его голос звучит низко, грубо, и неуверенно. — Я сделал... то, что должен был. Рико... он был не единственным. Они все были... — Он качает головой, сжимая челюсти. — Они собирались уничтожить все. Я пытался это остановить. Я потерпел неудачу.  Натаниэль внимательно наблюдает за ним, не перебивая.  — Они сказали, что я их предал, — продолжает Кевин, наконец встречаясь взглядом с Натаниэле. — Они сказали, что я предатель, потому что отказался выполнять их приказы. Потому что я... — Он с трудом сглатывает. Натаниэль наклоняется вперед, его голос звучит мягко, но резко. — Я должен узнать, что произошло. Не шепотки, не слухи — только то, что имеет значение. Почему ты все еще жив, Кевин. Руки Кевина слегка дрожат, когда он складывает их на коленях. — Я... у меня не было выбора.  — Просто скажи, — резко говорит Натаниэль, чувствуя раздражение. Колебания Кевина начинают действовать ему на нервы. — Я не Кевин Морияма, — признается Кевин тихим, и осторожным голосом. Натаниэль хмурится. — Тогда... кто ты? Кевин поднимает взгляд и смотрит Натаниэлю прямо в глаза. — Кевин Дэй. На мгновение мир исчезает — толпа перед ними, далекое щебетание птиц, даже слабый гул в комнате позади них. Не существует ничего, кроме них двоих. А затем Кевин снова заговаривает, и всё возвращается — острее и тяжелее, чем прежде.  — Кейли Дэй… настоящая королева Эвермора, — шепчет он дрожащим голосом. — Она моя мать. Она родила меня перед своей смертью. Для Натаниэля это ощущается как физический удар. Его пальцы слегка сжимаются в кулаки, костяшки белеют. — Когда… как ты узнал? — голос звучит натянуто, ломко, хотя он и старается сохранять самообладание. — Она оставила мне письмо, — признается Кевин, опуская глаза. Его пальцы нервно сжимаются и разжимаются на коленях. — Я нашел его и… — Он закрывает глаза, слегка вздрагивая под тяжестью навалившейся правды. — Нет. — Его голос звучит глухо и резко. У Натаниэля сдавливает грудь. Мысли лихорадочно сменяют друг друга, и каждая невысказанная правда со щелчком встает на своё место. — Ты сказал им. Ты рассказал Мориямам. Кевин медленно поднимает голову, и Натаниэль видит жесткие линии, вырезанные на его лице — страх, вина, непокорность, которые переплелись воедино. — Я рассказал Мориямам, — говорит Кевин хриплым, и сломанным голосом. — Я пошел к Рико — и за это он сломал мне руку. Я пошел к Кенго — и он захотел мою голову. — Его дыхание прерывается — резкий, рваный выдох, от которого, казалось, задрожал сам воздух вокруг них. — Мне пришлось уйти. — Они знают, что ты жив? — спрашивает Натаниэль спокойным, но резким голосом. — Я не знаю, — признается Кевин, отводя взгляд. — Может быть, они думают, что я погиб во время побега. Может быть, они в курсе, что я жив, но не верят, что я вернусь. Я не знаю. Натаниэль откидывается назад, давая признанию Кевина осесть. — А ты? Ты вернешься?  — Да. — В этот момент Кевин звучит увереннее, чем за весь их разговор. — Я – истинный наследник. — Ты идиот, — резко говорит Натаниэль, и в его голосе слышится раздражение. — Если жизнь тебе дорога, ты сожжешь это письмо и проживешь остаток своих дней в покое. Кевин твердо встречает его взгляд. — Что бы ты ни делал, — Натаниэль наклоняется, пристально глядя Кевину в глаза, — не возвращайся.  — Я должен, — отвечает Кевин. Натаниэль недоуменно моргает. Он не понимает — не может понять, почему кто-то добровольно хочет вернуться к той жизни, от которой он так упорно пытался сбежать. — Я должен, — повторяет Кевин, на этот раз более решительно. — Это моё королевство. — Ты идиот, — повторяет Натаниэль, на этот раз резче. Он жестикулирует в сторону Кевина, и в каждом его движении сквозит недоверие. — И что с того? Эта твоя… группа — они здесь, чтобы помочь тебе вернуть корону?  Кевин торжественно кивает. Натаниэль почти смеется — звук выходит резким и горьким. — Ты же это не серьезно. — Серьезно, — челюсть Кевина упрямо сжимается. — Более серьезно, чем ты когда-либо сможешь понять. Натаниэль откидывается назад и пристально глядит на Кевина, позволяя недоверию и напряжению висеть в воздухе. — Тогда ты умрешь за это, — наконец говорит он, скорее обращаясь к себе, чем к Кевину. Кевин не дрогнул. — Возможно. Но я лучше умру, пытаясь, чем буду жить во лжи.  — Жизнь во лжи — это максимальная свобода, которую ты когда-либо обретешь. — Натаниэль сжимает кулак так сильно, что, кажется, кожа вот-вот лопнет и пойдет кровь. Его голос падает до шепота, и каждое слово бьет наотмашь. — Никаких знамен. Никаких родословных. Никаких глаз, следящих за каждым твоим шагом в ожидании провала. Ты можешь проснуться и сам решить, кто ты есть, вместо того, чтобы позволять мертвой женщине и куску пергамента решать за тебя. Взгляд Натаниэля становится жестким. — Свобода — это анонимность. Это значит быть незаметным. Это выживание. — Это не свобода, — Кевин сжимает руки в кулаки. — Это бегство. — Бегство помогает остаться в живых. — Улыбка Натаниэля — тонкая, лишенная юмора. — А власть меняет ситуацию. — Кевин вскидывает подбородок. — Если я не вернусь, ничего и никогда не изменится. Натаниэль долго изучает его, в его глазах мелькает что-то нечитаемое. Затем, он тихо говорит: — Перемены убивают людей. Кевин не отводит взгляда. — Как и страх. Между ними воцаряется тишина — тяжелая и напряженная. Воздух между ними опасно сгущается. Долгое мгновение никто из них не шевелится и не произносит ни слова. Наконец Кевин снова переводит на него взгляд, и в его глазах появляется нерешительность. — Твое возвращение... меняет ситуацию, — тихо произносит Кевин, выбирая слова. — Ты нам нужен.  Натаниэль приподнимает бровь, на его губах появляется едва заметная улыбка. — Я думал, что своим возвращением я всё испортил. Кевин едва заметно тряхнул головой, стараясь взять себя в руки. — Нет. Мы можем с этим работать. — Он жестикулирует руками: — Эндрю сказал, что ты ненавидишь своего отца. — Да, — резко отвечает Натаниэль. — И что ты не хочешь быть наследником.  — Не хочу. — Ты заключил с Эндрю сделку ради моей безопасности. — Да. Кевин наклоняется вперед, и тихо, но настойчиво говорит: — Мы тоже можем заключить сделку. Натаниэль поднимает бровь. — Помоги мне, — продолжает Кевин. — Нам пригодится принц. — И что же я получу? — осторожно спрашивает Натаниэль.  Кевин разводит руками. — Некоторые из нашей команды — Элисон, Эндрю, Аарон, Ники — не хотят служить королевской семье. Они хотят жить своей жизнью вдали от монархии, в покое. — И? Это возможно? — настаивает Натаниэль, не убежденный. — Да, — Кевин улыбнулся, и в его глазах вспыхнула искра надежды. — У меня есть друг в далеком королевстве. Джереми — он правит королевством в Калифорнии и небольшой территорией в Колумбии. Как только он узнает, что я жив, я договорюсь с ним об этой земле. Те, кто захочет остаться в стороне, смогут это сделать.  — И включая меня? — И включая тебя. — Кевин смотрит ему прямо в глаза. — Если ты нам поможешь. Натаниэль чувствует искру — проблеск чего-то, чего он не позволял себе уже давно: надежду. Идея жизни вдали от отца, вдали от короны, вдали от жестких ожиданий, которые душили его... на мгновение кажется возможной. Это похоже на открывающееся окно, и он почти наклоняется вперед; мысль о свободе почти опьяняет его. Но мгновение спустя реальность врывается обратно, вдребезги разбивая иллюзии.  Его отец. Человек, который никогда не прощал предательства, который никогда не отпустит корону из своих рук без борьбы. Грудь Натаниэля сдавило при одном воспоминании о резком голосе отца, его проницательном взгляде и холодной точности его наказаний. Он дает волнению угаснуть, сменяя его горьким сомнением. — Я... я не думаю, что это возможно, — медленно произносит Натаниэль, его тон почти нерешительный, отягощенный недоверием. — Мой отец никогда этого не допустит. Кевин внимательно смотрит на него, его глаза неподвижны, голос спокоен, но настойчив. — Ты уже однажды сбегал от него, не так ли? Натаниэль сердито смотрит на него, защищаясь. — Сейчас всё по-другому. Слегка откинувшись назад, Кевин склоняет голову, как будто разгадывая сложную загадку. — По-другому в каком смысле? — Все знают мое лицо, мое имя, — говорит Натаниэль тихим, почти обиженным голосом. — Кроме того... Эндрю заплатит за это, если я сбегу. Выражение лица Кевина становится резким, почти укоризненным. — Ты вообще слушал, что я тебе говорил? Эндрю хочет остаться в Колумбии. Он будет в бегах вместе с тобой. Со всеми вами, — его голос понижается, становится твердым, отсекая все сомнения Натаниэля. — Ты не будешь в этом один. Натаниэль по-прежнему остается скептически настроенным, и инстинктивно скрещивает руки на груди. — Это нелегко, Дэй. Быть в бегах с таким количеством людей — логистика, снабжение, безопасность... сохранить столько жизней, оставаясь в тени — это... это почти невозможно. Кевин цокает языком, издавая мягкий, нетерпеливый звук. Между ними снова воцаряется тишина — тяжелая, давящая, как будто сам воздух затаил дыхание.   Натаниэль сдвигается с места, осознавая всю тяжесть разговора. Ничего из этого не имеет смысла — на самом деле. Все это кажется нереальным, как сон, который уже начинает рассыпаться. Но одна деталь отказывается исчезать. Он поворачивается к Кевину, его голос звучит ровно, но с ноткой недоверия и обвинения. — Какое безумие заставило тебя рассказать Мориямам, что ты узнал правду о своем рождении? Кевин не вздрагивает. Он не колеблется. Его тон тих, почти почтителен, но в нем чувствуется сталь. — Безумие милосердия.  На это ему нечего ответить, поэтому Натаниэль молчит. Он поворачивается к толпе перед ними и наблюдает. Натаниэль смотрит, как проходят люди, как дети спотыкаются и смеются, как матери и отцы зовут их, протягивая руки. Он думает о Колумбии — о хрупкой возможности снова стать кем-то, кроме Натаниэля. Он знает, что это невозможно. Никогда не было и никогда не будет. — Тебе лучше держаться подальше, — наконец произносит Натаниэль тихим голосом. — Быть наследником — это не так легко, как все думают.  Он чувствует на себе пристальный, испытующий взгляд Кевина, но не поворачивается к нему. — Я ненавижу бегать, — говорит Кевин через мгновение. — Ненавижу. Я хочу вернуться. Я не хочу, чтобы смерть моей матери была напрасной. — А как же твоя смерть? — спрашивает Натаниэль. — Что будет, если ты умрешь? Кевин улыбается резко и уверенно. — Если этому суждено случиться, — говорит он, — то так и будет.  — Тебе легко говорить, — бормочет Натаниэль напряженным, и хрупким голосом. — О том, чему суждено было быть. Натаниэль резко выдыхает; этот звук граничит со смехом, в котором нет ни капли юмора — лишь сырое, острое разочарование. — Неужели я родился лишь для того, чтобы быть его единственным сыном? Чтобы стать его наследником? — Натаниэль сжимает челюсти. — Чтобы годами бежать, прятаться и притворяться кем-то другим, пока совсем не забуду себя? Даже сейчас, вернувшись сюда, я не узнаю себя. Я даже не знаю, кто я теперь. Наконец он оборачивается; взгляд его — резкий и измождённый одновременно. — Неужели так и должно было быть? Что он может делать со мной всё, что захочет, а у меня нет ничего. Ни выбора. Ни выхода. Слова повисли в воздухе — тяжелые и неприятные.   Через мгновение Кевин снова заговаривает, теперь уже тише. — Я пойму, если ты не захочешь мне помогать. — Он колеблется. — Я слышал истории о твоем отце. Я бы тоже боялся. Натаниэль медленно выдыхает. Затем бесстрастно роняет: — Я сделаю это. Кевин моргает. — Сделаешь что? — Я помогу тебе, — говорит Натаниэль, и в его голосе уже слышится обреченность. — Почему? — спрашивает Кевин. — Если ты так боишься — почему? Натаниэль смотрит мимо него, обратно на толпу, на жизни, которые он никогда не сможет прожить. Его голос звучит устало, когда он отвечает. — Что еще я могу потерять?  С этими словами Натаниэль встает. Он не ждет ответа Кевина — он не думает, что тот что-то скажет. Он поворачивается и направляется обратно в дом. Но руки Натаниэля не перестают дрожать. Он пытается их успокоить. Безрезультатно. Дрожь пробегает от кончиков пальцев до предплечий, как и пульс адреналина, который он не может успокоить. Каждый шаг кажется тяжелее предыдущего, как будто сам пол сопротивляется его движению вперед. Какая-то женщина перехватывает его прямо у входа. Натаниэль смотрит на неё, но в первое мгновение будто совсем не видит. Тошнота подступает резко и болезненно, скручиваясь тугим узлом в животе. — Эй, как прошла беседа? — спрашивает она непринужденно, и с любопытством. — Ты готов нам помочь? Натаниэль только смотрит на нее. — Я Дэн, — продолжает она, неопределенно указывая на то, что происходит за ее спиной. — Я помогаю управлять всем этим делом. — Она улыбается ему слишком лучезарно, слишком непринужденно для того, что он сейчас чувствует. — Каково это — быть принцем? Я всегда об этом задумывалась.  Комната плывет; он сглатывает, пока дыхание замирает в груди. Каждый нерв в его теле напрягается, требуя бегства. Он отталкивает ее. Краткий контакт заставляет его инстинктивно отшатнуться — это резкое, непроизвольное движение, которое он не в силах контролировать. Пол под ним кренится, словно сама комната сдвинулась с места. Он добирается до столика, приткнувшегося в стороне, — пустого или почти пустого. Никто на него не смотрит. И рядом никого нет.  Натаниэль хватается за край стола и опускается на стул. Дерево под его ладонями прохладное. Он опускает голову вперед, опираясь предплечьями о стол. Вдох. Выдох. Слишком быстро. Он сжимает губы, и с трудом сглатывает. Не надо. Не разваливайся здесь. Его руки все еще дрожат. Он сжимает их в кулаки так, что костяшки пальцев белеют, как будто это может заставить их подчиниться. Но это не помогает. Шум вокруг него стирается — голоса, шаги, смех — все смешивается в далекий гул, который кажется нереальным. Мир кажется одновременно слишком большим и слишком маленьким, давящим на него со всех сторон.  На мгновение он чувствует только стук своего пульса в ушах и тошнотворный спазм в животе. Он опускает голову. Стул мягко скрежетнул по полу напротив него. Кто-то садится. Натаниэль не поднимает голову. Он знает, что если поднимет, то его стошнит прямо на стол. От одной только мысли об этом у него скручивает живот, и он крепче сжимает края стола, впиваясь пальцами в дерево. Он сосредотачивается на дыхании. На том, чтобы не шевелиться. На том, чтобы все оставалось на своих местах. — Нил.  Это имя резко возвращает его к реальности. Его дыхание прерывается, затем замедляется — совсем немного. Сдавленность в груди ослабевает, не исчезает, даже близко нет, но становится терпимой. Он всё ещё не поднимает голову, но его плечи слегка опускаются. — Это не мое имя, — говорит Натаниэль. Его голос невольно дрожит. — Я больше не Нил. Ваймак тихо гудит. — Забавно. Ты же сам мне так назвался.  Натаниэль делает еще один вдох. — Ты обманул меня. — Правда? — Ты притворился, что не знаешь, кто я такой, — бросает Натаниэль, и его голос становится резче, а напряжение переходит в гнев. — Я не притворялся, — спокойно отвечает Ваймак. — Ты просто решил, что я притворяюсь.  — Ты спросил, как меня зовут. — И ты сказал, что тебя зовут Нил. — Это не так, — с трудом произносит Натаниэль. — Меня зовут не Нил. Ваймак на мгновение замолкает, позволяя сказанному повиснуть в воздухе, словно дым. Когда он заговорил снова, его голос звучал ровно, неспешно и размеренно. — Тогда как тебя зовут? Натаниэль сглатывает. Он открывает рот, но не может произнести ни звука. Слова — хрупкие и в то же время острые, их невозможно поймать. — Мне не нужен какой-то грандиозный ответ, — продолжает Ваймак. — Мне просто нужно имя, на которое ты можешь отозваться прямо сейчас. Натаниэль дрожащим голосом выдыхает: — Я не знаю, есть ли такое имя.  Ваймак едва слышно выдыхает через нос. — Понятно. Между ними воцарилась тишина, не пустая, а сдержанная. — Ты выглядишь ужасно, — говорит Ваймак беззлобно. — Что там произошло? — Это неважно, — бормочет Натаниэль, хотя эти слова оставляют горький привкус во рту. — Важно, если ты собираешься потерять сознание на моем столе, — возражает Ваймак ровным, но твердым голосом. Натаниэль едва не смеется. Смех выходит каким-то неправильным — зазубренным и напряженным. — Я совершил ошибку. — Добро пожаловать в клуб, — без заминки отвечает Ваймак. — Я сказал, что помогу ему. Ваймак не сразу реагирует. — Помочь кому? — Кевину. Наступает пауза. — И ты не хочешь этого, — наконец говорит Ваймак. — Я не могу хотеть чего-то, — отвечает Натаниэль, теперь уже безэмоциональным, и измученным голосом. — Я просто делаю это.  Ваймак наклоняется ближе к Натаниэлю. — Ты ведь в курсе, что ты ему ничего не обязан. Натаниэль покачал головой, по-прежнему не поднимая глаз. — Я всем чем-то обязан. — Это опасный образ жизни.  — Это единственный, который я знаю. — Натаниэль сжимает пальцы на столе, ногти впиваются в дерево. Ваймак долго изучает его. — Если ты в это ввяжешься, добром для тебя это не кончится. — Я знаю. — Ты еще можешь уйти. Натаниэль отвечает без промедления: — Я не уйду.  Снова наступает тишина. На этот раз более длительная. Тяжелая от осознания. — Тогда с этого момента ты будешь Нилом. — Что? — бормочет Натаниэль, осторожно выглядывая из-за рук. Ваймак ухмыляется, слегка откидываясь назад. — Если ты будешь с нами, никто не должен тебя узнать. Начиная с твоего имени. Натаниэль сглотнул, чувствуя тяжесть этого слова на языке. — Нил... — Только здесь, — тихо добавил Ваймак. — Никто не просит тебя быть кем-то другим — пока. Натаниэль медленно выдохнул, пробуя имя на вкус, позволяя напряжению в плечах ослабнуть на долю секунды. — Нил, — повторил он, на этот раз тише, давая имени устояться, прижиться.  — Хорошо, — говорит Ваймак. — Для начала сойдет. Нил полностью поднимает голову и кивает, позволяя имени осесть на нем, словно тяжелая ноша, которую наконец-то пристроили на нужное место. Его взгляд начинает блуждать по комнате. Элисон пробирается сквозь толпу, пытаясь добраться до него, но Рене — тихая, осторожная — встает на её пути и мягко отводит в сторону. Нил даже не заметил, что Рене здесь. Ваймак перехватывает его взгляд. Он слегка, почти незаметно наклоняет голову. — Тебе лучше держаться от неё подальше, — бормочет он вполголоса. — Потому что... ты же понимаешь. Ты убил ее парня.  — Сет. — Нил сглатывает, сохраняя нейтральное выражение лица. Он просто замирает, позволяя этим словам повиснуть в воздухе — тяжелым и неизбежным. Ваймак поднимает уголки губ, как будто он одобряет что-то, что видит только он. — Он должен был быть здесь, с нами, — тихо добавляет он. — Частью всего этого. Но Нил слышит то, что осталось невысказанным. Сет должен был быть здесь, но теперь здесь Нил. Именно это имел в виду Кевин, когда сказал, что Нил всё испортил — он никогда не должен был быть здесь, и всё же он тут.  Он поднимает взгляд выше, ища на потолке какое-то ощущение стабильности. Люстры слегка покачиваются, бросая на стены резкие узоры света и тени. Каждая тень кажется мерцающей, увлекая его назад, в воспоминания, с которыми он не хочет сталкиваться. Он замечает, как пылинки парят в воздухе, ловя свет в мимолетных вспышках. В этом была какая-то странная утешительная простота — мимолетное избавление от бури, бушующей у него внутри. Нил опускает голову и оглядывает комнату, но Элисон уже исчезла. Он нигде её не видит, и на мгновение его грудь больно сжимается. Вместо этого его взгляд скользит по столам и останавливается на Эндрю и Рене.  Они сидят рядом, и Нил не может оторвать от них взгляд. Когда Рене говорит, она слегка жестикулирует рукой, а Эндрю, как ни странно, не вздрагивает. Не совсем. Он лишь едва заметно наклоняет голову, и в этом… что-то есть. Безмолвное понимание.  Нил изучает их, то, как они двигаются, как челюсть Эндрю слегка расслабляется, когда она смеется. Это незаметно, но привлекает его внимание. Он никогда не видел Эндрю таким. Мэтт опускается на скамейку рядом с Ваймаком. — Ну... и каков Эндрю в роли рыцаря? Ваймак слегка шлепает его по руке. У Нила сжимается грудь. Он замирает, задерживая дыхание. Но Мэтт только смеется, резко и громко, и напряжение рассеивается в этом звуке. — Не впутывай Нила в свои сплетни, — говорит Ваймак, вставая; его голос звучит ровно, но в нем слышны нотки веселья.  Мэтт бросает на Нила озорную улыбку. — Нил, да? Милое имя. Нил не отвечает. Он только слегка наклоняет голову и снова смотрит на Рене и Эндрю. Рене слегка наклоняется, а большой палец Эндрю скользит по краю стола. — Странно, да? — Мэтт откидывается на спинку стула и наклоняет голову в их сторону. — Она вроде как... единственная, кто ладит с ним.  Когда Нил поворачивается к нему, Мэтт продолжает. — Аарон даже не может с ним разговаривать. — Он делает паузу, изучая Нила. — Ты ведь знаком с Аароном, да? Нил кивает. — Понятно, — говорит Мэтт, улыбаясь. — Мы заключили пари — насчет них. Хочешь присоединиться? — Что? — Нил хмурится, морща лоб. — О них… что? Мэтт почесал затылок, внезапно выглядя смущенным. — Э-э… если они… ну, ты понимаешь. Нил нахмурился еще сильнее, и на его лице явно читалось недоумение. — Если они вместе, — поясняет Мэтт. — Ну... типа будут встречаться.  — О. — Голос Нила ровный, осторожный. — Нет. Я не делаю ставок. — Да ладно тебе, — стонет Мэтт, снова откидываясь назад. — Ты не веселый. Просто попробуй. Нил снова оглядывается на Эндрю и Рене, а затем слегка качает головой. — Я все еще не... — Ладно, ладно, хорошо. Можешь не говорить об этом сейчас. Но потом? Когда что-нибудь заметишь? Ты обязан мне сказать. — Не думаю, что скажу. Все еще поглощенный разговором с Мэттом, Нил едва замечает, как Эндрю подходит к нему, пока тот внезапно не оказывается рядом — он стоит всего в нескольких шагах от него, словно материализовавшись из воздуха. — Карета скоро будет здесь, — говорит Эндрю ровным, но властным тоном. — Нам нужно переодеться.  Нил моргает, на мгновение растерявшись. — Я оставил свою одежду в переулке. Эндрю вновь одаривает его тем самым взглядом, который заставляет Нила почувствовать, будто он провалил какой-то молчаливый тест, а затем просто поворачивается и направляется к двери. Нил не может не наблюдать за ним; за ритмом его шагов, за тем, как он на мгновение останавливается, чтобы оглянуться, словно вызывая Нила последовать за ним. Он слышит, как Мэтт что-то бормочет себе под нос, но Нил игнорирует это. Эндрю ждет его. Ваймак перехватывает их на полпути. — Присмотри за братом и кузеном, Эндрю. Не оставляй их одних.  Эндрю не отвечает. Он лишь слегка наклоняет голову в знак согласия и продолжает стоять на месте. Ваймак не удивляется этому, а переключает свое внимание на Нила. — Береги себя, Нил. Не делай глупостей, — говорит Ваймак, прежде чем уйти, оставляя Нила наедине с тяжестью этих слов. — Нил, — произносит Эндрю. Это не оклик; голос звучит тише, словно он прощупывает почву, проверяя на прочность только что полученную информацию. Нил сглатывает, внезапно почувствовав себя неловко под пристальным взглядом Эндрю. — Да, — отвечает он. Но Эндрю просто снова отворачивается, указывая направление едва заметным кивком. — Пойдем, Нил.  Глубоко вздохнув, Нил следует за ним. Они пробираются сквозь толпу, мимо оживленных лавок и узких улочек, шум города обволакивает его глухим гулом. Его мысли кружатся, возвращаясь ко всему, что он узнал сегодня. Он не верит, что план Кевина сработает. Он даже не понимает его. Мать Кевина мертва, а он бросается в опасность, гоняясь за какими-то воспоминаниями о ней, которые Нил не может увидеть, не может почувствовать. Все это кажется безрассудным, почти глупым. Нил не может примириться с этим — с горем, гневом, и жаждой мести.  Желание его собственной матери было ясным: беги. Никогда не возвращайся. Оставь корону, королевство, и опасность позади. И он послушался. Он выжил. Это было ее мечтой для него, и он даже не смог ее осуществить.  Переулок выходит на более широкую улицу, теперь более тихую, толпа редеет с наступлением ночи. Эндрю продолжает идти, не произнося ни слова, и Нил идет за ним, позволяя ритму города вести себя. Он не доверяет плану. Он не доверяет Кевину. И все же он не может повернуть назад. Нил хочет довести этот план до конца.