Принц Балтимора

      Двери бального зала королевства Эвермор распахиваются. — Натаниэль Веснински, — объявляет глашатай, и его голос ясно разносится по полированному мрамору. — Сын короля Балтимора. Наследник балтиморского трона. Все поворачивают головы. Натаниэль выходит вперед, услышав свое имя, с прямой осанкой и невозмутимым выражением лица. Он движется так, как его учили — размеренно, точно, не слишком быстро и не слишком медленно. — Сир Эндрю Миньярд, — продолжает глашатай. — Рыцарь наследника Балтимора. Эндрю шагнул вперед без лишних церемоний. Без пауз, без позерства — лишь тихая, размеренная походка, ведущая его по мраморному полу. Доспехи начищены, но без излишеств; лицо бесстрастно, а взгляд уже обводит зал с отточенной эффективностью. Он занимает свое место среди других рыцарей, выстроившихся по периметру зала, его осанка становится неподвижной, как будто он всегда принадлежал этому месту.  Музыка стихает до уважительного шепота. Свет свечей отражается на золотых знаменах и украшенных драгоценными камнями воротниках, на глазах, полных любопытства и расчета. Натаниэль не ищет своего отца. Аплодисменты следуют за ним — вежливые и сдержанные. Натаниэль один раз наклоняет голову в знак признательности, в точности как того требует протокол, и позволяет дверям закрыться за собой. Звук эха разносится дольше, чем следовало бы. На мгновение на него давит тяжесть комнаты — жара, свет, слишком пристальные взгляды. Это напоминает ему каменные стены. Факелы. Место под замком, которое никогда не имело названия. Когда Натаниэлю исполнилось десять лет, его отец попросил Лолу отпустить его пораньше с уроков. Она не спросила, почему. Она только слишком резко подтолкнула его и велела ему смотреть под ноги. Призыв был не в тронный зал, не в кабинет и не в иное место, подобающее ребенку. Его отец говорит ему спуститься в подвал. Никто никогда не называл это так. Не вслух. Это никогда не описывали, об этом никогда не предупреждали. Это существовало в замке так же, как гниль существует в дереве — о нем не говорили, но оно было неотъемлемой частью структуры. Натаниэль знал об этом только фрагментарно: слуги, которые не смотрели ему в глаза, пятна, слишком тщательно вычищенные с камня, двери, которые всегда были заперты. Тогда он узнал, что на самом деле представляет собой подвал. Внизу воздух был холоднее – густой и влажный, пропитанный запахом железа и старого дыма. Стены из голого камня, настолько низкие, что давят на него, а факелы горели слабо, их свет дрожал, как будто даже огонь боялся здесь оставаться стабильным. Его шаги слишком громко отражаются от стен. Он перестает пытаться быть тихим; в этом нет смысла. Там он встречает Рико и Кевина Морияму. Они старше него — старше, но всё ещё дети — и стоят там, где им велели стоять, с ничего не выражающими лицами, устремив взгляд вперёд. Кевин выглядит бледным. Рико выглядит любопытным. Они не выглядит удивленными, увидев Натаниэля, что как-то усугубляет ситуацию. Его отец ничего не объясняет. Он никогда не объясняет. К ним подводят мужчину. Натаниэлю говорят, что это предатель, хотя это слово не имеет для него особого значения, кроме того, как его произносит отец — ровно, пренебрежительно, окончательно. Этот человек уже сломлен там, где это важнее всего: плечи опущены, руки дрожат, а в глазах — лихорадочный блеск ужаса. Натаниэль смутно понимает, что это должно научить его чему-то. Топор больше, чем он ожидал. Он знает, что он, вероятно, тяжелый. Но его отец поднимает его с привычной легкостью. Натаниэль невольно вздрагивает, когда наносится первый удар. Звук был неправильным — глухим, влажным и в то же время окончательным. Он ощущал его зубами. Ему хотелось отвернуться, но он этого не сделал. Даже в свои десять лет он усвоил, что если отворачиваешься, это замечают. И клеймо на плече Натаниэля было тому доказательством. Топор поднимается и снова опускается. И снова. Его отец не торопится. Каждый удар неспешный, выверенный, как будто он шаг за шагом демонстрирует урок. После этого Натаниэль теряет счет времени. Время растягивается, искажается. Факелы шипят. Кевин, стоящий рядом, тяжело сглатывает. Рико не двигается. Натаниэль стоит неподвижно. Он не плачет. Он не кричит. Вместо этого он учится чему-то гораздо более опасному: как застывать с пустым выражением лица, как уходить куда-то далеко в недосягаемость, в то время как его тело послушно остается на месте. Когда все заканчивается, его отец наконец поворачивается к нему. — Это, — говорит он, как всегда спокойно, — цена за неповиновение. Натаниэль кивает, потому что этого от него ожидают. Теперь, глядя на Рико, сидящего за одним из столов, Натаниэль задается вопросом, запечатлелась ли это в памяти Рико так же глубоко, как и в нем самом. Рико резко и легко смеется над чем-то, что говорит кто-то другой, его поза расслаблена, уверена. Он выглядит нетронутым призраками. Как будто прошлое было историей, рассказанной ему, а не комнатой, в которой его заставили стоять. Натаниэль изучает, как он держит свой стакан, небрежный взмах запястья, отсутствие колебаний. В этом нет скованности. Нет осторожной неподвижности. Возможно, в тот день Рико узнал еще кое-что. Сейчас Рико чувствует себя иначе, чем во время церемонии Натаниэля. Тогда от Рико было легко отвести взгляд — просто еще одно присутствуе на периферии, сдержанное, отдаленное, незаметное, как это часто бывает с контролируемыми вещами. Натаниэль без труда отмахнулся от него. Теперь он не может. Рико привлекает внимание, не прилагая к этому никаких усилий.  В нём есть какая-то непринужденность, граничащая с чем-то всеобъемлющим, уверенность, которая окутывает пространство вокруг и заявляет о своих правах. Натаниэлю приходится напоминать себе, что нужно смотреть в другую сторону, на натертую до блеска скатерть, на тщательно выверенную хореографию придворного этикета. На этот раз это требует усилий. И это, больше всего, выводит его из равновесия. Музыка разносится по всему залу, яркая и сдержанная. Свет свечей отражается от полированных столов и украшенных драгоценными камнями воротничков. Придворные смеются, не замечая ничего, как по репетиции. Натаниэль остается неподвижным посреди всего этого, с ровным лицом и идеальной осанкой, как его и учили. — Ваше Величество! — кричит кто-то, и Натаниэль делает последний глубокий вдох, прежде чем обернуться.  Мужчина глубоко кланяется, движение выглядит отрепетированным и театральным, как будто он репетировал этот момент перед зеркалом. Когда он выпрямляется, на его лице уже сияет улыбка: широкая, многообещающая и жадная. Он не ждет, пока к нему обратятся. — Мой принц, — начинает он, голос его теплый от энтузиазма. — Какая редкая честь, видеть вас здесь сегодня вечером. Натаниэль кивает в знак согласия, не выражая ни одобрения, ни пренебрежения. — Вы очень любезны, Ваша Светлость.  Мужчина тихо смеется, махая рукой, как будто между ними стоит только скромность. — Ну что вы, это честь для нас. Совершенно искренне. — Он смотрит через плечо Натаниэля, затем незаметно указывает на группу людей, собравшихся возле одного из длинных столов. — Моя дочь только об этом и твердит с тех пор, как были разосланы приглашения. Натаниэль проследил за направлением жеста, не поворачивая головы. Ему не нужно видеть ее, чтобы понять суть разговора. — Она была воспитана по самым высоким стандартам, — продолжает мужчина с энтузиазмом. — Острый ум, мягкий характер. Превосходно играет на арфе, свободно владеет языками двора. Я уверен, что она вам понравится....  — Это очень мило с вашей стороны, Ваша Светлость, — говорит Натаниэль ровным, выдержанным голосом. — Действительно. Улыбка мужчины становится шире, он принимает вежливость за интерес. — Я подумал, что, возможно, вы захотите с ней познакомиться, — настаивает он. — Хотя бы ненадолго. Это будет очень важно для нее — и для нашего дома. — Не беспокойтесь об этом, Ваша Светлость, — ровно отвечает Натаниэль. — Вечер и без того забит планами. Мужчина посмеивается и, заговорщицки понизив голос, произносит: — Ах, но для важных дел всегда найдется время. Натаниэль не отвечает на это. Он ждет. Он научился, что молчание может быть более эффективным, чем отказ. К сожалению, мужчина не сдается. — Вы уже достигли совершеннолетия, — продолжает он, как будто давая мягкий совет. — А обязанности принца простираются за пределы настоящего момента. Придворные внимательно наблюдают за вами. Они задаются вопросами. Натаниэль по-прежнему сохраняет на лице приятное выражение, его осанка не меняется. — Уверяю вас, — говорит он, — нет повода для беспокойства. — Простите меня, Ваше Величество, — быстро говорит мужчина, хотя и не отступает. — Но время сужает выбор. Вы не становитесь моложе. Эти слова висят между ними, наполненные глубоким смыслом. Натаниэль улыбается. — Уверяю вас, — мягко отвечает он. — Мое будущее хорошо продумано. Мужчина колеблется, но затем, ободренный близостью и амбициями, продолжает: — Жена обеспечит стабильность. Комфорт. Союз, выгодный для всех участников. Люди этого ожидают. Натаниэль наконец встречается с ним взглядом. — Они ожидают многого, — спокойно говорит он. — Но не все из их ожиданий разумны. Наступает пауза — достаточно долгая, чтобы мужчина понял, что подошел слишком близко, но недостаточно длинная, чтобы элегантно выйти из положения. — Но я ценю вашу заботу, Ваша Светлость, — добавляет Натаниэль, немного наклоняя голову, чтобы дать понять, что разговор окончен. — Приятного вечера. Он отступает назад, не давая мужчине возможности снова заговорить, и плавно поворачивается к толпе, музыке, и огням. За его спиной снова раздается смех. Разговоры заполняют тишину. Жизнь двора течет своим чередом, как и всегда. Натаниэль чувствует присутствие своего отца, еще даже не увидев его. Изменение в атмосфере. Сжатие за ребрами. Инстинктивное выпрямление спины, резкое и мгновенное, словно за ниточку дернули от самого основания черепа. Он поворачивается, как раз вовремя, чтобы почувствовать руку на своих плечах — тяжелую, властную, и знакомую. Натан. Король Балтимора улыбается двору, доброжелательно и спокойно, обнимая сына за плечи скорее с любовью, чем с властностью. Для постороннего наблюдателя это выглядит как заранее отрепетированная сцена. Близким. Отец, помогающий своему наследнику справиться с обязанностями вечера. Но Натаниэль знает правду. — Иди, — шепчет отец тихим, приятным голосом. Это не просьба. Он никогда не просить. — Тебе нужно поздороваться с одним человеком. Натаниэль кивает головой. Он не говорит. Слишком быстрая речь приводит к замечаниям, слишком медленная — к наказанию. Он позволяет вести себя сквозь толпу, чувствуя твердую руку отца на своем плече, направляющую его с едва заметным давлением. Края бального зала расплываются. Не совсем — лишь настолько, чтобы лица слились в единое пятно, смех утратил свои очертания, а музыка притупилась, превратившись в далекий пульсирующий гул. Натаниэль смотрит только вперед, сосредоточившись на дорожке из полированного мрамора под ногами. Шаг, еще шаг. Вдох. Выдох. Оставаться здесь и сейчас. Они останавливаются перед мужчиной, которого Натаниэль не узнает. Король старый, широкоплечий, его корона утяжелена незнакомыми знаками отличия. Натаниэль автоматически просматривает свою память — знамена, гербы, цвета — но ничего не вспоминает. Возможно, это небольшое королевство. Но оно имеет значение для его отца. Этого достаточно. — Ваше Величество, — тепло говорит Натан, слегка сжимая руку. — Позвольте представить вам моего сына. Натаниэль Веснински. Наследник Балтимора. Натаниэль наклоняет голову под правильным углом. — Для меня это большая честь, — говорит другой король, изучая его с явным интересом. — Я много слышал о тебе. Натаниэль ждет. — Ты хорошо себя ведешь, — продолжает мужчина. — Уверенно. Дисциплинированно. Видно, что корона уже привычно покоится на твоих плечах. Зрение Натаниэля слабо пульсирует по краям. Он сглатывает. — Спасибо, Ваше Величество, — говорит он осторожно. Не слишком тихо. Но и ни слишком рьяно. Король усмехается. — Не нужно такой формальности. В конце концов, сегодня праздник. — Его взгляд становится более пристальным. — Тем не менее, глядя на тебя, нельзя не думать о будущем. Натаниэль чувствует, как рука его отца сжимается, давая ему тонкий намек. — Твой отец сказал мне, что ты приближаешься к возрасту, когда такие вопросы становятся актуальными, — продолжает король. — Наследник должен думать не только о себе. И не только о настоящем. Натаниэль открывает рот. Но ничего не говорит. Пауза на мгновение затягивается — дольше, чем нужно. Натан впивается пальцами в его плечо. Не сильно. Не настолько, чтобы привлечь внимание. Ровно настолько, чтобы Натаниэль почувствовал предупреждение. Давление ложится прямо на старый шрам — клеймо, скрытое под шелком и вышивкой. В этом нет ничего страшного. Оно не болело уже много лет. И все же... Его дыхание все равно прерывается. Реакция опережает мысли и чувства. Его мышцы сводит судорогой, позвоночник каменеет, словно тело приняло это прикосновение за что-то совсем иное. За жар. За железо. За мгновение до того, как боль узнала его имя — ...Конечно, — быстро отвечает Натаниэль, слова спотыкаются друг о друга, вырываясь из его уст. — Я... помню о своих обязанностях.  Король кивает, удовлетворенный. — Хорошо. Отлично. Многие юные правители теряют голову, предаваясь утехам молодости. Натан ослабляет хватку, но его рука остается там – твердо, и непоколебимо. — Есть определенные ожидания, — продолжает король. — Брак. Союзы. Стабильность. Твой народ будет ждать от тебя преемственности.  Натаниэль смотрит на губы мужчины, которые двигаются, произнося слова, которые проскальзывают мимо него, не имея для него никакого значения. В бальном зале слишком ярко. Слишком шумно. Его плечо тупо пульсирует, а по руке распространяется призрачное эхо. — Да, — отвечает он, потому что молчание опасно. — Я понимаю. — Правда? — мягко спрашивает король. Натаниэль снова колеблется — на этот раз всего на долю секунды, но его отец замечает все. Щипок теперь становится острее, ногти впиваются в кожу — напоминание, маскирующееся под близость. — Да, — говорит Натаниэль, стараясь сохранять ровный тон. — Я со всей серьезностью отношусь к будущему Балтимора. Натан улыбается. — Это мой сын, — говорит он с гордостью. — Всегда такой внимательный. Король смеется. — Ты хорошо его обучил. Зрение Натаниэля сужается. Смех звучит неправильно — слишком близко, слишком резко, слабо отражаясь от каменных стен, которых нет. Он сосредотачивается на дыхании. Вдох. Выдох. Он считает вздохи. Он не качается. Он не дрогнет. — Ты станешь великим правителем, — говорит король, кивая головой. — Конечно, при правильном руководстве. Рука Натана снова сжимается, но на этот раз не в щипке, а в властном сжатии. — Оно уже у него есть, — ровно отвечает Натан. Король удовлетворенно улыбается и, обменявшись еще несколькими пустыми любезностями, отворачивается — его внимание уже переключается на следующий разговор. Натан не шевелится. Его рука по-прежнему обнимает Натаниэля, пальцы намеренно лежат на чувствительном месте на его плече, как будто отмечая территорию. — Ты колебался, — тихо произносит Натан, не глядя на него. Натаниэль опускает взгляд. — Извини. — Не извиняйся, — отвечает Натан. — Исправься. — Да, отец. Они стоят так еще мгновение, музыка нарастает и разносится вокруг них, двор не обращает на них внимания. Натаниэль чувствует, как жара в комнате давит на него, тяжесть взглядов, которых он не видит, но знает, что они есть. — Ты позоришь себя, когда забываешь о своем месте, — продолжает Натан все тем же спокойным голосом. — Ты меня понимаешь? — Да. Натан снова сжимает пальцы — на этот раз более мягко, почти задумчиво. — Хорошо. Он резко отпускает его и отходит, уже направляясь к другой кучке придворных, к очередному акту этого спектакля. Натаниэль остается на месте, не шевелясь. У него болит плечо. Зрение постепенно стабилизируется, размытость исчезает, когда он заставляет себя вернуться в настоящее. Он поправляет осанку, разглаживает невидимые складки на рукавах. Никто этого не замечает. Он осторожно выдыхает. Бальный зал — это не подвал, говорит он себе. Но его тело ему не верит. Не тогда, когда боль всё еще можно вызвать так точно. Не тогда, когда послушание всё еще кажется безопаснее сопротивления. Не тогда, когда рука его отца способна превратить шелк и церемонию в нечто острое и суровое. Натаниэль поднимает подбородок, снова контролируя свое выражение лица. Ночь еще не закончилась. И, как он знает, урок — тоже.

***

Объявление звучит не спешно, но властно. В бальном зале проходит едва уловимая волна перемен — стулья тихо скребут по мрамору, разговоры стихают до шепота. Глашатай снова делает шаг вперед, повышая голос ровно настолько, чтобы его услышали. — Ваши Величества, Ваши Светлости, — объявляет он, — ужин подан. Прошу вас занять свои места. Облегчение и напряжение приходят одновременно. Натаниэль медленно выдыхает, и звук его дыхания теряется в шуме движения. Он позволяет толпе нести его вперед, следуя привычному потоку к длинным столам, расставленным под висящими люстрами. Его тело теперь движется инстинктивно — голова высоко поднята, плечи расправлены, выражение лица нейтральное.  Боль в плече сохраняется — тупая и навязчивая, но он к нему не прикасается. Он знает, где он должен сидеть. Стол, зарезервированный для принцев и наследников, тянется вдоль дальнего края зала, слегка приподнятый над остальными. Это не самое почетное место — оно принадлежит королям — но оно достаточно близко, чтобы напомнить всем присутствующим, кто имеет значение и кто будет иметь значение в будущем. Натаниэль без колебаний подходит к нему. Имена и королевства смешиваются в его голове, пока он идет. Знакомые лица кивают в знак признания; другие открыто оценивают его, скрывая свое любопытство за притворными улыбками. Он игнорирует их всех, сосредоточившись на пустом месте впереди. Ичиро должен быть здесь. Эта мысль приходит внезапно, резко сбивая с толку. Место Ичиро за столом — через два стула слева — бросается в глаза своей пустотой. Стул отодвинут, но на нем никого нет. Рядом нет слуг. Никаких объяснений не дается. Натаниэль замедляет шаг, но тут же исправляется. Он без церемоний садится на свое место. Стул тихо скребется по мраморному полу, и этот звук почти заглушается тихим гулом разговоров, раздающимся вдоль стола. Скатерти сложены с безупречной точностью. Всё устроено так, чтобы внушать ощущение изобилия без излишеств — силы без усилий. Напротив него сидит Рико Морияма и наблюдает. Не открыто. Пока нет. Натаниэль всё равно это чувствует — тяжесть взгляда, который задерживается ровно на мгновение, чтобы быть замеченным, и тут же ускользает. Он устремляет взгляд вперёд, осанка безупречна, кисти рук легко лежат на краю стола. Он не ерзает. Ничего не поправляет. Он понял, что тишина — это отдельный язык. Слуги снуют между ними, разливая вино и тихо перешептываясь. Аромат первого блюда поднимается вверх — насыщенный, теплый, с нотками специй. У Натаниэля сжимается желудок, скорее от привычки, чем от голода. Рико прочищает горло. — Итак, — говорит он непринужденно, как будто вокруг нет свидетелей. — Эвермор не жалеет средств. Натаниэль слегка наклоняет голову. — Они щедрые хозяева. Рико кивает. — Щедрые, — повторяет он. — И расчетливые. Натаниэль не отвечает. Вместо этого он берет свой бокал, поднимает его, только для того, чтобы ответить на тост, произнесенный на другом конце стола, а затем ставит его обратно, не прикоснувшись к нему. Взгляд Рико перемещается на бокал, а затем на лицо Натаниэля. — Ты сегодня на удивление молчалив, — замечает Рико. Его тон нейтральный. Почти разговорный. — Я считаю, что слушать — это полезно, — отвечает Натаниэль. — Правда? — спрашивает Рико, слегка удивленно. — Я думал, что ты уже устал слушать. Натаниэль поднимает глаза, чтобы посмотреть на него, его взгляд холодный и нечитаемый. — Человек привыкает ко многим вещам. Рико улыбается в ответ. Это легкая улыбка, отрепетированная и плавная, такая, которая чаще всего приносить ему успеха. Он откидывается на спинку стула, слегка вытягивая ноги под столом. — Пожалуй, это правда, — говорит он. — Но все же, мы уже давно не разговаривали как следует.  Натаниэль задумывается. — Правда? Улыбка Рико слегка дрогнула — совсем слегка. — Ну, — говорит он легкомысленно, — с тобой было трудно связаться. Подтекст висит в воздухе, тщательно сформулированный, чтобы звучать безобидно. Натаниэль не клюет на приманку. — Я полагаю, ты был занят. Рико тихо смеется. — Занят — это не совсем то слово. Между ними наступает пауза, заполненная тихим звоном столовых приборов и шёпотом других разговоров. Князья и наследники вокруг них разговаривают тихими голосами, обмениваясь любезностями, сравнивая заметки о путешествиях и придворных обязанностях. Кто-то дальше по столу оживлённо жестикулирует, и на мгновение раздаётся смех, а затем затихает. Рико смотрит на пустой стул рядом с ним. — Ты заметил, — говорит он. Натаниэль на мгновение смотрит на пустое место, где должен был сидеть Ичиро. Он ничего не говорит. Рико кивает про себя. — Я так и думал. Натаниэль снова опускает взгляд к своей тарелке. — Отсутствие зачастую заметнее, чем присутствие. — Особенно за такими столами, — соглашается Рико. Теперь он более открыто изучает Натаниэля. — Но все же приятно видеть тебя здесь. Официально. Натаниэль почти незаметно сжимает пальцы вокруг вилки. — Официально, — повторяет он. Рико наклоняет голову. — Это тебя беспокоит? — Нет, — отвечает Натаниэль. — Это проясняет ситуацию. Рико снова улыбается, хотя теперь в этой улыбке есть что-то более резкое. — Ты всегда любил ясность. Натаниэль аккуратно режет еду. Он ест медленно, методично — не потому, что получает удовольствие, а чтобы занять руки. — Я слышал, — продолжает Рико, — что Балтимор… претерпел изменения. Натаниэль сглатывает. — Каждое королевство претерпевает изменения. — У некоторых это проявляется драматичнее, — говорит Рико. — Твое отсутствие вызвало настоящий переполох. — Я не знал, что мое присутствие было настолько важным. — Натаниэль не поднимает глаз. — О, да, было, — плавно отвечает Рико. — Люди сплетничали. Они строили догадки. — И ты слушал, — говорит Натаниэль. Рико улыбается. — Конечно. Вот оно — первая трещинка. Пока еще не горечь. Любопытство, обостренное интересом. — И что они говорили? — спрашивает Натаниэль, сохраняя каменное выражение лица. Рико на мгновение задумывается. — Что ты был слабым. Выражение лица Натаниэля не меняется. — Что ты был безрассудным, — продолжает Рико. — Что ты был опасным. Пауза. — И еще, — добавляет Рико, — что ты был храбрым. — Чему из этого ты поверил? — Натаниэль наконец смотрит на него. Рико не отрывает от него взгляда. — Во всё. Натаниэль первым отводит взгляд. — В этом и заключается проблема исчезновения, — легкомысленно продолжает Рико. — Ты даешь людям возможность самим решать, кто ты такой, без твоего участия. Натаниэль осторожно кладет вилку. — Не помню, чтобы я спрашивал твоего мнения. Улыбка Рико исчезает. — Нет, — говорит он. — Ты бы не стал. Вежливость начинает исчезать — не открыто, пока еще нет, но ее края уже заметны, если знать, где смотреть. Рико подвигается ближе, опираясь предплечьями о стол, и понижает голос. — Скажи мне, — говорит он. — Ты когда-нибудь задумывался, как это будет выглядеть? Натаниэль встречает его взгляд, выражение его лица холодное. — Я думал о выживании. Рико резко выдыхает через нос, что-то вроде смеха. — Охотно верю. Снова наступает тишина. На этот раз она более тяжелая. Рико ждет. Он ждет, пока Натаниэль объяснится. Смягчится. Предложит что-нибудь — извинение, оправдание, признание хаоса, который он оставил после себя. Натаниэль ничего не предлагает. Он поднимает бокал, и делает один размеренный глоток, а затем снова ставит его на стол. Рико наблюдает за этим движением, сжимая челюсти. — Это всё? — тихо спрашивает он. Натаниэль поднимает бровь. — Прошу прощения? — Ты никому не должен объяснений, — говорит Рико, теперь уже спокойным голосом. — Так? Взгляд Натаниэля становится более резким. — Я обязан служить своему королевству. Ничему больше. Рико медленно откидывается назад, его поза теряет прежнюю непринужденность. — Забавно, — говорит он. — Меня тоже этому учили.  И вот тогда подкрадывается горечь — не громкая, но тяжелая. Она оседает в голосе Рико, в том, как темнеют его глаза, а улыбка становится хрупкой. — Ты выглядишь неплохо, — говорит он наконец. — Учитывая обстоятельства. — Учитывая что? — Натаниэль не смотрит на него.  Рико издаёт тихий смешок. — Всё. Натаниэль снова поднимает свой бокал, но не пьет. — Я считаю, что лучше не зацикливаться на абстракциях. — Так ты это называешь? — легко спрашивает Рико. — Абстракция? — А как ты это называешь? — Натаниэль ставит бокал на стол, не прикоснувшись к нему. Рико откидывается на спинку стула, потягиваясь с видом человека, который чувствует себя в полной безопасности. Он занимает пространство непринужденно; его присутствие кажется всеобъемлющим — в той манере, которая Натаниэлю совершенно не свойственна. — Возможность, — говорит Рико. — Некоторые из нас работают всю жизнь, чтобы ее получить. Другие, кажется, натыкаются на нее случайно.  Теперь Натаниэль встречается с ним взглядом. — Не помню, чтобы я спотыкался, — спокойно произносит он. Взгляд Рико на мгновение перемещается на пустое место, где должен сидеть Ичиро, а затем возвращается обратно. — Нет. Полагаю, "убегал" было бы точнее. Слово ложится четко, отточенное ровно настолько, чтобы ранить. Вокруг продолжается беседа. Кажется, никто не замечает смены тона и того, как между ними едва уловимо натянулся воздух. Натаниэль сохраняет невозмутимое выражение лица. — Если тебе есть что сказать, Рико, я бы предпочел, чтобы ты сказал это прямо.  Рико задумчиво хмыкает. — Я и скажу. Прямо. — Он крутит бокал с вином. — Ты ушел. Исчез. Разрушил все надежды, возложенные на тебя. — И все же, — отвечает Натаниэль ровным голосом, — я все еще здесь. Улыбка Рико становится натянутой. — Да, — тихо отвечает он. — Это самое удивительное, не так ли? Слуга выступает вперед, чтобы подать первое блюдо. Это вмешательство натягивает момент до предела, но не обрывает его. Серебряные крышки поднимаются. В воздух вьется пар. От этого запаха у Натаниэля сводит живот — голод и тошнота неприятно сплелись воедино. Рико ждет, пока слуга уйдет. — Знаешь, — продолжает он, — что сказал мне отец, когда ты вернулся? Натаниэль берет вилку, просто чтобы выглядеть занятым. — Я полагаю, у него было много мнений. Рико тихо хмыкает. — Он сказал, что верность доказывается выносливостью. Пребыванием. Послушанием. — Его взгляд становится более пристальным. — Забавно, как эти правила изменяются. Натаниэль аккуратно режет еду. — Правила часто изменяются, — говорит он. — В зависимости от того, кто их применяет. Рико наблюдает, как он ест, при этом сам не прикасаясь к еде. — Ты исчез, — говорит Рико. — Оставив после себя хаос. А когда ты вернулся, они назвали это стойкостью. Силой. Судьбой. Натаниэль сглатывает. — Тебя там не было. — Нет, — соглашается Рико. — Меня там не было. В его голосе проскальзывается горечь — не громко, не явно, но безошибочно. Она прилипает к словам Рико, к тому, как его пальцы на мгновение сжимают стакан. — Я остался, — продолжает Рико. — Я сделал все, что от меня требовали. Все, что от меня ожидали. Я выучил правила, следовал им, проливал кровь за них. — Его улыбка возвращается, тонкая и сдержанная. — И все равно я недостаточно хорош.  Натаниэль ничего не говорит. Что он мог сказать? Рико выдыхает через нос, явно сдерживая себя. Когда он снова заговорил, его тон изменился — он стал более легким, почти дружелюбным. — Но скажи мне, — говорит он, наклоняя голову. — Они все еще шепчутся о тебе? Взгляд Натаниэля мерцает. — Шепчутся о чем? Глаза Рико скользят мимо него, к краю бального зала. К ряду рыцарей, стоящих на страже. — Твой рыцарь, — говорит Рико. — Тот, кого называют монстром. Натаниэль замирает. Это незаметно. Любой другой мог бы это пропустить. Но не Рико. — Монстр? — осторожно повторяет Натаниэль. Рико довольно улыбается. — Ты не знал? Натаниэль заставляет свои пальцы расслабиться вокруг вилки. — Я не привык слушать сплетни. — О, это больше, чем сплетни, — говорит Рико. — Это стало чем-то вроде любимой истории. Натаниэль медленно поворачивает голову — ровно настолько, чтобы увидеть Эндрю на его посту. Тот замер, безмолвный и неподвижный. Доспехи тускло ловят свет свечей, не отражая блеска. — Монстр, — продолжает Рико тихим голосом. — Говорят, он не заговорит, пока к нему не обратятся. Что он убивает без колебаний. Что он следит, словно гончий пес, ожидающий команды.  — И ты в это веришь? — Натаниэль смотрит на него. Рико пожимает плечами. — Вера здесь ни при чем. — Тогда зачем об этом сплетничать? — Потому что это их развлекает. Потому что это их беспокоит. — Взгляд Рико становится более резким. — И потому что это принадлежит тебе. Натаниэль слегка напрягает челюсти. — Говорят, — продолжает Рико, — что куда бы ты ни пошел, он следует за тобой. Что он не столько рыцарь, сколько оружие. Что-то обученное. Что-то опасное. Рико слегка наклоняется вперед. — Что-то чудовищное. Это слово неприятно отзывается в груди Натаниэля. — И ты подумал, что я должен это знать, — холодно говорит Натаниэль. — Я подумал, — отвечает Рико, — что тебе, возможно, будет интересно узнать, как тебя воспринимают. На губах Натаниэля появляется слабая, безрадостная улыбка. — Я прекрасно это знаю. Рико долго изучает его, взгляд ищет, просчитывает. — Ты уверен? — тихо спрашивает он. Вопрос висит в воздухе. Прежде чем Натаниэль смог ответить, в дальнем конце стола раздался смех, переключивший на себя внимание Рико. Он снова откинулся назад, и напряжение покинуло его тело так легко, будто его никогда и не существовало. — Тем не менее, — легкомысленно говорит Рико, наконец беря бокал с вином, — я полагаю, что монстры подходят предателям. Взгляд Натаниэля становится жестким. — Осторожнее, — тихо произносит он. — Такие слова скорее характеризуют говорящего, чем того, о ком он судит. Рико встречает его взгляд, в его глазах мелькает что-то мрачное. — Неужели? — спрашивает он. Рико выдерживает паузу ровно до того момента, когда молчание становится тягостным. Ужин продолжается. Тарелки убирают и заменяют следующим блюдом, ритм трапезы ровный и незаметный. Разговоры за столом то усиливаются, то затихают, а смех то и дело вплетался в этот гул, подобно изящным украшениям. Натаниэль ест, потому что от него этого ожидают, а не потому, что чувствует вкус. Еда для него — все равно что пепел. — Знаешь, — говорит Рико, почти задумчиво, — забавно, как разные королевства относятся к предательству.  Натаниэль не смотрит на него. Он продолжает смотреть на стол, на аккуратное расположение столовых приборов, на слабое отражение свечи в полированной поверхности. — Правда? — спрашивает он. — В моем королевстве, — продолжает Рико ровным голосом, — однажды был предатель. — Он делает паузу, оценивая произведенный эффект. — Многообещающий. Талантливый. Даже блестящий. — Его пальцы один раз стучат по ножке бокала. — Он вырос в наших залах. Ел за нашим столом. Клялся в верности всем сердцем.  Натаниэль замирает. Обстановка в комнате остается прежней, но что-то внутри него меняется — сжимается, холодеет. Он знает эту историю еще до того, как она закончится. Узнаёт её по ритму, по тому, как Рико наслаждается нарастанием напряжения, по фальшивому теплу, которым окутано слово блестящий. Его пульс один раз сильно бьется, а затем полностью исчезает. Рико пристально смотрит на него, замечая заминку. — Он был членом семьи, — тихо добавляет Рико. — Во всем, кроме имени. Натаниэль шумно выдыхает через нос. — Уверен, это помогло переварить предательство. — Напротив. Это сделало его поступок непростительным, — Рико усмехается. Вокруг них не смолкает негромкий гул зала. Посуду убирают. Слуги скользят мимо, словно призраки: головы склонены, движения отточены и беззвучны. Никто не слушает. Все слушают. — Он не просто ушел, — говорит Рико. — Не просто исчез. — Улыбка сползает с его лица, сменяясь чем-то более холодным. — Он пошел против нас. Против всего, что мы построили. Он посчитал себя выше последствий. Натаниэль наконец поворачивает голову и встречает взгляд Рико. — И что с ним стало? Глаза Рико блестят. — Мы исправили ошибку. Слова звучат гладко. Стерильно. В них нет ни крови, ни веса. Но Натаниэль слышит то, что осталось между строк. — Мы не колебались, — продолжает Рико. — Не сомневались. Не смягчились. — Он слегка наклоняется вперед. — В этом и заключается разница между силой и сентиментальностью. На мгновение Натаниэль представляет, как говорит ему об этом. Он представляет ту самую мертвую тишину, которая воцарилась бы следом, и то, как сжались бы губы Рико — не от удивления, а от обиды. Будто мир посмел его ослушаться. Для Рико то, что Кевин жив, не было бы проявлением милосердия. Это было бы незаконченным делом. Натаниэль позволяет этому образу угаснуть в зародыше. Он выживал так долго лишь потому, что знал: каким мыслям никогда не стоит достигать губ. — Ты путаешь жестокость с решимостью, — голос Натаниэля спокоен. Слишком спокоен.  Рико тихо смеется. — Неужели? — Он склоняет голову набок. — С моей точки зрения кажется, что в Балтиморе растеряли всю смелость для принятия трудных решений.  Натаниэль ничего не отвечает. Рико продолжает: — Вы изгнали своих предателей. Казнили их. Провели черту – настолько чёткую, что она могла бы сойти за церемониальную. — Его взгляд скользит по лицу Натаниэля. — И все же ты здесь. Натаниэль сжимает пальцами край стола, а затем расслабляет их. — Ты сбежал, — говорит Рико, теперь более резко. — Ты выжил. И вместо наказания тебя… радушно встретили. — Его улыбка возвращается, острая и тонкая. — Простили. Это слово — как нож. — Мой отец, — продолжает Рико, — никогда бы этого не допустил. — В его голосе слышится гордость. Жажда. — Слабость порождает гниль. Натаниэль долго изучает его. И когда он заговорил, его голос был тихим, размеренным и абсолютно сдержанным. — Ты говоришь очень уверенно для человека, который не правит. Слова прозвучали мягко. Рико моргает. Натаниэль теперь полностью поворачивается к нему, его осанка по-прежнему идеальна, выражение лица по-прежнему спокойное, но что-то изменилось. Воздух вокруг него теперь кажется более напряженным, более резким. — Ты говоришь о том, что позволил бы твой отец, — продолжает Натаниэль, — о том, что делало твое королевство, о чертах, которые они проводили. — Его взгляд не дрогнул. — Но ты говоришь как сторонний наблюдатель. Улыбка Рико застыла. — Осторожнее.  Натаниэль слегка наклонил голову с притворной вежливостью. — Ты меня неправильно понял, — говорит он. — Я осторожен. Он наклоняется вперед, чтобы его мог ясно слышать только Рико. — Есть разница между предателем и наследником, — тихо говорит Натаниэль. — Между тем, кого изгоняют, и тем, кого терпят. Рико сжимает челюсти. — Ты остался, — продолжает Натаниэль. — Ты подчинялся. Ты делал все, что тебе говорили. — Его взгляд на мгновение скользит по пустому месту рядом с Рико, а затем возвращается к нему. — И при всей этой преданности тебя все равно не выбрали. Между ними наступает внезапная и абсолютная тишина. — Я тот, кто я есть, — говорит Натаниэль холодным голосом, — независимо от того, что я сделал или что пережил. Рико сжимает бокал с вином. — Ты думаешь, это дает тебе право? — Я думаю, — ровно отвечает Натаниэль, — это дает мне власть. Власть, которой у тебя никогда не будет. На мгновение Рико выглядит так, будто он хочет рассмеяться. Или ударить. Или сделать что-то достаточно безрассудное, чтобы привлечь внимание. Вместо этого он медленно выдыхает и откидывается на спинку стула. — Я бы поумерил враждебность, — говорит Рико сдержанным, но острым тоном. — Будь я на твоем месте.  Натаниэль не отрывает от него взгляда. — Будь я на твоем месте, — говорит он, — я бы не говорил так свободно. Улыбка Рико возвращается, но она хрупкая. — Ты действительно в это веришь. — Я знаю это, — отвечает Натаниэль. Еще одна пауза. На этот раз она более тяжелая. Более опасная. Рико всматривается в него, словно прозревая. — Балтимор изменил тебя. Выражение лица Натаниэля не меняется. — Балтимор принадлежит мне. Это, наконец, заставляет его замолчать. Несколько мгновений оба молчат. Шум зала медленно возвращается — шарканье стульев, мягкий звон тарелок, далекий смех. Рико первым отводит взгляд, челюсти сжаты, а глаза потемнели. Краю к их стола подходит слуга; голова опущена, руки сцеплены на талии. Он останавливается прямо за стулом Рико, ожидая. Рико поднимает глаза, и на его лице мелькает раздражение. Затем он внимательно смотрит на слугу. — Жан, — говорит он. Слуга слегка выпрямляется, услышав свое имя. — Ваше Высочество. Рико неопределенно указывает на свою тарелку. — Убери это. И принеси свежего вина. Жан склоняет голову. — Слушаюсь. Когда слуга уходит, чтобы выполнить приказ, Рико поворачивается к Натаниэлю, и на его губах снова появляется легкая улыбка. — Приятного тебе вечера, — небрежно бросает он. — Наследник Балтимора. Натаниэль отвечает ему тонкой и точной улыбкой. — А иначе у меня не бывает. Мгновение спустя Рико поднимается, покидая кресло с привычной легкостью; для любого стороннего наблюдателя его самообладание полностью восстановлено. Он не оборачивается. Натаниэль остается сидеть.

***

Поездка домой в экипаже — лучшая часть всего вечера Натаниэля. В тот момент, когда отсутствие отца подтверждается — преподнесенное мимоходом, окутанное обязательствами и союзами, названия которых Натаниэль давно перестал запоминать, — что-то в его груди ослабевает. Карета мерно покачивается, отъезжая от ворот Эвермора; колеса выбивают ритм сначала по камню, затем по земле. Свет фонарей скользит сквозь узкие окна мимолетными вспышками, окрашивая салон в золотистые полосы, прежде чем тьма воцаряется вновь. Эндрю сидит напротив него. Меч закреплен, а поза осталась неизменной. Он и сейчас так же неподвижен, как и в бальном зале – спина прямая, руки расслабленно лежат на бедрах, взгляд устремлен вперед, но ни на чем не сфокусирован. Он не говорит. Натаниэль тоже. Между ними царит неловкая тишина. Она не требует объяснений или действий. Она просто существует – твердая и не осуждающая. Натаниэль откидывает голову на мягкую стену и закрывает глаза. — Абрам! Это имя пронзает его, как хлыст. Он поворачивается. Она здесь — слишком реальная, слишком осязаемая. Не исчезающая, не призрачная. Его мать стоит перед ним точно так же, как он ее помнит до того, как все пошло наперекосяк: волосы строго зачесаны назад, рукава закатаны, осанка прямая и решительная. В ее лице нет ни капли мягкости. — Мама, — говорит он, и его голос сразу же срывается. — Мама... Ее глаза скользят по нему, острые и оценивающие, как раньше, когда она проверяла его на наличие травм. И затем ее выражение лица становится суровым. — Что ты наделал? — спрашивает она. Обстановка вокруг них меняется. Карета исчезает. Воздух становится густым, тяжелым от дыма и запаха железа. Каменные стены возвышаются там, где раньше был шелк. Свет факелов неустойчиво мерцает. — Я... — Он сглатывает. — Я не хотел... — Тебя видели, — говорит она. Это не вопрос – а приговор. У него сжимается желудок. — Я старался быть осторожным, — быстро говорит он. — Я следовал по маршрутам. Я считал охранников. Я... — Тебя видели, — повторяет она, на этот раз громче. — После всего, чему я тебя учила. Её гнев холоден. Он бьёт точно в цель, и это куда страшнее её криков. — Я научила тебя, как исчезать, — говорит она. — Как стать незаметным. Как выживать. — Я знаю, — говорит он, чувствуя нарастающую панику. — Я знаю. Просто... другого выхода не было. Они наблюдали... – Значит, ты провалился, — перебивает она. Слово отдается эхом, отскакивая от камня. Он вздрагивает. — Я был ребенком. — И всё же я тебя подготовила, — произносит она. — Ибо детям в нашей семье пощады не дают. Она делает шаг навстречу. Каждый её шаг — словно тяжкий гнет, сдавливающий его грудь. – Я научила тебя лгать, не произнося ни слова лжи, — продолжает она. — Слушать, не выдавая себя ни единым жестом. Терпеть так, чтобы на теле не оставалось следов. Ее взгляд перемещается на ожог на его щеке. Натаниэль задерживает дыхание. — И ты позволил им прикоснуться к тебе, — тихо говорит она. Пол под ним теперь кажется скользким. Он смотрит вниз и видит темные пятна, впитывающиеся в камень. Он не помнит, как они туда попали. — Я не смог это остановить, — шепчет он. — Он меня нашел. Ее челюсть напрягается. — Ты погубишь себя, — говорит она. — Или того хуже. Она протягивает руку и берет его за щеку. Прямо там, где горит. Боль вспыхивает белым жаром, пронзая его, вырывая из его горла резкий крик. Он задыхается, пытаясь вырваться, но она крепко держит его. — Этот след, — говорит она, впиваясь пальцами, — доказательство того, что ты нарушил правила, которым я тебя учила. Слезы затуманивают ему зрение. — Я пытался. Я действительно пытался. — Я знаю, что ты пытался, — резко отвечает она. — Но попыток было недостаточно. Ее хватка усиливается. — Ты должен был исчезнуть, — говорит она. — Ты должен был тихо выживать. А вместо этого ты позволил им превратить себя в поучительный пример. — Я не выбирал этого, — отчаянно говорит он. — Я не хотел этого. — Желания не имеют значения, — отвечает она. — Важен только результат. Стены снова сдвигаются. На мгновение он снова становится десятилетним мальчиком, стоящим в подвале, в дрожащем свете факела, с кровью на камне. С другой стороны: он старше, стоит в бальном зале под люстрами, все глаза прикованы к нему, вес в форме короны давит на его позвоночник. Оба варианта — это клетки. — Они поймали тебя, — говорит она. — А как только они поймают тебя, они никогда не перестанут следить за тобой. — Я всё ещё жив, — говорит он, пытаясь ухватиться за что-нибудь, за что угодно. Она смеется, резко и безрадостно. — Да, — говорит она. — И теперь ты принадлежишь им. Эти слова опустошают его. — Ты научила меня терпеть, — слабо говорит он. — Я научила тебя убегать, — резко отвечает она. — Терпение никогда не было целью. Ее лицо смягчается — ровно настолько, что это причиняет боль. — Всё это, — говорит она низким голосом, в котором ярость смешивается со скорбью. — Каждый урок. Каждый риск. И ты позволил всему этому пропасть даром. — Прости, — шепчет он. — Я исправлюсь. Буду осторожнее. Я... — После этого осторожность уже не поможет, — говорит она. — Поможет только контроль.  Она отпускает его. Он падает на колени, тяжело дыша, опираясь руками о холодный камень. Запах железа теперь ошеломляет. Где-то позади него раздается удар топора. Раз. Два. — Запомни это, — говорит она. Он поднимает глаза. Ее лицо уже исчезает, контуры размываются в тени. — Выживание бесполезно, — говорит она ему, — если оно лишает тебя способности исчезать. — Мама... — он протягивает к ней руку. — Пожалуйста... — Проснись, Абрам. Ее голос дрожит, разбиваясь на эхо. — Проснись. Натаниэль вскакивает, тяжело дыша. Потолок кареты плывет перед его глазами. Мерцает свет факеля. Под колесами гудит дорога. Его плечо болит — глубокая, призрачная боль, скручивающаяся под кожей. Руки дрожат. Натаниэль не может успокоить дыхание. Дыхание становится слишком быстрым, слишком поверхностным, каждый вдох как будто цепляется за что-то острое внутри его груди. Карета внезапно кажется слишком маленькой, воздух густой и спертый, давит на него со всех сторон. Его зрение сужается — края размываются, свет факеля превращается в тусклые золотые полосы. Он проводит рукой по волосам, пальцы дрожат. Не здесь. Не сейчас. Его сердце бьется так сильно, что каждый удар заглушает шум колес. Он глотает, но это не приносит ему облегчения, он не может дышать. Его легкие отказываются наполняться воздухом, как будто они забыли, как это делается. Кошмар не отпускает его. Тебя видели. Всё, чему я тебя учила – ушло впустую. Его плечо ноет, фантомная боль вспыхивает жарко и настойчиво, и вдруг ему снова десять и он взрослый одновременно – зажатый между каменными стенами и люстрами, между кровью и шелком. Он слегка наклоняется вперед, опираясь локтями на колени, пытаясь сделать себя меньше. Это не помогает.  Его дыхание прерывается. Вдох застревает где-то на полпути, и паника настолько сильна, что он беспомощно хватается руками за одежду. — Эй. Голос Эндрю прорезает спираль — не громкий, не тихий. Он ровный и спокойный, как всегда. Натаниэль не поднимает головы. — Я... — Он пытается заговорить, но не может. Слова превращаются в резкий, прерывистый вздох. Грудь жжет. Пальцы онемели, неприятно покалывая. Эндрю двигается. Не резко, но и не мягко. Он подается вперед, сапоги один раз скребут по полу кареты; его присутствие внезапно становится ощутимым — плотным, неизбежным. — Стой, — повторяет он. — Сделай вдох.  Натаниэль мотает головой — резкое, дерганое движение. Он не может. Если он поднимет взгляд, стены могут вернуться. Подвал может снова просочиться сквозь карету. Эндрю не спорит. Вместо этого он протягивает руку. Его рука обхватывает затылок Натаниэля — крепко, контролируемо. Это не ласково. Это хватка. Большой палец вдавливается чуть ниже основания черепа, пальцы удерживают его на месте. Этот контакт по-своему жестоко возвращает его к реальности. Эндрю давит — уверенно и властно, заставляя Натаниэля пригнуться, пока тот не сутулится в плечах. А затем — без лишних церемоний — силой опускает голову Натаниэля ему между колен. — Останься, — говорит Эндрю. Это не просьба. Лоб Натаниэля покоится на его собственных коленях; замкнутое пространство отсекает комнату, свет и плывущие края реальности в его глазах. Хватка Эндрю не ослабевает. Напротив, он сжимает пальцы чуть крепче, удерживая его на месте, не давая пошевелиться. — Дыши, — приказывает Эндрю. — Сейчас же. Натаниэль пытается. Первая попытка заканчивается неудачей — воздух с трудом проникает в легкие, грудь болезненно сжимается. Он задыхается, и из его горла вырывается резкий звук. Эндрю не реагирует. – Хватит, — говорит он. — Попробуй еще раз. Натаниэль вдыхает воздух, на этот раз глубже. Это больно. Его легкие протестуют, горят, как будто их слишком долго лишали кислорода. — Выдохни, — говорит Эндрю. Натаниэль судорожно выдыхает — выдох прерывистый, но полный. Его сердце всё ещё колотится, всё ещё громко, но теперь мир сужается ещё сильнее — не рушится, а просто обретает фокус. Кожаное сидение под руками. Уверенное давление хватки Эндрю. Слабый скрип кареты. — Еще раз, — говорит Эндрю. Натаниэль дышит. — Еще раз. Еще раз. Его плечи начинают дрожать — не сильно, но с тем надрывом, когда из последних сил пытаешься сдержаться. Дыхание всё еще неровное, но это уже вдохи, а не панические хрипы. — Я... — Он говорит глухо, припав лицом к своим ногам. — Я не могу... Эндрю не перебивает его. Натаниэль с трудом глотает, горло сжимается. — Я не могу сбежать, — говорит он, слова вырываются из него грубо и резко. — Я никогда не смогу сбежать. Это признание поражает его сильнее, чем паника. Его пальцы впиваются в ткань брюк, костяшки белеют. — Если я сбегу, они поймают меня, — продолжает он дрожащим голосом. — Если я останусь, я буду принадлежать им. Нет никакого варианта, при котором я исчезну. Я должен был исчезнуть. Эндрю продолжает крепко держать его. — Ты дышишь, — говорит он. Это не утешение. Это констатация факта. Натаниэль издает дрожащий смешок, похожий на всхлип. — Это не одно и то же. — Нет, — соглашается Эндрю. Наступает тишина. Дыхание Натаниэля становится еще более медленным, приближаясь к нормальному. Жжение в груди сменяется тупой болью. Звон в ушах стихает. Он остается сидеть, сгорбившись, с опущенной головой – униженный, измученный и неуверенный. — Меня учили исчезать, — тихо говорит он. — И я потерпел неудачу. Эндрю слегка сдвигает большой палец у основания черепа. Это не успокаивает. Он просто корректирует хватку. — Неудача, — говорит Эндрю, — означала бы смерть. У Натаниэля снова сжимается грудь, но на этот раз не от паники. — Она так не говорила, — бормочет он. Эндрю не спрашивает, кто. — Я ненавижу это, — говорит Натаниэль хриплым голосом. — Я ненавижу, когда меня видят. Рука Эндрю по-прежнему крепко держит его за шею. — Тогда перестань вести себя как добыча, — отвечает Эндрю. Слова звучат остро. Хлёстко. Бескомпромиссно. Натаниэль издает слабый, невеселый вздох, который можно было бы принять за смех. — Тебе легко говорить. Эндрю слегка сжимает руку. — Ты жив, — говорит он. — Ты по-прежнему наследник. И ты по-прежнему стоишь на ногах. Пауза. — Это значит, что ты адаптируешься. Натаниэль закрывает глаза, по-прежнему прижимаясь лбом к коленям. Еще один вздох. Медленнее. Более контролируемо. — Я не хочу адаптироваться, — тихо говорит он. — Я знаю, — отвечает Эндрю. Это не мягко. Это, в некотором смысле, честно. Тишина снова опускается, более тяжелая, но стабильная. Эндрю не убирает руку. Пока нет. Он остается на месте, физически удерживая Натаниэля в настоящем, в карете, на дороге под ними. В конце концов, дыхание Натаниэля выравнивается. Паника не исчезает. Она никогда не исчезает. Но она отступает достаточно, чтобы можно было жить дальше. Эндрю ждет еще несколько секунд, а затем отпускает его. Натаниэль медленно выпрямляется, у него болит спина, першит в горле, жжет в глазах. Он вытирает лицо ладонью, стараясь не выглядеть слишком потрясенным. Эндрю откидывается на спинку сиденья так, будто не произошло ничего примечательного. Карета продолжает движение. Натаниэль пристально смотрит в пол, его грудь теперь ровно вздымается и опускается. — Я не могу бежать, — повторяет он, на этот раз тише. Эндрю не возражает. Затем, спустя мгновение, Эндрю говорит, глядя прямо перед собой, ровным голосом: — Значит учишься жить там, где ты есть.

***

Когда они входят, в покоях царит тишина. Это не та торжественная тишина двора, полная затаенного дыхания и ожиданий, а более глубокая, личная тишина — такая, которая бывает только за закрытыми дверями. Огонь в камине почти погас, в очаге слабо светятся угли. Шторы наполовину задернуты, и в просвет проникает полоска лунного света, бледным росчерком ложась на пол. Эндрю входит первым, автоматически оглядывая комнату, и без церемоний переключается с роли сопровождающего на роль охранника. — Ники... — начинает Эндрю. — Нет, — сразу же отвечает Натаниэль. Эндрю замолкает. — Я сам переоденусь, — добавляет Натаниэль, уже снимая верхнюю часть своего официального наряда. Его голос теперь звучит более уверенно, без прежней дрожи, но все еще немного хрупкий. — Я не хочу, чтобы он был здесь. Эндрю на мгновение пристально смотрит на него, не выдавая своих мыслей. Затем он кивает головой. — Как пожелаешь. Без споров. Без комментариев. Натаниэль проходит мимо него к ванной комнате, пальцы с механической точностью работают над застежками и креплениями.  Одежда теперь кажется тяжелее, как будто вечер пропитал ее — духи, вино, ожидания других людей, упорно цепляющиеся за ткань. Дверь тихо закрывается за ним.   Ванная комната освещается единственным настенным светильником, его свет теплый и приглушенный. В воздухе еще витает слабый пар от ранних приготовлений. Натаниэль снимает кольца и по одному кладет их на столешницу – металл негромко постукивает о камень. Он медленно, методично избавляется от слоев одежды, пока шелк и парча не ложатся аккуратной, бесполезной кучей. На мгновение он стоит так – в тонкой майке, с опущенными плечами, и тяжесть ночи наконец оседает в его костях. Затем он поднимает глаза. Зеркало мгновенно отражает его. А вместе с ним – его отца. Не совсем. Не физически. Но сходство настолько похожее, что кажется нарушением: та же острая линия челюсти, те же темные глаза, слишком внимательно впитывающие все вокруг, та же неподвижность, усвоенная в слишком раннем возрасте. У Натаниэля скрутило живот. — Нет, — пробормотал он. Он берет первую вещь, которая попадается под руку — темно-синий плащ, в котором он пришел в бальный зал, с тяжелой вышивкой и золотыми нитями. Он поднимает его и накидывает на зеркало, ткань скользит вниз, пока стекло не оказывается полностью закрытым. Исчезло. Облегчение наступает мгновенно и постыдно сильно. Он выдыхает, опуская плечи, и отворачивается, прежде чем отражение успевает проникнуть сквозь ткань в его сознание. Переодеться в пижаму проще. Лён — мягкий и неприметный; ничто не выдает в нем больше, чем просто тело, нуждающееся в отдыхе. Он двигается тихо и проворно, словно любое промедление может вновь вернуть зеркалу его значимость. Когда он выходит из ванной, гостиная пустует. Эндрю ушел. Натаниэль останавливается у входа, слегка хмурясь. Он инстинктивно оглядывает комнату — стулья, камин, затененные углы — прежде чем замечает открытые балконные двери. Прохладный ночной воздух врывается внутрь, неся с собой запах дыма и камня. Конечно. Он пересекает комнату и выходит на балкон. Эндрю стоит у перил, одной рукой опираясь на холодный камень, а другой прижав к губам сигарету. Слабое оранжевое свечение сигареты на мгновение вспыхивает, а затем тускнеет. Дым поднимается вверх и исчезает в ночи.  Под ними простирается город, тихий в это время суток, с огнями, разбросанными как далекие звезды. Натаниэль подходит и останавливается рядом с ним, опираясь предплечьями о перила. Он не сразу заговорил. Эндрю тоже. Молчание дается легко. — Спасибо, — наконец говорит Натаниэль, не отрывая взгляда от темного горизонта. Эндрю не смотрит на него. — За что? — За то, что не позвал Ники, — отвечает Натаниэль. Это проще, чем поблагодарить его за то, что произошло в карете.  Эндрю встряхивает пепел через край балкона. — Ты сказал, что сам разберешься. Натаниэль кивает. Он смотрит, как тлеющий пепел падает и исчезает, не долетев до земли. — Все равно, — тихо говорит он. — Спасибо. Эндрю делает еще одну затяжку, затем опускает сигарету и наконец поворачивает глаза к Натаниэлю. В них нет тепла. Нет мягкости. Но есть кое-что определенное. — Мы ведь договаривались, — говорит Эндрю. — Не так ли? Натаниэль слегка улыбается. Тишину нарушает лишь слабый шипящий звук горящего табака, мягкое потрескивание, когда Эндрю выдыхает дым в ночь.  Он лениво витает между ними, острый и горький, укореняясь так, что Натаниэль не задается вопросами. Он намеренно вдыхает его и заталкивает воспоминание о матери еще глубже, туда, где оно пока не может до него дотянуться. Он поворачивает голову, изучая профиль Эндрю. — Ты когда-нибудь спишь? — спрашивает Натаниэль. Эндрю бросает на него взгляд, его выражение лица нечитаемо. — Ты всегда меня охраняешь, — продолжает Натаниэль, его тон легкий, но под ним слышится что-то более тихое. — Так когда же ты отдыхаешь?  — Мир не вращается вокруг тебя, — отвечает Эндрю без выражения. — А твой – да, — без заминки отвечает Натаниэль. — Без меня ты бы остался без работы. Эндрю снова встряхивает пепел через край балкона и смотрит, как он падает. — Это было бы так прискорбно. Натаниэль тихо фыркает. — Ты говоришь так, как будто тебе это не нужно. Эндрю не смотрит на него. — Мне ничего не нужно. — Лжец, — мягко говорит Натаниэль. — Я сплю, когда не за чем присматривать. Натаниэль поднимает бровь. — И как часто это бывает? — Редко, — отвечает Эндрю. — Это тревожно, — говорит Натаниэль. — Для твоего здоровья. Эндрю выдыхает еще одну струю дыма. — Моя очередь. Натаниэлю требуется секунда, чтобы понять, что он имеет в виду. Он моргает, отрывая взгляд от края балкона, от огней города, мягко растекающихся в темноте. — Спрашивай, — разрешает он. Эндрю не смягчает вопрос. Не ходит вокруг да около. — Твои шрамы, — говорит Эндрю. — Как..? Вопрос звучит четко и жестко, без предисловий. Это не любопытство, это оценка. Натаниэль сжимает челюсти. Он продолжает смотреть вперед, пальцами слегка сжимая каменные перила. — Это не такая уж и загадка, — говорит он.  Эндрю долго изучает его, дым плывет между ними. Затем спокойно говорит: — Ты скрывался от него. Натаниэль закрывает глаза. — Это не значит, что он перестал искать, — отвечает он. Эндрю наклоняет голову. — Ты сказал, что исчез. — Я сказал, что пытался. Эндрю ждет. Он всегда так делает. Натаниэль медленно выдыхает, ночной воздух пронизывает его легкие холодом. — Я не всегда был в изгнании. Я вырос в этом королевстве вместе с ним, — признается он. — И я не всегда был хорош в том, чтобы убегать от него.  Эндрю ловко сбрасывает пепел с края сигареты. — Объясни. Улыбка Натаниэля едва заметна. Безрадостная. — Ты явно не сторонник медленного погружения в процесс. — Нет. — Верно. — Он сглатывает. — Когда я ушел, все было не так просто. Как всегда. Я не исчез — я разделился. Проскользнул сквозь трещины. Сменил имена. Сменил лица. — Он делает паузу. — Иногда я неправильно оценивал размер трещины.  Эндрю не отрывает от него взгляда. Острый и неподвижный. — Он догнал тебя, — говорит Эндрю. — Нет, — Натаниэль открывает глаза и пристально смотрит на город. — Если бы мой отец подобрался достаточно близко, чтобы оставить на мне шрам, — спокойно произносит он, — он бы меня убил. Ни на что другое времени бы просто не осталось. Эндрю обдумывает это. Затем говорит: — Но теперь ты пойман. И ты жив. Натаниэль сжимает губы. — Да. Я тоже не знаю, что это значит. Дым клубится, горький и едкий. — Тогда кто? — Эндрю теперь полностью поворачивается к нему.  Натаниэль скривил губы в резкой и усталой улыбке. — В бегах нет никакого лоска, — говорит он. — Это холодно. Это отчаянно. И это дорого. — Пауза. — Иногда меня ловили на краже. Иногда я доверял не тем людям. Иногда ввязывался в драки, которые не мог закончить.  Эндрю смотрит на него, как лезвие, ожидающее своей цели. — Люди не любят принцев без короны, — тихо добавляет Натаниэль. — И они любят их еще меньше, когда те голодны. Наступившая тишина стала еще более гнетущей, чем раньше. Наконец Эндрю заговорил тихим голосом. — И ты продолжил бежать. — Да. — Даже зная, что произойдет, если ты остановишься. Натаниэль встречает его взгляд. — Остановиться было еще хуже. Эндрю отбрасывает сигарету и раздавливает ее под ботинком, и она угасает с глухим шипением. — Покажи мне, — говорит он. Натаниэль напрягается. — Нет.  Вместо того, чтобы требовать показать, как Натаниэль наполовину ожидал, Эндрю замолкает. Он уважает отказ. Он не настаивает. Он просто медленно выдыхает дым, позволяя ему виться между ними, как тонкая стена. — Твоя очередь, — говорит он вместо этого. Натаниэль раздумывает минуту. — Почему тебя называют… монстром? Эндрю смотрит на него с нечитаемым выражением лица. — Рико, — тихо объясняет Натаниэль, — он сказал мне, что тебя так называют. — И почему же ты не спросил у него? — Эндрю поднимает одну бровь. — Потому что я спрашиваю об этом у тебя. Эндрю долго не отвечает. Он просто смотрит, как дым поднимается вверх, завиваясь и растворяясь в ночи. Наконец он говорит: — Я нарушил клятву.  Натаниэль хмурится. — Клятву? — Когда ты становишься рыцарем, тебя заставляют дать клятву, — говорит Эндрю ровным, точным голосом. — Я нарушил одну из них. Так я и получил это прозвище. Натаниэль дает словам осесть. — Какую из них ты нарушил? Эндрю наклоняет голову, его глаза холодны. — Это другой вопрос. — Это имеет значение для моего другого вопроса, — говорит Натаниэль, слегка наклоняясь вперед. — Ответь мне. Эндрю не отвечает. — Как ты остался рыцарем после нарушения клятвы? Это не... — Натаниэль останавливается, затем продолжает: — Этого не могло произойти. Тебе бы отрубили голову. Эндрю резко поворачивается к нему. — Кое-кто заступился за меня. Натаниэль медленно вдыхает дым, позволяя ему наполнить его чувства, обострить внимание. — Тот же наставник, что и раньше... — Нет, — сразу же перебивает его Эндрю, сверкая глазами. — Кто-то другой. — Он делает паузу, давая прочувствовать тяжесть сказанного. — Бетси Добсон.  — И какую клятву ты нарушил? — повторяет Натаниэль, наклоняясь вперед, чтобы подчеркнуть важность вопроса. На мгновение Натаниэль думает, что Эндрю не ответит — что он вернется в комнату и будет вести себя так, как будто вопрос не задавался. Но затем Эндрю говорит. Тихо и ровно, как обычно. — Ники был назначен к одному из лордов этого королевства. Натаниэль моргнул. — И что с того? — Он зашел слишком далеко, — продолжает Эндрю тихим, опасным голосом. — Я разобрался с ним. — Как разобрался? — Натаниэль пристально и расчетливо смотрит на него. — Задай мне еще один глупый вопрос, — говорит Эндрю ровным, холодным голосом. — Ты убил его, — подтверждает Натаниэль. — Как ты выжил после такого? Ты всего лишь рыцарь, а убил лорда. К тому же ради слуги. — Лорд стоял у меня на пути. Любой рыцарь поступил бы так же, — говорит Эндрю ровным, отстраненным голосом. — Нет, не поступил бы, — говорит Натаниэль тихо, но твердо. — Ты нарушил данную клятву. — Столько клятв, — бормочет Эндрю, и его слова почти теряются в ночной тишине.   Горечь в голосе застает Натаниэля врасплох, она настолько острая, что оставляет жгучую боль. Он медленно выдыхает, дым поднимается вверх, лениво виляя в тусклом свете. — Они заставляют тебя клясться и клясться, — продолжает он после долгой паузы, позволяя тишине растянуться между ними, как лезвие, парящее в темноте. — Защищай короля. Повинуйся королю. Повинуйся его наследнику. Защищай невинных. Защищай слабых. Он не отводит взгляда. Его глаза прикованы к глазам Натаниэля, твердые, неуступчивые. Еще одна пауза. Окружающий мир — далекие огни города, слабый гул ночи, холодный ветер — сжимается до ничего. — А что, если наследник презирает короля? — Эндрю понижает голос почти до шепота, каждое слово произносится обдуманно. Он слегка наклоняет голову, сигарета слабо светится в темноте. — А что, если король убивает невинных? Дым плывет между ними, словно завеса. У Натаниэля сжимается грудь. Ветер меняет направление, трепя пальто Эндрю. Он не шевелится, не моргает, и не вздрагивает. Тишина снова затягивается – тяжелая, ожидающая. Эндрю подносит сигарету ко рту, затягивается, позволяя тлеющему углю вспыхнуть, а затем погаснуть. Пепел дрожит на краю перил, прежде чем упасть в темноту внизу. — Что бы ты ни делал, — наконец говорит он ровным, почти жестоким в своей точности голосом, — ты нарушаешь ту или иную клятву.  Слова висят в воздухе. Долгое время Натаниэль ничего не говорит. Слышен только слабый шипящий звук догорающей сигареты и отдаленные звуки жизни города внизу. Балкон кажется меньше, теснее. Ночь холоднее – тяжелее. Натаниэль медленно выдыхает, позволяя тишине обволочь его, прежде чем осмеливается снова заговорить. — И за это они называют тебя Монстром, — тихо, почти с почтением, говорит он. Эндрю медленно кивает. — Из-за этого они называют меня Монстром.  Между ними тянется пауза. Ветер не приносит ничего, кроме слабого отголоска далеких фонарей и дыма, вьющегося в ночи. Натаниэль молча прислоняется к перилам, погруженный в свои мысли. — Ты когда-нибудь сожалел об этом? — наконец спрашивает он тихим, осторожным голосом. Взгляд Эндрю какое-то время задерживается на горизонте, прежде чем снова вернуться к нему. — Сожаления бесполезны, — говорит он. Снова наступает тишина – тяжелая, густая, как ночной воздух, с легким клубом дыма между ними. Натаниэль слегка поворачивается, его плечи напряжены. — Я хочу завтра увидеть Кевина, — быстро говорит он, почти выпаливает, тихо, но твердо. — Нет, — отвечает Эндрю резко и окончательно. Натаниэль наклоняется ближе, его голос становится ниже и резче: — Я увижусь с ним. И ты не сможешь меня остановить. Эндрю наклоняет голову, сужая глаза; в темноте отражается слабый огонек сигареты. Он не двигается и не моргает. — Я могу, — говорит он медленно и резко. — И я это сделаю. Натаниэль сжимает челюсти. Его руки слегка сжимают перила, костяшки пальцев белеют. Он гневно смотрит на Эндрю, ночной ветер треплет его пальто. — Что... Эндрю поднимает палец, прерывает его, не повышая голоса. — Шшш. Натаниэль моргает. — Что? Эндрю отвечает не сразу. Он наклоняет голову, не отрывая взгляда от далеких огней города, пока дым от сигареты вьется медленными спиралями. Тишина затягивается — густая и тяжелая, словно затишье перед бурей. Натаниэль нетерпеливо переминается с ноги на ногу, его сердце бешено колотится. — Я думаю, — наконец говорит Эндрю тихим, отрывистым тоном, в котором Натаниэль чувствует всю тяжесть ситуации. Он делает долгую затяжку, позволяя тлеющему огню вспыхнуть ярким пламенем. — Я хочу, чтобы всё было сделано правильно. Натаниэль резко и раздраженно выдыхает, но молчит. Он наблюдает за профилем Эндрю в тусклом свете: за острой линией челюсти, за напряженным взглядом, за тем, как тот словно измеряет саму ночь, прежде чем заговорить. Через мгновение Эндрю сбрасывает пепел в темноту и наконец четким голосом произносит: — Мы поедем завтра рано утром.