До рассвета осталось...

Φαίνων       Обучение — это священный алтарь, на котором зиждется любая созидательная сила. Оно есть незыблемый фундамент каждого начинания, будь то первые, еще не твердые шаги ребенка по теплой пыли дорог или величественное завоевание земель под стягами бессмертных героев. Всякому делу свои знания. Даже для того, чтобы сорвать налитый соком плод, недостаточно просто протянуть руку — нужно обладать мудростью веков, знанием почвы и шёпота звезд. Всё станет возможным, если делать методично шаг за шагом.       Фаенон из Элизии Эйдес уяснил эту золотую истину еще в те благословенные годы, когда его ладони впервые коснулись колосьев, вобравших в себя золото ясного светила. Чтобы земля одарила тебя своей милостью, надлежало пройти через неумолимый ритуал: вспахать неподатливый пласт, бережно вверить семя борозде, напитать и утолить жажду земли, неустанно оберегать росток и самое трудное в этом вечном круговороте бытия — научиться ждать. Ибо корни познания всегда отдают горечью терния, но плоды их неизменно выходят сладкими, словно нектар, и напоенными самим сиянием.       Ждать. О, это великое искусство терпения никогда не числилось среди добродетелей юного Фаенона. Он не ведал смирения перед временем, не дожидался, пока свежий хлеб смирит свой пыл. Стоило матери достать из печи пышущий жаром ароматный овал, едва она на мгновение выпускала из виду своего энергичного сына, как мальчишка уже впивался зубами в хрустящую корку, не страшась обжигающего мякиша. Мгновение — и он, подхваченный вольным западным ветром, уже неся прочь, растворяясь в бескрайних полях Элизии. Он исчезал, становясь частью колышущегося золота, чтобы вновь возникнуть на пороге в лучшем случае лишь ко второй квинте часа ясности, ведомый голодом и жаждой новой порции жизни.       Обучение в родной деревне, хоть и манило его искрой познания, таило в себе коварное испытание для деятельного духа. На занятиях, скованный теснотой классной комнаты, Фаенон всё чаще позволял своим мыслям ускользать ввысь, где они витали среди облаков, подобных белоснежному руну. Он укрывался в этом теплом мареве, сотканном из грёз о героях древности — о тех, чьи деяния воспевали пожелтевшие страницы книг из их скромной сельской библиотеки. Каждая рукопись в ней была изучена им до нитки, до каждой стёртой литеры, и бережно, с почти благоговейным трепетом, отреставрирована его собственными детскими руками, знавшими цену сохраненому слову.       Нередко эти высокие мечтания завершались глубоким сном прямо на жесткой, неудобной парте. Сон, словно быстрокрылый вестник, уносил его прочь от монотонного голоса учителя, в великие полисы Амфореуса — в сияющие мрамором центры мысли и силы. Там, в воображении Фаенона, знания не текли медленным ручьем, а бурлили океаном, предлагая нечто большее, чем те простые истины, которые он схватывал на лету, еще до того, как учитель успевал провозгласить тему дня.       ​Всё это, и жажда знаний, и дерзкие сны — служило единой цели: стать сильнее. Он грезил о дне, когда сможет выпустить из рук грубый деревянный меч, что ныне покоится в душистом сене старой телеги, скрытый от посторонних глаз. Фаенон жаждал сменить его на истинную сталь, клинок, достойный героя. Оружие, способное стать не символом власти, но несокрушимым щитом для родных полей Элизии и надёжным стражем для тех, кто был ему дорог превыше всех сокровищ мира.       Теперь великие полисы, казавшиеся прежде лишь призрачным маревом на горизонте, обрели плоть и камень. Бесконечный поток знаний, о котором он так неистово грезил, хлынул быстрым течением, смывая прежние границы. Сотни свитков и книг, чьи заглавия прежде были ему неведомы, теперь покорно открывали свои тайны под его взглядом. Но вместе с мудростью пришла и иная тяжесть: теплое, пахнущее солнцем дерево детского меча было вытеснено  беспощадным холодом истинной стали. ​      Годы скитаний по истерзанным землям Амфореуса стали его суровой школой, а год в рядах Охемской армии выковал из юноши воина, оставив на теле память в виде рваных шрамов, а на душе — печать, уже не первого, боевого крещения. Однако цена этого восхождения была непомерно высока. Судьба в лице проклятой стихии отобрала у него единственное место, где его настоящее имя еще звучало музыкой, а не эхом пророчества. Та маленькая деревня, вечно залитая жидким золотом, звонкие голоса родных и безмятежная тишина полей — всё это поглотила беспросветная тьма, превратив цветущий край в выжженную, безжизненную равнину, о которой никто не вспомнит и где под старым деревом, что с болью смотрит в сторону другого берега, покоится его забытое имя.       Теперь в холодных чертогах далеких полисов сон — его единственный проводник в утраченный рай. Прежние детские мечты разбились о нахлынувшую мглу, но на их пепле взросла суровая вера. Вера в то, что голос пророчества, подобно путеводной звезде, выведет его к очищающему пламени сквозь едкую сажу и копоть этого мира.       Сделав свой первый истинный шаг, Фаенон ступил на тропу Преследующих пламя, принимая бремя Спасителя. Он постиг дисциплину, таинства войны, суровость жизни, но одна крепость так и осталась неприступной — его собственное терпение. Как и в далеком детстве, в те часы, когда ожидание становится невыносимым, а мгновения растягиваются в вечность, он ищет спасенья в единственном убежище. Он вновь укрывается призрачным, истонченным самим временем покрывалом из грёз, где всё еще шумит пшеница и веет вольный ветер Элизии.       Ткань его видений, сотканная из солнечного света родины, внезапно натянулась и лопнула, не выдержав тяжести земного звука. — Фаенон? — это обращение, прозвучало подобно удару хрусталя о мрамор, заставив юношу болезненно столкнуться спиной с холодными камнями реальности. — Ты слышал, о чем я говорила всё это время?       Перед ним, воплощая собой само величие Охемы, стояла сияющая фигура. Её золотые одежды, казалось, были сотканы не из нитей, а из самих лучей чистого света, ниспадая тяжёлыми драгоценными складками. Слегка завитые золотые волосы полубогини едва касались плеч, обрамляя лицо сияющим ореолом, в котором застыло само время. Устремленный на него немигающий, словно затянутый дымкой вечности, взор Золотого Ткача пронзал насквозь. Казалось, эти невидящие глаза зрят сокровенные тайны его души и тени прошлого гораздо яснее, чем ему того хотелось бы.       Руки женщины, строго сложенные на груди, красноречиво безмолвствовали о её недовольстве. В каждом изгибе её фигуры читалось требование абсолютной ответственности и почтения к словам, что срывались с её божественных уст.       Оказавшись в капкане собственной невнимательности, Фаенон прибег к своему испытанному щиту. Чтобы укротить растущую бурю неловкости и смягчить суровость момента, он позволил добродушной улыбке тронуть уголки губ. Короткий, бархатный смешок, подобный рокоту далекого прилива, проложил путь его ответу, а ладонь, покорно прижатая к груди в традиционном жесте преданности, закрепила мирный договор. — Конечно, госпожа Аглая! — произнес он, стараясь придать голосу твердость воина. — Мой слух был открыт, я не упустил ни единого вашего слова.       Лишь несколько смен лунного лика миновало с того мига, как Фаенон, отринув пепел прошлого, присягнул на верность Преследующим пламя под руководством полубогини романтики. Еще совсем недавно он был лишь тенью человека, сокрушенным скитальцем, чьи стопы мерили мертвые земли Амфореуса. После того как Черное течение — этот ненасытный мрак, обращающий живое в искаженный кошмар — поглотило его дом, Фаенон блуждал во вселенской пустоте. В его сердце не осталось ни целей, ни желаний — лишь пепел былого.       Но пророчество Триббиос явилось ему не как милость, а как небесный якорь, брошенный в самую пучину его отчаяния. Фаенон никогда не искал роли Спасителя всего сущего — для него это великое звание не было даром богов. Оно стало суровым бременем, золотыми оковами долга, что приковали его к земле и не дали окончательно сгинуть в бездне безумия. Этот священный обет сумел превратить разрушительную ярость в созидательную энергию, направленную в верное русло.       Именно этот путь привел его в суровые охемские казармы — службу, ставшую необходимым условием, чтобы Аглая могла принять его под свое начало. Фаенону казалось, что солдатской дисциплины и тихих часов в городской библиотеке, ставшей для него истинным храмом мудрости, будет достаточно для исполнения предназначения. Он жадно впитывал знания, веря, что нашел свое место.       Однако воля Золотого Ткача была иной: разговор, ради которого она призвала его, предвещал скорое расставание с Охемой. Его путь лежал дальше — к тишине и тайнам Рощи Муз. — Вы уверены, госпожа, что мой исход из Охемы... действительно необходимая мера? — голос юноши прозвучал почтительно, но в нем проскользнула тень сомнения.       Он мягко увел глаза в сторону, не решаясь встретить прямой взор полубогини. Для Фаенона расставание с Охемой, с её строгим ритмом казарм и тишиной книжных залов, ощущалось как утрата долгожданной опоры. Охема была тем самым полотном, на котором он только начал вышивать свою новую жизнь, и уйти сейчас значило для него потерять темп в беге к цели, что жгла его изнутри. — В местной библиотеке собрано неисчерпаемое количество свитков, — добавил он, пытаясь найти логическое оправдание своему нежеланию уходить. — Дайте мне лишь краткий срок, и я освою любое из известных учений.       Аглая медленно сократила расстояние между ними. Её присутствие ощущалось как тяжесть золотого шитья — величественное и непоколебимое. Она не коснулась его руки в знак утешения; вместо этого её тонкие пальцы уверенным, почти ритуальным движением поправили выбившийся край его воротника, разглаживая невидимую складку на ткани. Этот жест был строже любого выговора — она требовала безупречности во всем: от мыслей до облика. — Твоё рвение похвально, Фаенон, и я не подвергаю сомнению остроту твоего разума, — её голос был чист и прохладен, словно горный хрусталь. — Но знание без огранки — лишь грубая нить. Любому камню нужно коснуться резца мастера, чтобы в его глубине зародилось истинное мерцание.       Она отступила на шаг, окинув его взыскательным взглядом Ткача, оценивающего незавершенный узор. — Сейчас ты подобен самородку, в который вливается поток небесного света. Ты жадно впитываешь его, полнишься им, но наружу выпускаешь лишь редкие, случайные блики. Весь основной свет ты хранишь под спудом своей необработанной мощи. В Роще Муз твой дух обретёт ту самую огранку. И тогда произойдет великое: даже самый скудный лучик, коснувшись твоей души, не исчезнет, а приломится и вырвется вовне ослепительным сиянием. Ты перестанешь быть сосудом и станешь источником.       Фаенон нахмурился, его внутренний хронометр протестующе отозвался на её слова. — Четыре года… — произнес он, и в этом коротком предложении слышалась вся его юношеская нетерпимость к промедлению. — Это слишком долгий срок.       Аглая взглянула на него с той невозмутимостью, с какой вековые горы взирают на порывы ветра. — Наш путь, Фаенон, не измеряется сменой сезонов. Он тянется сквозь столетия, которые сплетаются в тысячелетия великого труда. В этом бесконечном полотне времени несколько лет — лишь едва заметный, но нужный стежок.       Она вновь окинула взглядом его фигуру, и на мгновение в её строгих глазах мелькнуло подобие надежды. — К тому же, я рассчитываю на твой блестящий ум. Если ты приложишь ту же страсть, с которой сражался в рядах армии, ты завершишь свою работу в Роще Муз куда быстрее, чем предрекают скептики. Иди. И пусть твоё полотно будет безупречным.                                                                   

***

      Покинув сияющие чертоги чаши героев, Фаенон направился к своим покоям. Его шаги гулко отдавались от мраморных стен, пробуждая эхо в тишине коридоров, которые он так и не научился называть домом.       Дверь отворилась, впуская его в пространство, которое он едва успел обжить и, по правде говоря, не особо стремился. И всё же, когда взгляд его скользнул по строгим линиям комнаты, в груди шевельнулось нечто похожее на мимолетную тоску.       Это место было первым личным пределом, выделенным ему щедрой рукой Золотого Ткача. С тех пор как пепел родной деревни скрылся за горизонтом, Фаенон забыл, что значит иметь собственные стены. Годы скитаний приучили его спать там, где застанет ночь: на жесткой земле или под дырявыми навесами, а после  делить скудный уют казарм с десятками других воинов, чьи храп и тяжелое дыхание были единственной колыбельной.       В первые дни эта комната казалась ему не долгожданным оазисом свободы, а тесной золочёной клеткой. Оказавшись наедине с собой, он был вынужден лицом к лицу встретить собственные мысли — тех безмолвных и яростных призраков прошлого, от которых прежде спасала лишь усталость похода или шумные соседи. И вот, когда он наконец усмирил своих демонов и привык к тишине этих стен, судьба вновь требовала от него перемен.       Сбор вещей не сулил долгих трудов. Фаенон окинул взором помещение: кроме удобного ложа и лаконичной утвари, бывшей здесь изначально, его личного имущества едва набралось бы на одну ношу.       Он подошёл к столу. Там, в строгом порядке, покоились пергамент, чернильница и перья — инструменты его нового, еще непривычного ремесла познания. Рядом лежали несколько тяжелых свитков и книг, взятых из великой библиотеки и местных архивов; их следовало вернуть в хранилище, прежде чем оставить город. Одежды было немного — лишь те облачения, что соткала для него Аглая. Золотой Ткач лично конфисковала его старые, пропитанные дорожной пылью и потом лохмотья, сочтя их недостойными истинного героя. Фаенон же не протестовал; он расстался с прошлым гардеробом так же легко, как змея сбрасывает старую чешую, не видя в вещах иной ценности, кроме их прочности.       Все его нехитрое достояние заняло место в походной суме в считанные минуты. Комната вновь стала пустой и холодной, словно он никогда и не переступал её порога. Юноша присел на край ложа, чувствуя, как на плечи опускается знакомая тяжесть.       Ждать. Опять это изнурительное ожидание. Тот самый враг, которого не сразить сталью. И пока время за окнами замедляло свой бег, Фаенону оставалось лишь одно: вновь укрыться истонченным саваном своих грёз, ожидая прилива, который унесет его к новым берегам.

***

      Предначертанный срок неумолимо приближался: Фаенону надлежало явиться под сень Рощи Муз не позднее пятой квинты часа ясности грядущего дня. В бессонном бдении прошёл для него и час занавеса предшествующий столь важному событию; лишенный сна, он мерил шагами пустую комнату, пока не послышался первый вдох пробуждающейся Охемы. Как только тяжелые двери архива отворились, юноша уже стоял на пороге, прижимая к груди заимствованные рукописи — свой последний долг этому месту.       Там, среди бесконечных рядов стеллажей, его встретила та, кто стала для него безмолвным проводником в мир древних знаний. Юная хранительница архива, чья загадочная и кроткая улыбка каждый второй день служила ему утешением, ждала его и теперь. Прощание вышло неловким, тяжелым, словно воздух в зале внезапно сгустился, превратившись в еще одну утрату в бесконечной череде потерь, что преследовали его от самых родных полей. — Ха-ха! — его звонкий, почти серебряный смех вновь сослужил ему верную службу, став мягкой периной, призванной сгладить углы этого трудного разговора. — Не печалься, я вернусь быстрее, чем успеет осесть пыль на этих полках. Сомневаюсь, что мудрецы в Роще смогут открыть мне нечто большее, чем те сокровенные истины, что я почерпнул благодаря твоим советам.       Его улыбка была поистине лучезарной — она сияла столь ярко, что могла бы ослепить случайного прохожего. За этим сиянием, словно за непроницаемым щитом, Фаенон скрывал бушующую внутри бурю: первобытный страх перед неизвестностью и тихую панику человека, вновь покидающего знакомую гавань. И всё же эта искренность, пусть и рожденная из боли, подействовала на девушку успокаивающе, даря ей надежду, которой он сам едва обладал.       В последний раз окинув взором просторный зал, где в косых лучах яркого света плясали пылинки, Фаенон тяжело вздохнул. Улыбка всё еще играла на его губах, когда он направился к выходу. Уже на пороге он обернулся, глядя в пол-оборота на застывшую среди свитков фигуру, и мягко взмахнул рукой в прощальном жесте. — Прибереги для меня тот словарь, о котором мы толковали в прошлый раз, — бросил он через плечо, и его голос, запечатав в камнях Охемы негласное обещание вернуться, эхом отозвался в тишине уходящего часа.                                                              

***

      До крайнего срока, отмеченного в молчаливых свитках судьбы, оставалось еще немало времени, но опыт — этот суровый наставник, чьи уроки Фаенон оплатил сполна, шептал ему, что в путь нужно пускаться немедля. Он желал достичь Рощи до того, как завершится час врат, чтобы в звенящем безмолвии изучить новые пределы. Но истинная причина крылась глубже: он стремился избавить себя от невыносимой тяжести прощаний.       Ведь всякое прощание — это маленькая смерть, медленный яд, что заставляет сердце биться медленнее, привязывая воина к тому, что он обязан оставить. Уйти раньше — значит обмануть саму печаль, превратив расставание в стремительный шаг навстречу грядущему.       Дорога пролетела подобно мимолетному видению. Весь путь будущий Спаситель Амфореуса предавался раздумьям о предстоящем обучении. Перед его мысленным взором то и дело возникали призраки его прежней, упокоенной в небытие жизни: тихий деревенский класс, запах старых полузасохших чернил и вдумчивый, нежный голос учителя, что когда-то открывал ему первые тайны мира под шелест вечно зелёной листвы.       Роща Муз раскинулась совсем близко к Охеме, словно дитя, ищущее защиты у ног матери. Казалось, она вечно пребывает в благодатной тени священного города, укрытая от невзгод исполинскими ветвями Древа Познания. Его крона, необъятная и мудрая, служила надёжным щитом не только от палящего света, но и от посторонних взоров, способных осквернить тонкое, хрупкое искусство постижения истины.       Необычный, почти священный трепет разлился в груди Фаенона, когда его подошва коснулась первого камня Сотканной тропы. Согласно легендам, которые он еще недавно перелистывал в архивах, именно здесь Мнестия, когда-то томилась в ожидании встречи с Керкес. Юноша невольно улыбнулся этой мысли.       В этом союзе крылась глубокая истина: разум без искры чувств остается холодным чертежом, а страсть без узды логики — лишь разрушительным пожаром. Лишь там, где расчет встречается с вдохновением, рождается истинное величие, способное менять лик мира.       Идти по камням, помнившим шаги богов, было странно и ново. Внутри Фаенона росло едва уловимое, щекочущее чувство — не страх, но предвкушение, которое, к его собственному изумлению, расцветало в ясное и благое предчувствие. Роща принимала его, и в шелесте её листьев ему чудился зов новой судьбы.       Камни извилистой тропы, по которой ступал Фаенон, таили в себе удивительное, почти живое тепло. В этом кроился странный парадокс, достойный размышлений мудреца: залитая ослепительным сиянием Охема всегда казалась юноше пронзительно холодной, её величие было безупречно, но безжизненно. Здесь же, в глубокой тени раскидистых ветвей, сама земля дышала согревающим покоем. Казалось, отсутствие прямого света позволяло проявиться иному теплу — скрытому пульсу древнего мира, оберегающего своих учеников.       Дорожная сумка мерно билась о плечо златиуса, отсчитывая ритм его нового пути. Фаенон шел, сосредоточив взор на собственных шагах, словно сама ткань реальности могла истончиться, если он на мгновение утратит концентрацию. В этой сосредоточенности была и солдатская выучка, и затаенный страх странника: он боялся, что, перестав следить за дорогой, забудет, куда и зачем ведут его стопы.       Он поднял глаза лишь тогда, когда мощеная тропа, хранившая тепло божественных встреч, упёрлась в подножие первого строения. Перед ним, пронзая полумрак священной рощи, возвышалась лестница — невысокая, но исполненная того сокрушительного величия, что заставляет случайного путника склонить голову. Это был вход в Сад стремления к знаниям.       Аглая, чьи слова всегда ложились на душу тяжелым золотым шитьем, упоминала это место с особой, почти суровой торжественностью. Именно здесь, среди безмолвных камней, каждый дерзнувший взыскать истину начинал свое восхождение. То был не просто путь, но великое испытание духа — изнурительный подъем, в конце которого лишь те, чьи сердца не дрогнули, могли надеяться узреть ослепительное сияние Престола просвещения.       Каждая ступень этой лестницы казалась Фаенону не просто обтёсанным камнем, но вехой, отделяющей его прошлую жизнь от грядущего жребия. Он стоял на том самом пороге, где его разум, прежде метавшийся подобно стихийному лесному пожару, должен был застыть и превратиться в направленный, разящий луч. В этот миг тяжесть меча за спиной — верного спутника в кровавых сечах и долгих скитаниях внезапно показалась ему легче, чем гнетущая, незримая тяжесть грядущего познания.       Величественные колонны, подпиравшие своды этого преддверия, заявляли о себе властно и громогласно, хоть и не проронили ни звука. Испещренные глубокими трещинами времени и именами тех, кто проходил здесь в минувшие эпохи, они были безмолвными свидетелями несметного множества душ, искавших здесь защиты или мудрости. В их суровом изяществе, в каждой прожилке камня читалось предостережение: путь к истине тернист, и ноша знаний порой склоняет к земле сильнее, чем самый тяжелый доспех охемского гоплита.       Пройдя еще несколько шагов вглубь святилища, Фаенон замер в нерешительности. Перед ним, подобно корням векового древа, расходились две новые лестницы. Он переводил пытливый взор с одной на другую, пытаясь угадать в мертвенном холоде ступеней тайный знак или намек богов, но камни хранили свое высокомерное молчание.       В этот миг юноша впервые за всё время пути обернулся назад. Позади него лежала тишина, не нарушенная ни единым вздохом, ни единым шагом спутника. Ни одной живой души не встретилось ему под сенью бормочущих зарослей, где сам воздух, казалось, нашёптывал забытые заклинания. Лишь крохотные жужжальцы — призрачные, едва различимые обитатели этого места — мирно дремали на узловатых корнях и щербатых стенах, охраняя покой Рощи от суеты внешнего мира.       Фаенон глубоко вдохнул густой, влажный воздух, насквозь пропитанный терпким ароматом пробуждающихся трав и древней пыли, что дремала в складках камня. Медленный выдох сорвался с его губ, растворяясь в безмолвии. Видимо, его нетерпение — тот самый старый, неукротимый враг, что когда-то гнал его в спину за обжигающим хлебом, — вновь одержало верх, заставив его явиться к порогу мудрости задолго до назначенного срока.       Решив более не искушать судьбу раздумьями и положиться на чутье воина, привыкшего выбирать путь в пылу сражения, он занёс ногу над первой ступенью левой лестницы. Но стоило подошве его сапога едва коснуться холодного мрамора, как мертвенную тишину Сада внезапно пронзил голос — звонкий, почти детский, он рассыпался среди колонн мириадами стеклянных колокольчиков, пробуждая спящее эхо: — Господин, стойте! Заклинаю вас, погодите же!       На верху противоположной лестницы, в тени величественных арок, где свет и тьма сплетались в причудливый узор, возникла хрупкая фигурка. Её появление казалось здесь столь же естественным и неизбежным, как цветение первых бутонов в благословенный месяц культивации, когда жизнь пробивается сквозь самую твердую почву.       Это была девочка, чей облик нес в себе искру юности, столь редкую в этих застывших чертогах. Её розовые волосы, стянутые в два задорных хвостика, пружинили и плясали в такт каждому поспешному, почти летящему шагу. Подол её платья, едва достигавший колен, трепетал за спиной, словно сорванный лепесток редкого цветка, подхваченный внезапным порывом ветра. К самой груди, словно величайшую святыню, она крепко прижимала свиток пергамента, хранящий в себе имена тех, кому суждено было войти в историю. — Простите... — она замерла подле него, и её голос защебетал, подобно лесной птице, приветствующей первый луч солнца. В этом стремительном говоре не было ни тени усталости, лишь чистая, бьющая через край энергия юности. — Обычно даже те, кто с нетерпением ищет мудрости, не переступают порог Сада до того, как диск ознаменует наступление Часа Ясности. Но я решила явиться раньше, чтобы помочь наставникам встретить новых студентов...       Её взор, ясный и пытливый, тут же нырнул в пучину записей. Тонкий пальчик быстро, словно солнечный зайчик, заскользил по строкам пергамента, выискивая среди множества судеб нужное имя. — Меня зовут Гиацинтия, — представилась она, и в этом простом признании сияла такая чистота и искренность, какая встречается лишь у тех, кто исполнен оптимизмом, даже познав горечи мира. — Я помощница одного из профессоров, и стану вашим проводником на сегодняшний день: помогу освоиться, укажу путь к кельям и расскажу о порядках нашего обучения. А вы...       Сдержать улыбку было свыше его сил. Глядя на это лучезарное создание, Фаенон невольно поймал себя на мысли, что именно её внутреннее тепло, а не сила титанов, согревало камни Сотканной тропы, по которым он только что шел. В ней не было ни капли той суровой, закованной в броню строгости, к которой он привык в Охеме — лишь живой, неподдельный свет.       На мгновение прикрыв глаза и по-военному уверенно уперев свободную руку в бок, он мягко отвлёк её от изучения бесконечных списков, возвращая к реальности. — Фаенон из Элизии Эйдес.       Это имя, рождённое среди золотых полей и соленого шёпота моря, ныне забытых миром, прозвучало под небосводом подобно первому удару колокола. Имя, которому суждено было стать не просто строкой в свитке, но началом новой, великой легенды о Спасителе.