До рассвета осталось...

      Тишина бормочущих зарослей не была мертвым безмолвием, она дышала шепотом листвы познаний и едва уловимым гулом древних чар, охраняющих покой этого места. Здесь время текло иначе — не рваными толчками человеческой суеты, а мерными, глубокими циклами, подобными дыханию спящего титана. Когда имя Фаенона из Элизии Эйдес прозвучало под сводами Сада, оно не растаяло в воздухе, а словно вплелось в саму ткань реальности, заставив тени на мгновение замереть. Для воина, чей путь был отмечен пеплом и сталью, этот порог стал гранью между тем, кем он был, и тем, кем ему суждено стать согласно зову пророчества.       Ощущение нового начала было почти осязаемым — оно щекотало кожу прохладой утреннего тумана и тяготило плечи невидимым бременем ответственности, которое он всё еще не решался признать своим.       ​В этом святилище мысли, где каждый камень помнил шаги великих мудрецов прошлого, Фаенон чувствовал себя инородным телом — клинком, брошенным в чашу с прозрачной водой. Но именно здесь, на стыке его боевого прошлого и туманного будущего Спасителя, его встретил живой огонек, чья непосредственность была способна растопить даже самый суровый лед предначертанного.       Девушка стремительно оторвала взор от пергамента и окинула его внимательным, изучающим взглядом — от сияющих белизной волос, в которых, казалось, запутались нити чистого света, до самых носков его дорожных сапог, чья начищенная кожа хранила в себе отблески охемского порядка. В её глазах, прозрачных и ясных, отразилось искреннее, почти детское недоумение. ​— Ах, так вы — тот самый, за кого поручилась госпожа Аглая, — она завела руки за спину и, подобно любопытному лесному зверьку, оббежала вокруг него, заставив подол платья всколыхнуть неподвижный воздух Рощи, и вновь замерла прямо перед ним. — Признаться, в моих видениях Спаситель из пророчества виделся человеком куда более суровым, чье лицо изрезано тенями великих битв.       ​Слова её, проникнутые бесхитростной честностью, ударили в самую суть его тайных терзаний. В этот миг Фаенону почудилось, что незримая ноша, покоившаяся на его плечах, внезапно обрела истинный вес, становясь почти невыносимой. Он и сам в тишине своих помыслов не раз содрогался от мысли, что его дух, еще помнящий тепло родного очага, едва ли пригоден для столь великого и страшного жребия. Воздух со свистом покинул его грудь, а губы тронула неловкая, зыбкая улыбка — тот самый щит, которым он привык прикрывать нарастающий внутри дискомфорт. ​      Сама же Гиацина, словно почувствовав ту мимолетную тень, что пробежала по его лицу, предпочла не бередить рану. С чуткостью, присущей лишь избранным, она поспешила исправить ситуацию, окутывая его своей мягкой заботой. ​— Впрочем, — добавила она, и голос её зазвучал нежнее, — глядя на меня, тоже вряд ли можно прочесть, что мне уготована божественная участь в узоре грядущего.       ​Её теплая улыбка, словно мягкое покрывало, укрыла горечь прежних слов, возвращая их обоих к делам земным и осязаемым. Она вновь окинула взглядом пустое пространство вокруг Фаенона, и в её глазах мелькнул вопрос. ​— А ваши вещи... — она замялась, переводя взор на его плечо. — Неужели они еще не прибыли?       Вопрос Гиацины, прозвучавший столь же искренне и непосредственно, не застал Фаенона врасплох. Напротив, он отозвался в его душе привычной, горьковатой иронией — тем самым защитным покровом, который воины Охемы надевают прежде доспехов.       Юноша коротким, выверенным движением поправил ремень своей единственной сумки; она мерно покоилась на его плече, почти невесомая по сравнению с тяжестью меча, что замер в ожидании за его спиной. ​— Поверь, — произнес он, и в его голосе, обычно твердом, прозвучали мягкие, бархатные нотки, напоминающие шелест листвы. — Если тот, кому суждено нести на плечах груз чужих надежд, начнет обременять себя еще и караванами излишеств, у него просто не останется сил для бега. Всё мое достояние — это я сам, мой долг и то, что я могу унести, не сбивая дыхания.       ​Гиацина на мгновение замерла, широко распахнув глаза, в которых отразилось немое восхищение пополам с удивлением. Затем её звонкий смех вновь наполнил пространство Сада, подобно ручью, что с весёлым напором пробивается сквозь остатки треснувшего льда. ​— О, господин Фаенон! — воскликнула она, и в её очах весело сверкнули искры божественного любопытства. — Ваша философия аскетизма пришлась бы по вкусу некоторым почтенным мастерам из нашего круга. Они ценят, когда дух не стеснен тяжестью материи. ​      Она ловким, почти незаметным движением свернула свой длинный список в тугой тубус и решительно зажала его под мышкой, словно маршальский жезл. ​— Что ж, раз ваш «караван» уже здесь, нам незачем ждать прилива или благосклонности звезд. Позвольте мне стать проводником в ваши покои. Мы можем неспешно прогуляться — Роща в этот час особенно прекрасна.       ​Фаенон склонил голову в знак благодарности, признательный девушке за понимание его молчаливой нужды в простоте. Привычным жестом воина, инстинктивно выбирающего кратчайший путь к цели, он вновь развернулся к подъему левой лестницы. Её ступени, уходящие во влажную прохладу, манили его своей таинственной, почти благогавейной тенью. Однако едва он успел сделать первый шаг, как почувствовал, что Гиацина мягко, но непоколебимо преградила ему путь. ​— Ох, не в ту сторону! — она покачала головой, и её розовые хвостики забавно качнулись, вторя её живому ритму. — Та дорога ведет к порогу Библиотеки Дружбы. Это священное место, где мудрость не томится в пыльном безмолвии, а рождается в пламени бесед и искусных споров. Но жилые чертоги, где вас ждет заслуженный отдых, находятся совсем в иной стороне.       ​Она указала изящной ручкой на лестницу справа — ту самую, по которой спустилась сама. Казалось, она вела в более уединенную, сокровенную часть Сада, надежно скрытую от мира густой завесой цветущих лиан и шепотом листвы. ​Фаенон на мгновение замер, пораженный собственной оплошностью, а затем расхохотался — искренне, глубоко и тепло. С этим смехом последнее напряжение, сковывавшее его плечи, окончательно истаяло. ​— Прости, Гиацинтия, — отшутился он, покорно следуя за своим маленьким, но мудрым проводником. — Видимо, таков мой рок: где бы я ни оказался под небом Амфореуса, мой путь неизменно искривляется в сторону книжных полок. Даже если я ищу ложе для сна, мой нос первым делом чует сладостный запах старого пергамента и чернил.       Местная тень действительно обладала странным, почти магическим расслабляющим свойством. Каждое новое святилище, каждый укромный уголок Рощи, о котором благоговейно шептал тихий голос Гиацинтии, не просто открывались взору — они обволакивали путника. Девушка говорила вполголоса, словно боялась неосторожным словом спугнуть застывшую в воздухе дымку тишины, что веками копилась под сенью Великого Древа. Пространство вокруг Фаенона будто жило собственной жизнью: оно то пыталось впитать его в себя, растворяя в безмолвии, то окутывало мягким покровом ложного, вкрадчивого спокойствия. ​Но вопреки этому ощущению безмятежности, Фаенон шел настороженно, как чужак на вражеской территории. Странное предчувствие, острое, как грань его клинка, не давало покоя ни в Сумеречном дворике, где сами камни источали аромат исцеляющих трав и обещали покой израненной душе, ни на извилистых тропах выше.       Когда они поднялись по извилистой, мощной ветви древа — туда, где среди узловатой коры расположились личные кабинеты наставников, алхимические лаборатории и безмолвные архивы, — тревога лишь усилилась. Всё вокруг, от шепота листьев до прохлады камня, безмолвно кричало о том, что это спокойствие — лишь мираж, хрупкая завеса, скрывающая грядущие испытания.       ​Стопы несли будущих героев всё дальше вглубь Рощи. К тому моменту, как, миновав множество хитросплетений дорог, они вновь оказались у порога Библиотеки Дружбы, Фаенон уже нес в себе тяжелый груз новых знаний.       Гиацинтия подробно поведала ему и о суровых графиках занятий, и об иерархии ступеней просветления. Эта информация с каждым словом заставляла золотую кровь златиуса закипать в жилах всё сильнее, пробуждая в нем протест против долгого затворничества. Однако он мастерски владел собой: стиснутые до боли зубы были скрыты за маской вежливой заинтересованности и легкой, едва заметной улыбкой. ​      Как и предрекала Аглая, путь познания должен был затянуться на долгие четыре года — срок, кажущийся вечностью для того, чья жизнь должна измеряться лишь мгновениями схваток. И всё же в этом мрачном прогнозе теплилась искра надежды: если небеса будут благосклонны, а его разум проявит должную остроту, этот срок можно было сократить до трех лет. Мысль о том, что обучение может продлиться на неопределенное время, Фаенон отбросил сразу, словно ядовитый пепел Черного течения; он не привык допускать возможность неудачи.       ​Распорядок был неумолим и строг. Занятия начинались с третьей квинты часа Врат, когда мир еще только готовился к пробуждению, и завершались лишь на пятой квинте часа Ясности. Шесть дней в неделю были отданы служению истине: пять из них — для интенсивного штурма высот мудрости, и лишь шестой день, посвященный гармонии и созерцанию, давал краткую передышку духу. Седьмой же – отдых.       ​Единственным шансом на скорую свободу был Агон — великое и обязательное испытание в конце каждого года. Успех в этом священном состязании умов давал право самому отсекать лишнее. При достижении высшей отметки — статуса «Просветленного» — ученик мог по своей воле отказаться от двух тягостных дисциплин. Однако статус «Слушателя» лишал его этой привилегии, отдавая право выбора в руки строгих профессоров. О низшей же ступени — оценке «Тень», позорном клейме тех, кто не сумел преодолеть порог и канул в безвестность, — Фаенон даже не помышлял. Для него, на чьих плечах лежал груз спасения мира, пасть столь низко означало признать свое окончательное поражение. Он вытеснил эту мысль за пределы сознания, устремив взор вперед.       ​Помимо великого Агона, венчающего каждый годовой круг, Фаенону предстояло ежемесячно вступать в Малые состязания — ристалища мысли, которые служили не столько суровым судом, сколько блестящей возможностью проявить остроту своего разума и вписать свое имя в скрижали местной репутации. Это были ступени, по которым ученик мог подниматься к свету, не дожидаясь исхода года.       ​Поглощенный этими расчетами, Фаенон не сразу осознал, что тишина вокруг него вновь наполнилась щебетом его спутницы. Лишь когда голос Гиацинтии прозвучал настойчивее, он вынырнул из глубин своих раздумий. ​— Надеюсь, вы запечатлели в памяти пройденный путь, — в её словах слышалась мягкая, но твердая забота. — Разумеется, вы вольны являться сюда и через Сад, как шли до этого, но от жилых келий и кабинетов наставников дорога сюда значительно короче и проще. В Роще время ценится не меньше, чем само знание.       ​Фаенон обвел тягучим взором величественные своды библиотеки. То, что еще недавно вызывало в нем трепет первооткрывателя, теперь, под давлением жестких рамок устава, казалось лишь очередным полем боя. Он обернулся к девушке и коротко кивнул, подтверждая, что урок навигации усвоен, но мысли его уже стремились дальше, к самой сути его нового статуса. ​— Значит, в данный момент я — лишь Эфеб? — вздох, тяжелый и горький, сорвался с его губ. ​      В этом вопросе не было кичливости или уязвленного самолюбия, а лишь глухое недовольство воина, вынужденного вновь надевать одежды новобранца. Для него, прошедшего сквозь пыл и пламя, каждая секунда на низшей ступени казалась неоправданной тратой жизни, которую он поклялся посвятить спасению Амфореуса.       ​Гиацинтия, чья проницательность явно превосходила её юный облик, мгновенно уловила причину этой тени на лице будущего Спасителя. Она задумчиво устремила взгляд ввысь, туда, где в кроне Великого Древа играли блики света, и, по-детски перекатываясь с пятки на носок, произнесла: ​— Что ж, звание Аколита даруется каждому, кто смиренно пройдет два года обучения без нареканий… — она на мгновение замолчала, и её взгляд, внезапно ставший серьезным, переметнулся на лицо златиуса. — Но, если мое скромное суждение, рожденное из строк письма самой госпожи Аглаи, не лжет… с вашими дарованиями и тем пламенем, что горит в вашем взоре, вы вполне способны достичь звания Философа за тот же срок.

***

      Как и предрекала Гиацина, путь от безмолвных книжных сводов до личных чертогов оказался недолог — Роща, будто умела сокращать расстояния для тех, чья цель была ясна. По словам девушки, за следующим поворотом, укрытым кружевной тенью ветвей, их уже ждали двери общежития. Однако стоило им миновать изгиб коридора, как пространство перед ними перестало быть пустым: на пути героев возникло живое и величественное препятствие.       ​Женщина средних лет плавно и размеренно мерила шагами длину галереи. В каждом её движении сквозила странная, почти литургическая грация, а на лице сияла мягкая, отрешенная улыбка — казалось, сам процесс созерцания этих стен приносил ей неописуемое, ведомое лишь посвященным удовольствие. Каштановые волосы густым водопадом стекали по её плечам, теряясь в богатых складках дорогих одеяний, чей блеск выдавал в ней особу высокого сана.       ​Оба свидетеля сего шествия — и юная проводница, и будущий Спаситель — невольно замерли, пораженные внезапностью встречи. ​— Профессор Сокриппа? — голос Гиацинтии дрогнул от искреннего изумления, в котором сквозила крупица благоговейного страха. Она сделала робкий шаг навстречу, инстинктивно приложив руку к груди в жесте глубочайшего почтения. — Не ожидала встретить вас в этих чертогах в столь ранний час...       ​Однако взор профессора остался холоден к приветствию подопечной. Её глаза, полные затаенной мудрости и остроты, скользнули мимо девушки, мгновенно и бесповоротно зафиксировавшись на лице Фаенона. В этом взгляде не было любопытства — лишь ледяное узнавание и оценка, подобающая мастеру, узревшему необработанный, но многообещающий клинок.       ​Не отрывая глаз от златиуса, словно стремясь прочесть узоры его судьбы прямо на коже, Сокриппа обратилась к маленькой помощнице, но голос её предназначался лишь одному человеку в этом коридоре. — До меня дошли вести, что сень нашей скромной обители почтил своим присутствием сам будущий преемник Аглаи, — произнесла женщина, сокращая дистанцию до пределов, которые диктовало строгое приличие.       ​Она подошла ближе, и Фаенон почувствовал, как воздух вокруг неё сгустился. В её взоре, глубоком и пронзительном, мешались холодная оценка опытного мастера и едва уловимый трепет перед лицом судьбы. Её присутствие не приносило желанного успокоения; напротив, юноше показалось, будто невидимые руки возлагают на его плечи тяжелые камни один за другим, пока их не набралось с дюжину. А слова профессора лишь продолжали множить эту непосильную ношу. ​— Значит, Дитя Кефала... — её голос звучал негромко, но веско, словно удары молота по наковальне. — Я надеюсь, ты в полной мере осознаешь меру своей ответственности. Тебе предстоит трудиться усерднее любого другого ученика в этих стенах. На тебя обращены взоры богов, на тебя надеются, в тебя верят... и от тебя ждут свершений, соразмерных твоему жребию. ​      Гиацинтия, чутко уловив нарастающее напряжение, которое готово было сомкнуться на горле Фаенона ледяными тисками тревоги, поспешила вмешаться. Она мягко коснулась взглядом юноши, вытягивая его из бездны нахлынувших дум. ​— Профессор Сокриппа — знаток искусства и живой пример для всех, кто идет путем созерцания,— голос Гиацинты зазвучал легко, но в нем проскользнуло едва заметное предупреждение. Она сделала шаг вперед, незримо предлагая златиусу свою поддержку в этом безмолвном поединке воль. — Никто во всем Амфореусе не ощущает мир столь же чутко. А это... ​— Фаенон из Элизии Эйдес! — внезапно громко прервал он собственное затянувшееся молчание. Его голос прозвучал неожиданно твердо под сводами коридора. Сделав непроизвольный шаг назад, он приложил ладонь к груди, пытаясь унять сердце, которое билось в ребра, словно пойманная птица. ​— Фае...нон... Поистине, интересное имя, — промолвила профессор почти полушепотом, пробуя звуки на вкус. Она вновь окинула будущего героя неспешным взглядом с головы до пят и сделала еще один шаг к нему, вторгаясь в его личное пространство. — Я обязательно запечатлею его в своей памяти. Надеюсь, юноша, что мои лекции покажутся тебе не просто познавательными, но и смогут раскрыть суть твоей души. ​      Фаенон всем существом желал бы отступить еще дальше, но спиной он уже почти чувствовал холодный, безучастный камень стены. Оказавшись в ловушке, он прибег к проверенно тактике: коротко хихикнув, он растянул губы в широкой, обезоруживающей улыбке. ​— Уверен, что так оно и будет, профессор, — ответил он, стараясь вернуть себе самообладание. — Я вверяю свой разум в ваши руки в надежде, что в день моего исхода багаж обретенных здесь знаний окажется тяжелее моего меча. ​      Сокриппа еще мгновение искала что-то в ясных голубых глазах златиуса, словно пытаясь разглядеть в них отблеск грядущего пламени. Наконец, она одобрительно кивнула и, плавно огибая застывшие фигуры, направилась прочь по коридору. Её дорогие одежды шелестели по камням, подобно уходящему приливу. ​— Его покои подготовлены. Проводи его. — бросила она напоследок через плечо, обращаясь к Гиацине. — И да направит ваши мысли Керкес в сей чудный месяц Врат.       ​Еще долго те, чьи имена со временем должны были превратиться в легенды, неподвижно смотрели ей вслед, пока величественная фигура женщины не растворилась окончательно за далеким поворотом, оставив после себя лишь терпкий аромат ладана и тяжелое эхо своих слов. — Будто я и без её велений не ведаю что следует делать...       ​Этот тихий, едва различимый шепот Гиацинтии заставил Фаенона вновь обратить взор на свою спутницу. Он и помыслить не мог, что в этой светлой душе, подобной первому лучу ясности, может зародиться даже тень недовольства или искра строптивости перед лицом наставников. Но стоило ему разомкнуть уста, чтобы расспросить о таинственной профессоре Сокриппе, как девушка, мгновенно облачившись в привычную маску безмятежности, стремительно зашагала к нужной двери. Фаенону оставалось лишь безмолвно проглотить готовые сорваться вопросы и последовать за ней, чувствуя, как тяжесть пророчества вновь смыкается вокруг него. ​      Миновав лишь несколько пролетов, где свет спорил с причудливыми тенями, отбрасываемыми ветвями Древа Познаний, Гиацинтия резко остановилась. Её рука указала на массивную преграду, отделявшую воина от нового этапа его бытия. Где-то в сокровенных глубинах своего сердца Фаенон всё еще питал слабую надежду: он грезил увидеть за этим порогом по меньшей мере десяток лож и услышать гомон будущих соратников — тех, кто своим живым присутствием не позволил бы ему вновь утонуть в омуте собственных горьких раздумий. ​      Однако, когда девушка толкнула тяжелую створку, Фаенона обдало дыханием безупречной пустоты. Комната была просторна и полна того холодного достоинства, что сопутствует великим свершениям. Удобное ложе, несколько шкафов, чья древесина еще хранила терпкий аромат лесов Амфореуса, и удивительно широкий письменный стол, словно предназначенный для начертания судеб целых народов. Стены же были уставлены множеством полок — нагих и жаждущих принять в себя груз священных свитков и прочей учебной утвари.       ​Сделав шаг через порог, Фаенон бережно опустил свою единственную сумку на пол. Вновь окинув взглядом этот чертог безмолвия, он задержал взор на своих скудных пожитках. Короткий, ироничный смешок невольно вырвался из его груди: он подумал, что даже если бы ему было даровано десять лет беспрерывного учения, он едва ли сумел бы заполнить и половину того пространства, что ныне было предоставлено его воле. ​— Твои труды начнутся через два дня, как я уже говорила, — произнесла Гиацинтия, и её голос в пустой комнате обрел новую, почти торжественную глубину. — Посему у тебя есть время, дабы обрести покой и свыкнуться с этими стенами. Чуть позже я доставлю расписание, составленное для тебя советом, и ты сможешь вписать в него строки дополнительных дисциплин, если сам того пожелаешь.       ​С этими словами его единственная связь с живым миром Рощи оборвалась. Девушка скрылась за масивной дверью, не дожидаясь ни слов благодарности, ни очередного вопроса. Звук её удаляющихся шагов еще долго разносился эхом по коридору, постепенно тая в безбрежной тишине, словно они отмеряли замедляющийся, мерный пульс его собственной судьбы в этом храме знаний.

***

Άναξα       Самопожертвование и самоотверженность — два столпа, на которых зиждется облик истинно верующего, в Анаксагоре обрели иное, почти пугающее воплощение. Если бы праведность измерялась лишь готовностью безропотно взойти на жертвеный алтарь, Анакса стал бы величайшим из святых, достойным самой десницы бессмертных богов. Однако в его груди не было места для смиренного упования или коленопреклоненного восторга; благоговение же он испытывал лишь перед беспристрастным ликом истины, отвергая расплывчатые сказания и пышные ритуалы. Там, где иные трепетали бы от осознания своей недостойности принять божественную суть, молодой алхимик отсекал её своим взором, словно нечто излишнее и даже мешающее холодному свету познания. ​      Тот нудный, тягучий шепот пророчества, что возвещал о его жребии, не лег на его плечи непосильной ношей и не вызвал в нем того священного трепета, коего жаждали все ведущие мира. Напротив, эти слова лишь побудили его с еще большим неистовством искать ответы в собственной золотой крови — той самой священной субстанции, что считалась естеством избранных, но для него оставалась лишь сложнейшей загадкой природы. Он жаждал понять саму её суть, дабы окончательно избавить себя от бесконечных, утомительных увещеваний той, что приняла на себя сияющее бремя божественности Мнестии.       ​В своей погоне за доказательствами Анакса никогда не ведал жалости к собственной плоти. В тишине своих лабораторий он пускал кровь, позволяя ей течь сияющими, драгоценными реками; он вводил под бледную, почти прозрачную кожу немыслимое количество реактивов, доводя свой дух до иссушающих лихорадок, а тело — до предельного истощения. Он был готов на любую муку, лишь бы сокрушить веру ярых фанатиков и доказать: божественность — это лишь искусственная иерархия, выдуманная в сумерках разума. Перед взором истины всё сущее имеет единый исток и равный вес. ​      Он смотрел на окружающих не как пастырь на паству, а как целитель на пораженных недугом безумия, в ответ получая лишь презрительные взгляды и шепот за спиной. Но его цель оставалась неколебимой: он желал запечатлеть свои открытия в великом гримуаре, который обрек бы мир на вечные муки осознания. Анакса стремился доказать, что и великие титаны, и простые смертные — лишь существа, стоящие на разных страницах одного и того же бестиария, немногим дальше причудливых химер или величественных геозавров.       ​Он мечтал, чтобы грядущие поколения, листая эти страницы в тишине бормочущих зарослей, узнавали подлинную суть бытия задолго до того, как та вновь рассыплется в прах под натиском слепых почитателей. Ныне же Золотой Ткач вновь пыталась вплести его волю в узор того долга, который в её глазах почитался венцом земного служения. Она желала, чтобы он стал наставником для юного дитя пророчества, дабы тот впитал нужные знания и устремил свой разум в русло, предначертанное свыше.       Для Анаксагора сама эта просьба звучала не просто как издевка, но как абсурд в его чистейшем, первозданном виде. Он полагал, что Аглая, при всей её божественной прозорливости, должна была ведать: первый урок, который он преподаст подопечному, станет гимном сомнению. Ибо, по убеждению Анаксы, истинная ересь заключалась в слепом следовании священным строкам, а не в мудром отречении от ложной святости.       ​Однако Анаксагору не дали возможности отринуть этот жребий — право взращивать юного златиуса, предназначенного, словно агнец, на убой великому пророчеству. Совет Рощи принял чаяния полубогини с подобострастием, видя в них очередной небесный дар и ни на миг не удосужившись вопросить мнение того, кто в их кругу давно прослыл изгоем. Решение было закреплено печатями и единогласным шепотом: свитки расписания уже были начертаны, а келья для новоприбывшего — подготовлена в строгом безмолвии.       ​Воодушевление, сиявшее на лицах его коллег, жгло Анаксагора сильнее любого реагента. И всё же, борясь с глухим нежеланием прогибаться под волю Аглаи, им было приятно решение. Он станет тем, кто первым коснется разума будущего Спасителя. Анакса вложит в его голову суровые, золотые истины логики прежде, чем это сборище безумных фанатиков успеет омрачить его взор благовониями и сказками о божественном милосердии. В глубине своей израненной души он лишь уповал на то, что у нового ученика достанет крупиц истинного разума, чтобы осознать ценность его учений.       Колба, наполненная вязкой жидкостью цвета созревшей пшеницы, покачнулась и с тихим звоном опрокинулась, когда массивная створка лаборатории с гулом отворилась, впуская вихрь беспокойства. Золотистая влага растеклась по столу причудливым, зловещим узором, пожирая сухие строчки формул, словно сама судьба решила переписать историю.       ​Анаксу всегда поражало, откуда в столь хрупком, почти эфемерном создании таится такая неукротимая мощь и сокрушительная энергия. Погруженный в чертоги собственных раздумий, он не уловил стремительного топота ног — звука, который мог бы дать ему те краткие мгновения, необходимые, чтобы скрыть от взора своей сердобольной ученицы кровавые улики. Теперь же эти следы неизбежно должны были послужить искрой для очередного костра речей о священной ценности жизни и бренности плоти.       ​Гиацинтия стремительно перешагнула порог, и тяжелая дверь за её спиной захлопнулась с грохотом, подобным удару щита. Её блестящие очи, полные живого огня, в мгновение ока обшарили сумрачное помещение в поисках нерадивого профессора. Взгляд её споткнулся о пергамент, где чернильная чернота плавно и тягуче перемешивалась с разливающимся золотым сиянием пролитого ихора. ​— Вы опять принялись за старое? — её шаги, по-девичьи мягкие, но исполненные суровой решимости, быстро сократили дистанцию. — Профессор Медея неминуемо заподозрит неладное, когда в очередной раз обнаружит брешь в своих запасах крововосполняющих эликсиров.       ​Прежде чем тонкие пальцы Гиацинтии успели коснуться его предплечья, дабы обнажить израненную плоть для осмотра, Анакса с непоколебимым хладнокровием опустил тонкую ткань рукава, скрыв изувеченную руку под тяжелой древесиной стола, словно пряча постыдную тайну под сенью забвения. ​— В лекарственных дарах нет нужды, Гиацинтия. Я искренне признателен тебе за твое неусыпное бдение, но сей эксперимент затребовал лишь малую долю моей крови, — он окинул безучастным взором безнадежно испорченные формулы и добавил с оттенком сухой горечи: — Ту самую долю, которую мне, судя по всему, придется принести в жертву повторно...       ​Юная помощница с шумом вобрала в легкие воздух, расправляя плечи. Она уже была готова обрушить на него лекцию, по своей длительности и пафосу не уступающую великим Агонам самого Анаксагора. Но он, предвосхищая это чудное, но утомительное воспевание важности телесного здравия, заговорил сам, и голос его звучал подобно шелесту древних свитков. — Он уже в Роще? — голос профессора прозвучал глухо, а взор его, лишенный тепла, вновь обратился к изучению испорченных свитков. В этом вопросе не было ни капли живого интереса; казалось, судьба юноши занимала Анаксагора куда меньше, чем причудливые пятна золотистого свечения на пергаменте.       ​Гиацинта тяжело выдохнула, стараясь отвести взгляд от этой тягостной картины. Она устремила взор в окно, откуда открывался величественный пейзаж: там, внизу, среди хитросплетений троп, она совсем недавно встретила Фаенона.       ​— Да, господин Фаенон уже оставлен мною для отдыха. Я сделала всё, что вы велели, но... — она замялась, и воздух в лаборатории, казалось, стал холоднее. ​      Тот единственный глаз Анаксагора, что не был сокрыт темной повязкой, мгновенно впился в подопечную. В этом взоре застыл немой, пронзительный вопрос, и девушка поспешила оправдаться, прежде чем тишина станет карающей. ​— Так случилось, что профессор Сокриппа преградила нам путь значительно раньше, чем мы могли предвидеть, — руки Гиацины виновато сцепились за спиной, а взгляд её покорно устремился в холодный каменный пол.       ​Подперев щеку здоровой рукой, Анакса погрузился в недолгие, но мрачные раздумья. Его лицо по-прежнему оставалось маской безучастия, и лишь тонкая складка у губ выдавала брезгливость к женщине, что вновь, пусть и невольно, посмела нарушить чистоту его замыслов. ​      Днем ранее Анаксагор собственноручно вписал свое имя в расписание юного Спасителя. Он желал, чтобы первые акроамы — те священные часы, когда разум ученика подобен чистому воску, — принадлежали лишь ему.       ​В этом крылась его глубокая, почти сакральная стратегия: закон первого рассвета. Подобно тому как птенец, едва покинув скорлупу, признает своим родителем первого, кого узрит его взор, так и разум неофита запечатлевает образ первого наставника как единственно верный ориентир. Анакса жаждал первым вложить в голову птенца зерно холодного разума, прежде чем оно будет отравлено сорняками слепой веры. ​      Обычно ученики перед началом великого цикла проводят дни в тишине келий или меланхолии садов, и лишь редкие из них решаются тревожить покой библиотек. Наставники же и вовсе не выказывают своего присутствия до первого удара учебного колокола, предпочитая уединение. Анакса рассчитывал, что за эти два дня Фаенон не встретит ни единой души, способной осквернить его девственное неведение. ​— Поспешу вас успокоить, профессор, — робко прервала его мысли Гиацинта. — Их беседа едва ли продлилась четверть квинты. Лишь пустые любезности и самое нейтральное наставление.       ​Анакса кивнул, но если его что-то и тревожило, то даже не мимолетная встреча птенца со стервятником. Он слишком хорошо знал эту женщину: она никогда не покидает своих покоев без умысла. Если она выискивала встречи со Златиусом столь рано, значит, её сети уже расставлены. ​— Благодарю за помощь, Гиацинтия. Теперь ступай и предайся отдыху перед тем, как годовой круг придет в движение, — в его голосе проскользнула неприкрытая, почти отеческая забота, а рука мягко указала на выход.       Девушка еще раз бросила взгляд на разоренный стол и на застывшую фигуру профессора. Поджав губы, она сделала несколько шагов к дверям, но уже на пороге остановилась и бросила через плечо: ​— Прошу вас о том же, профессор Анакса.       ​Только когда тяжелая дверь со стоном закрылась, а эхо её шагов окончательно растворилось в бесконечных коридорах, он произнес в пустоту лаборатории, обращаясь к теням: ​— Вообще-то... Анаксагор.

***

      Покинув удушливое марево собственной лаборатории, Анаксагор принялся мерить шагами, казалось, все пределы Рощи. В этом мерном движении не было нужды, лишь яростное желание укротить бушующий вихрь собственных мыслей и в последний раз испить до дна чашу священной тишины. Совсем скоро эти чертоги наполнятся суетным многоголосием неофитов и наставительным рокотом мудрецов, превращая обитель познания в базарную площадь идей.       ​Но чем дальше уходил он от своей уединенной обители, тем острее в его груди разгоралось пламя раздражения. Читать лекции и даровать напутствия прельщало его не многим меньше, чем возможность в очередной раз утереть нос напыщенным коллегам в их бесконечных, лишенных смысла спорах. Однако за любым его ремеслом всегда тенью следовало то, что Анакса ненавидел в человеческой натуре превыше всего, — неизлечимый недуг скудоумия. В глубине души алхимик еще питал хрупкую надежду, что жатва этого года не окажется столь же никчемной и пустой, как те, кто претендовал на роль их наставников.       Истерзанная плоть на руке изнывала от нестерпимого зуда. То были знаки того, что новые раны, нанесенные поверх старых, глубоких рубцов, начинали неохотно затягиваться под гнетом золотой крови. Это ощущение, хоть и привычное для того, кто привык платить за истину болью, мешало ритму его неспешного странствия. Разум, этот холодный судья, нашептывал: если он желает и дальше созерцать безмолвие галерей, лучшим решением будет предать свою гордыню и свернуть в сторону Сумеречного дворика, дабы испросить у тамошних целителей какую-нибудь мазь. ​      Анакса прислушивался к сухому, четкому цокоту собственных каблуков, который гулко отбивался от равнодушных стен, словно метроном самой судьбы. Но внезапно этот ритм был прерван инородным шумом — приглушенным, вкрадчивым гомоном, доносившимся из Зала Милости. В иные времена этот величественный покой служил подспорьем для великих собраний и торжественных приемов, но ныне, в канун учебного года, он должен был пребывать под плотной завесой молчания. Однако голоса, становившиеся всё отчетливее по мере его приближения, свидетельствовали об ином, скрытом от глаз порядке вещей.       ​Зуд в руке мгновенно утих, сменившись ледяным любопытством. Анакса замер при входе, вписав свою хрупкую, но исполненную неоспоримого величия фигуру в проем зала. Он застыл в позе сурового наставника, уличившего нерадивого ученика в постыдном деянии: руки скрещены на груди, а на лице застыла маска крайнего пренебрежения. ​      Окинув присутствующих взором, полным ядовитой проницательности, он медленно, подчеркнуто неспешным шагом направился в самый центр залы. Он шел так, словно намеренно стремился собрать на себе, как на громоотводе, все до единого презрительные взгляды собравшихся. Разговоры оборвались мгновенно. Тишина, воцарившаяся в зале, была столь неестественной, что в ней слышалось лишь дыхание самой Рощи. Остановившись там, где его профиль был виден каждому он властно вздернул подбородок. ​— Гляжу я, вы приложили все мыслимые силы, дабы избавить меня от своего гнетущего присутствия, — слова его, пропитанные едким сарказмом, гулко разнеслись в пустоте залы. — Но, как и всегда, ваших талантов оказалось прискорбно мало. И вот я здесь, терзаемый лишь одним желанием: узнать, что за великая нужда толкнула почти весь преподавательский состав собраться здесь вопреки вашему излюбленному, столь обожаемому вами лодырству?       Раскинув руки в приглашающем, почти театральном жесте, Анаксагор всем своим видом являл саму суть вызова. Он замер в центре залы, словно изваяние древнего мастера, готовое принять на себя либо поток жалких оправданий, либо очередную порцию ядовитого пренебрежения, коим столь щедро одаряли его коллеги. В этом движении не было смирения — лишь высокомерная готовность вскрыть нарывы чужого лицемерия. ​— Неужели ты и впрямь тешишь себя иллюзиями, Анаксагор, будто нам есть хоть малейшее дело до твоих нужд и желаний? — ледяной, резкий голос взрослого мужа рассек тягучую тишину, точно бронзовый клинок. — Сдаётся мне, все твои речи ныне направлены лишь на то, дабы омрачить своим присутствием нашу скромную беседу о делах великого годового круга. ​      Массивная, тяжелая фигура говорившего начала свое неспешное нисхождение с верхних ярусов залы, где тени были гуще, а взоры — суровее. Лицо этого человека не выражало ничего, кроме глубокого, почти физического отвращения, какое испытывает праведник при виде открытой раны. Его золотые волосы, чьё сияние казалось заимствованным у самих небесных светил, были собраны на затылке в причудливый, затейливый хвост. Анакса уже давно перестал высмеивать эту деталь его облика, устав от однообразия собственных острот.       Муж остановился, сохраняя безопасную дистанцию — он не решался подойти вплотную к алхимику, словно опасаясь заразиться его еретическими мыслями. ​— Апулей, я несказанно счастлив, что за долгие лета нашего совместного затворничества ты наконец-то научился улавливать хотя бы крупицу смысла от всего величия моих слов, — Анакса вновь скрестил руки на груди, и на его губах заиграла тонкая, опасная улыбка. — Это невиданный прогресс, друг мой. Не забудь зафиксировать сие чудо в своих свитках и передать его Ямвлих — пусть она внесет этот день в наш сакральный календарь с праздничной пометкой.       ​Анаксагор замер, внутренне готовый к новому выпаду, к очередной словесной схватке, но оппонент промолчал, лишь сильнее сжав челюсти. ​      С Апулеем у Анаксы сложились особые, изъязвленные взаимным непринятием отношения. Ни один из них не упускал случая указать другому на несовершенство его пути. В то время как Апулей поклонялся лишь незыблемым законам чисел и геометрии, видя в них единственный каркас мироздания, Анакса полагался на более гибкие, текучие истины. Он верил в то, что дает волю творческому воображению и позволяет взирать на сущее не под прямым углом догмы, а под принципиально новым, порой пугающим углом истинного безумия. И всё же, в отличие от своего визави, Анакса умел признавать чужие заслуги, пусть и считал сферу деятельности Апулея не более чем тесными, темными рамками, сковывающими истинно великий ум. ​— А что же касается дел предстоящего года... — взор алхимика на мгновение задумчиво устремился ввысь, к невидимым звездам над куполом Рощи, а затем вновь тяжело упал на присутствующих. — Ваша, без сомнения, «скромная» беседа вряд ли способна родить нечто действительно стоящее. Я ни в коем случае не возвышаю себя, но, по моему весьма скромному разумению, отсутствие здесь Ямвлих красноречивее любых слов. Это означает либо то, что ваша встреча лишена всякой цели, либо то, что у профессора вновь возникли некие богохульные дела с Сокриппой, кои она в очередной раз поставила превыше нужд нашего мирского круга.       Отсутствие этих двух женщин отозвалось в душе Анаксагора нежданным, почти торжествующим восторгом. Для него это было ясным знамением: сие собрание — не более чем тщетная потуга на самоуправство, мелкая рябь на воде, где наставники сошлись лишь ради того, чтобы в очередной раз обменяться жалобами на бремя бытия и тяжесть своего долга. Однако не уязвленное самолюбие изгоя питало это облегчение.       ​Ямвлих была для него живым воплощением божественной скверны — той самой фанатичной преданности, что возводит алтари на костях разума. Как лидер мнений, она вела за собой толпу по пути слепого почитания, и её присутствие, смешанное с отчужденностью еретика, всегда означало лишь одно: против него вновь плетется заговор. Пусть эти интриги и были лишены истинного размаха из-за скудости воображения их творцов, они оставались назойливыми, словно сорная трава под ногами. ​— Не тебе, Анакса, рассуждать о богохульных деяниях, — раздался за его плечом голос — мягкий, точно шелк, и глубокий, подобно водам забвения. — Как видишь, мы собрались под сенью Зала Милости лишь для того, чтобы разделить думы, кои ты в любом случае подверг бы сомнению. Если не ради истины, то ради собственного изощренного удовольствия.       ​Владелец голоса, в отличие от напыщенного Апулея, остановился на расстоянии вытянутой руки, не выказывая ни страха, ни брезгливости. Его лицо хранило печать благородного спокойствия, а серебристые пряди волос лишь подчеркивали его отрешенность от мирской суеты. В руках мужчины, свернувшись уютным клубком, мирно дремала пепельного цвета химера, чье мерное дыхание вторило движениям его ладони. ​— Анаксагор... — исправил его алхимик, но в тоне его проскользнула искра истинного уважения. — Без сомнения, так бы оно и было, Меламп. Потому я и решил прервать этот гомон, дабы впрыснуть каплю живого яда в ваш пресный досуг.       ​С этими словами рука алхимика легла рядом с рукой коллеги, и он коротким, почти нежным движением погладил жесткую шерстку спящего зверя.       Меламп ответил на это лишь тихой, всепонимающей улыбкой. Он перевел взгляд на Апулея и едва заметным, величественным наклоном головы указал математику, что тот может вернуться в тень своих амбиций. Тот лишь раздраженно цокнул языком, но, не смея перечить, грузно направился к своему месту. ​— Я солидарен с твоим суждением, коллега, — вновь заговорил Меламп, и его водянистые, прозрачные глаза обратились к лицу Анаксы. — Признаться, я и сам утомлен сей достойной компанией и уже помышлял направить свои стопы к более приятным собеседникам. Сейчас как раз тот час, когда надлежит напитать Геозавров. А под твои вдохновенные оды в их честь – аппетит у этих древних существ земли становится куда крепче.       ​Впервые за этот бесконечный день губы Анаксагора тронула искренняя, лишенная сарказма улыбка. В его картине мира животные всегда оставались созданиями более благородными и достойными, нежели люди, — особенно когда речь заходила об этих исполинских гигантах, хранителях памяти самой земли. Он тряхнул головой, пытаясь вернуть лицу привычное выражение сурового величия, но в его речи, вопреки воле, зазвучали нотки сокровенной нежности: ​— С превеликим удовольствием, Меламп. Пойдем же, ибо их голод честнее, чем жажда знаний в этих стенах.

***

      Путь к обители исполинов земли, величественных Геозавров, пролегал сквозь залы и переходы в глубоком, почти торжественном молчании. Эту тишину лишь изредка нарушало негромкое, уютное урчание химеры, пробудившейся на руках Мелампа. Маленькое создание внимательно следило за ускользающей под ноги дорогой, лишь изредка переводя взор своих янтарных глаз на спутников; они были ей хорошо знакомы, а в их размеренных шагах не чудилось ни тени угрозы, лишь привычный покой и древнее покровительство.       ​Когда носки их сапог коснулись порога тяжелых врат, ведущих в священный вольер, Меламп бережно, словно драгоценный сосуд, опустил химеру в сочную зелень трав. Зверек, издав радостный, ликующий возглас, мгновенно скрылся в пестром ковре своих разноцветных сородичей — по всей видимости, он спешил поведать им о тех невообразимых чудесах, которые благополучно проспал, но которые его живой ум с легкостью мог дорисовать в ярких красках. ​— Поистине прекрасные существа, — произнес Меламп, и голос его, обычно спокойный, ныне был напоен трепетом первооткрывателя. — Ни разу за всю мою долгую жизнь, отмеченную сменой многих лун Амфореуса, я не пожалел о том, что избрал своим жребием изучение этой живой сокровищницы мира. Я верю, что бестиарий, начертанный моей рукой, если и не откроет грядущим поколениям новых истин, то хотя бы научит их взирать на этих дивных созданий с тем почтением, коего они достойны. ​      Анаксагор, чей взор до этого момента расслабленно покоился на воркующих пушистых комках химер, не без труда оторвался от этого безмятежного зрелища. В его единственном открытом глазу промелькнула искра подлинного, глубокого уважения к соратнику, чье сердце билось в унисон с его делом. ​— Именно из-за такой логики твоих помыслов, Меламп, я почитаю тебя едва ли не единственным среди нашего напыщенного круга, кто воистину достоин носимого им высокого звания, — Анакса на мгновение прикрыл свой здоровый глаз, поддаваясь искушению ощутить лицом ласку прохладного ветра, гуляющего под сенью Рощи. — Ну и, конечно же, за твою редкую щедрость, что позволяет мне в полной мере насладиться обществом этих благородных созданий.       Вновь обретенный взор Анаксагора теперь был устремлен вглубь долин, где обитали его любимые великаны. Едва его глаз зацепился за массивный контур головы, возвышавшийся над зарослями подобно ожившему утесу, ноги сами, повинуясь древнему инстинкту, понесли его в ту сторону. ​— А что же ты, Анакса? — голос Мелампа догнал его, мягкий, но весомый. — Не гложет ли тебя раскаяние за тот тернистый путь, что ты избрал? Для тебя не тайна: я и сам не нахожу в себе сил поддержать твои еретические воззрения, но в сердце моем живет глубокое почтение к твоему стремлению созерцать мир в иной, непостижимой для многих плоскости.       ​Эти вопросы, упавшие между ними подобно тяжелым камням в тихую заводь, заставили Анаксагора сначала замедлить шаг, а после и вовсе замереть. Он слишком долго делил кров и мысли со своим коллегой, чтобы не почувствовать: Меламп еще не исчерпал свою думу. Обернувшись, алхимик устремил на животновода пытливый взгляд, безмолвно призывая того продолжать. Тот лишь тяжело вздохнул, явно не желая облекать в звуки столь горькие истины, но всё же продолжил, уперев руки в боки и глядя куда-то мимо друга, в туманную даль. ​— Но сколько бы речей мы ни вели, истина остается неизменной и суровой. Едва ли ты сумеешь доказать целому миру, настроенному против тебя, правдивость своих суждений. Да и преемника, способного подхватить твои труды и не дать им кануть в Лету, за все эти долгие годы так и не нашлось, — в голосе Мелампа зазвенела искренняя грусть за тщетность усилий товарища. — Даже Гиацинтия... Она хоть и хранит верность тебе как помощница, но в изысканиях своих душой куда ближе к целительным учениям Медеи.       ​Выслушав эту речь, Анакса, вопреки опасениям друга, нисколько не умалился в своем величии. Напротив, он сделал шаг вперед, и его губы искривились в подобии торжествующей, почти победной улыбки. ​— Во-первых, я уже вконец утомился просить тебя называть меня полным именем. В следующий раз я даже не подумаю отзываться на твои речи. — сдавленный, сухой смех алхимика рухнул в дорожную пыль, и его голос внезапно обрел ту самую эпохальную мощь, что заставляет содрогаться своды храмов. — А во-вторых, дорогой мой друг, не число последователей и не громкость славословий определяют истинность пути, но лишь его конечный итог. И пусть даже ценой моей собственной, ничего не стоящей в масштабах вечности, жизни, но хотя бы самому себе я докажу правдивость каждой своей мысли.       ​Звенящая, напряженная тишина повисла между ними на несколько мгновений. Казалось, даже крохотные жужжальцы, притаившиеся в густой траве, замерли в ожидании слов этого самоуверенного еретика. И он продолжил, сменив тон на более приземленный, вновь направляя свои стопы к залитым солнцем полянам, где паслись Геозавры. ​— Что же касается твоего вопроса... Жалеть можно лишь о том, что ты побоялся свершить, оглядываясь на переменчивое мнение толпы. Для меня же идти наперекор этой реке, стекающей в низины забвения, означает лишь одно — подниматься выше. Я стремлюсь к вершинам, откуда весь мир предстает как на ладони, со всеми своими изъянами и красотой. О чем здесь сокрушаться?       ​Меламп, поджав губы, последовал за ним в молчаливом раздумье. Иного ответа он, очевидно, и не чаял услышать, а потому решил не вступать в заведомо проигрышную дискуссию с человеком, чье мастерство в дебатах превосходило любого в Роще и далеко за её пределами.       ​Следующие три квинты прошли в благодатном безмолвии, которое стало верным спутником их прогулки. Геозавры были накормлены, и теперь Анаксагор всецело предался созерцанию их первозданного великолепия. Он стоял к ним настолько близко, насколько позволяло уважение к этим древним хранителям земли, лишь изредка поддаваясь искушению коснуться их грубой, теплой чешуи, стараясь не нарушить их мерный, естественный ритм бытия.       Взор алхимика, доселе прикованный к чешуйчатым исполинам, внезапно обострился. Годы, проведенные в изгнании и вечном противостоянии с коллегами, научили его чуять чужое внимание кожей — точно так же, как добыча чует колебание воздуха перед прыжком хищника. Он резко обернулся, стремясь поймать в ловушку своего единственного зрачка того, кто дерзнул наблюдать за ним из тени. Но незнакомец оказался стремительнее: всё, что успел уловить Анакса, — это мимолетный, подобный падению кометы, блеск белоснежных волос, скрывшийся за поворотом тропы.       ​Это видение, столь чуждое сумрачной палитре Рощи, пробудило в нем колючее любопытство. Однако гордость не позволяла алхимику прервать общение с Геозаврами прежде, чем Меламп вежливо укажет ему на исход часа.       Всё то время, что оставалось до прощания, Анаксагор то и дело бросал пытливые взгляды на дорогу, надеясь вновь узреть ту самую ускользающую тень. Лишь когда коллега бережно коснулся его плеча, намекая, что покой древних ящеров священен, Анакса воздал последнюю хвалебную речь этим созданиям и направился вслед за своим видением.       ​Тропа в ту сторону была лишь одна — извилистая нить, ведущая к тренировочной площадке, краю, где господствовало не перо, а сталь. Сам Анакса бывал здесь до ужаса редко; лишь туманные воспоминания о временах собственного ученичества связывали его с этим местом.       Он шел неспешно, с холодным интересом разглядывая пейзаж, который время и суровость тренировок изменили до неузнаваемости, пока к первоначальной цели его не вернул резкий, рвущий тишину звук — звон металла, вгрызающегося в плоть дерева, и сухой треск разлетающихся щепок. Не желая выдавать своего присутствия, алхимик скользнул в обволакивающую тень массивной колонны, превратившись в безмолвного созерцателя. Вид юноши, чьи волосы сияли в свете настойчивых лучей, поначалу не вызвал в нем того высокого интереса, на который он рассчитывал, но некая неведомая сила, подобная магниту, не давала ему сдвинуться с места.       ​Время текло, точно густая смола, а Анаксагор всё стоял, затаив дыхание. Он уже приготовил в уме язвительную лекцию о том, как излишнее рвение в ратном деле иссушает колодец истинного познания, но тут ход событий изменился. Юноша, чей меч впервые за долгое время пронзил лишь пустоту, с животным раздражением отбросил оружие в сторону. С глухим рычанием он обрушил свой кулак на несчастную древесину столба.       ​В ту же секунду на свету, омывающем площадку, блеснула она — золотая кровь, священный ихор златиусов, густо выступивший на разбитых костяшках. Выражение лица Анаксы мгновенно сменилось с надменного отрешения на искреннее, почти болезненное удивление. Но прежде чем он успел осмыслить увиденное, голос другого мужчины заставил его содрогнуться в своем укрытии. ​— Фаенон, довольно! ​Этот голос, строгий, но пронизанный странным весельем, принадлежал Клеанфу. Высокому, крепкому мужчине, который вопощал собой саму суть физического труда. Тот, по всей видимости, тоже наблюдал за этим неистовым танцем стали из своего укрытия. Клеанф подбежал к юному воину, протягивая ему смоченный ласкут ткани, чтобы унять сияющее кровотечение.       ​Горькое осознание настигло Анаксагора мгновенно, отозвавшись в сознании звоном разбитого стекла. Весь его безупречный план, его сакральный «закон первого рассвета» летел в тартарары. Его новый ученик, его «чистый лист», оказался существом непоседливым и жаждущим общения, не способным прожить и дня в благодатном одиночестве. Сети влияния уже начали сплетаться вокруг Спасителя, и Анакса был в них далеко не первым пауком.