Объятия пепла

Сознание вернулось к Лиаму медленно, как поднимающийся со дна ил. Сначала — ощущение мягкости. Непривычной, почти неестественной. Он лежал не на жёстком матрасе, пропитанном запахом сырости, не на голом бетоне или земле. Это была упругая, прохладная, чуть пружинящая поверхность, обнимающая со всех сторон. Затем — запах. Почти нейтральный, с лёгким оттенком сырости камня и чего-то сладковато-травяного. Ни гари, ни тлена, ни смерти. Он открыл глаза. Над ним сиял неясный, рассеянный свет, исходящий от стен. Он поднял голову, и мир уплыл в лёгком головокружении. Когда всё встало на место, он увидел, что лежит в небольшом углублении, кратере, идеально выстланном слоями мягкого, серебристо-белого материала. Шёлк. Паутина, но спрядённая с невероятным искусством, образующая гладкое, почти матовое ложе. Он был одет, однако это не были его поношенные, пропотевшие вещи. На нём была чистая, чуть мешковатая белая футболка из мягкого хлопка и такие же белые шорты из плотной ткани. Простота и чистота этой одежды в данных обстоятельствах были настолько абсурдны, что на несколько секунд Лиам застыл, пытаясь осмыслить этот парадокс. Память нахлынула волной, холодной и тошнотворной. Чёрный силуэт с человеческими глазами. Падающий фонарик. Серебристая сеть, опускающаяся на него. Укол в шею. Абсолютная тьма. Он рванулся, выкарабкиваясь из шелкового гнезда. Мышцы отзывались болью, голова гудела, но адреналин уже ликвидировал остатки слабости. Он встал, пошатнулся и упёрся руками в стену кратера. Его взгляд метнулся по округе. Пещера. Небольшая, диаметром метров десять, с высоким куполообразным потолком. Свет исходил от странного биолюминесцентного мха, покрывавшего стены неровными пятнами — мягкое, зеленовато-голубое сияние, достаточное, чтобы видеть. Внизу — только этот кратер-ложе и… проход. Единственный выход, который не был пустым. Он был затянут плотной, узорчатой завесой, напоминающей кружевную штору, но с толщиной и, как Лиам тут же предположил, прочностью стальной решётки. «Идиот. Безмозглый, наивный идиот», — зашипел в его голове голос, полный ярости и отчаяния. Он позволил этому… этому зову завести себя в самое пекло. Шёл, как привязанный телёнок, прямо на скотобойню. Оружия нет. Фонаря нет. Только эта дурацкая белая одежда. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Самобичевание горело внутри, как кислота. Нужно было слушать инстинкт. Нужно было бежать при первом же шорохе. Нужно было… Стоп. Он глубоко, с присвистом вдохнул. Выдох. Снова. Воздух был прохладным и чистым. Паники не будет. Паника — это смерть. Он выжил тогда, в первые дни, именно потому, что научился гасить её, превращать в холодный, острый камень в груди. «Самобичевание — это роскошь, — мысленно процитировал он сам себе. — Как и гуманность. Бесполезная трата сил». Он заставил себя успокоиться. Осмотрелся снова, уже аналитически. Пещера. Один выход. Мох на стенах — интересно, съедобен ли? Вода? Никаких признаков. Его желудок, словно дождавшись паузы, скрутился резкой, знакомой спазмой. Не просто голод. Это была та самая боль — отравленная, едкая. Испорченная тушёнка давала о себе знать. Он согнулся, упёршись руками в колени, стиснув зубы, пока волна тошноты и спазмов чуток не отступила, оставив после себя слабость и липкий пот на спине под чистой футболкой. Когда стало легче, он медленно опустился на край шелкового кратера, спиной к проходу. Нужно думать. Планировать. Но мысли упрямо ускользали, цепляясь за абсурдные детали. Он посмотрел на свои белые шорты, на которые уже легла тонкая пыль от стен пещеры. Глупая, ироничная улыбка тронула его губы. Раньше, в «прошлой» жизни, он бы никогда не сел в белом на землю. Истеричка-мать визжала бы как психопат ка, а Агата смеялась бы над ним, называя чистюлей, но потом помогла бы отстирать. Но Агаты… Сейчас не время. Он не в прошлом. Он в желудке чудовища. В прямом и переносном смысле. Шёлковая завеса в проходе дрогнула. Беззвучно, будто от дуновения. Затем её края расступились, они будто расплавились, уступив место чёрному, маслянистому лезвию, которое оказалось одним из когтей на конечности существа. В пещеру вошёл Драук. Он казался ещё больше в пространстве этого купола. Его верхняя часть, человекообразная и совершенная в своей инопланетной мускулатуре, была прямой, осанка — непринуждённо-властной. Он остановился в паре метров от Лиама, скрестив две передние конечности на груди. Его большие, тёмные глаза изучали пленника с безмятежным любопытством. На лице, лишённом носа, играла лёгкая, почти дружелюбная улыбка, обнажавшая острые кончики хелицер. -Меня зовут Кирис. Тебя - Лиам, знаю. Лиам застыл, каждый мускул напрягся до предела. Инстинкт приказал отползти, забиться в угол. Он так и сделал, отодвинувшись по стене, не сводя глаз с чудовища. Улыбка на лице Кириса исчезла мгновенно, как если бы её стёрли. Его выражение стало нейтральным, холодным. —Не двигайся, — произнёс он. Голос был низким, вибрирующим, и в нём не было крика, но он прозвучал с такой неоспоримой, давящей силой, что Лиам буквально почувствовал её физически — как давление на барабанные перепонки. Его тело на мгновение подчинилось, замерев. По спине пробежала мелкая дрожь. Кирис приблизился. Его движение было плавным, бесшумным. Он наклонился, и одна из его «рук» с длинными, тонкими пальцами из чёрного хитина протянулась к лицу Лиама. Тот сглотнул, но не отстранился. Палец коснулся его подбородка, приподнял его. Прикосновение было твёрдым, прохладным, но не грубым. Кирис повертел его голову из стороны в сторону, рассматривая, как ювелир — камень. Его глаза, казалось, впитывали каждую деталь: форму скул, разрез глаз, бледность кожи, тень страха в глубине зрачков. — Неплохо, — наконец произнёс Кирис, отпуская его. — Структура приемлемая. Аура… яркая. Шумная, но сильная. Лиам молчал, пытаясь прочесть что-либо в этом нечеловеческом лице. — Мне от тебя нужно яйцо, — заявил Кирис просто, как констатируя погоду. Лиам моргнул. Его мозг, искавший угрозы пыток, смерти, превращения в обездвиженный инкубатор, как по рассказам других выживших, на секунду застыл на этом слове. —Что? — вырвалось у него, голос хриплый от неиспользования и напряжения. Кирис, казалось, слегка раздражился его непонятливости. —Внутрь, — он ткнул пальцем в живот Лиама, не сильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал силу, — будет помещено яйцо. Моё. Оно будет питаться тобой. Это естественный процесс. Лиам почувствовал, как кровь отливает от лица. Картинки, которые он представлял, слушая чужие рассказы, всплыли перед глазами с ужасающей чёткостью. —Это… это убьёт меня, — выдавил он. — Нет, — Кирис покачал головой, и в его тоне появилось что-то вроде снисходительного терпения, с каким объясняют ребёнку простейшую истину. — Убьёт — это если уничтожишь его. Или попытаешься извлечь без моей помощи. Системы у вас хрупкие, можно повредить. А так… будешь слабеть, да. Это нормально. Но будешь жив. Будешь под защитой гнезда. И я очень надеюсь, — он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым, — на твоё благоразумие. Потому что даже если ты как-то сбежишь… без меня яйцо не извлечь. Оно останется внутри. И тогда… тогда это станет очень болезненной и долгой смертью. Лиам слушал, и внутри него происходила странная вещь. Первоначальный ужас, леденящий душу, начал трансформироваться. Не в спокойствие — нет. Но в нечто иное. Прагматизм отчаяния. Мысли, как бешеные обезьяны, прыгали по клетке черепа: бороться? Бесполезно. Умолять? Смешно. Уничтожить яйцо, если его поместят? Самоубийство, пусть и месть. Агата… Цель… Выживание. И тогда, на этом фоне общего хаоса, родилась безумная мысль. Чёткая, как лезвие. Он выживал всё это время. Голодал. Мёрз. Боялся. Каждый день был на грани. Последний раз он ел что-то, кроме консервной трухи и старой крупы, не помнил. Его цель — Агата — была скорее спасительной иллюзией, маяком, чтобы не сойти с ума окончательно. Он шёл через весь ад, чтобы, по сути, подтвердить её смерть. И сейчас он в ловушке. Но в ловушке, где с ним разговаривают. Он поднял глаза на Кириса. Страх ещё был там, в глубине, но поверх него уже легла холодная, расчётливая плёнка. —А если я все-так иуничтожу яйцо? Сразу, как только его… поместят? Только из желания отомстить, — спросил он, наблюдая за реакцией. Лицо Кириса потемнело в буквальном смысле. Кожа, отливающая синевой, стала глубже, почти чёрной вокруг глаз. В самих глазах вспыхнула вспышка чего-то горячего и дикого — не просто гнева, а глубокой, личной боли. —Тогда, — прошипел он, и его голос потерял всякую примесь терпения, став чистым, обнажённым звуком угрозы, — я убью тебя сам. Медленно. Если ты не скончаешься раньше от последствий своего идиотизма. Я терял и так слишком много. Слишком много! Это была искренность, вырвавшаяся наружу. И это было важно. Значит, яйца, эти «малыши», для него что-то значили. Значит, в этой чудовищной логике была своя система ценностей. Лиам сделал шаг вперёд. Не физический — внутренний. Он выпрямился, насколько позволяла ноющая боль в животе и дрожь в ногах. — Я предлагаю сделку, — сказал Лиам, поднимая глаза на Кириса. Его голос окреп. — Я не причиню вреда твоему… ребенку. Я буду послушным. Не буду пытаться сбежать или вредить гнезду. Взамен ты обеспечишь меня. Качественной едой. Чистой водой. Безопасностью. И… дашь мне хоть какую-то степень свободы. Возможность перемещаться. Иметь какой-то выбор. Не быть просто… дыркой. Он выпалил это, почти не веря, что говорит такое. Он торговался с пауком-монстром за условия своего рабства. Кирис замер. Его огромные глаза смотрели на Лиама с нескрываемым удивлением, которое быстро сменилось холодным, расчётливым интересом. Он склонил голову набок. —Сделка? — переспросил он, и в его тоне появился оттенок чего-то, почти похожего на уважение. — Торгуешься. Интересно. Он прошелся по маленькой пещере,его когти чуть поскрипывали по шелку. —Качественная еда, вода, безопасность… Это я и так собирался предоставить. Зачем портить инкубатор? — Он обернулся. — Но свобода… Передвижение по гнезду… Это определённые риски. Он снова посмотрел на Лиама, оценивающе. —Допустим. Ты можешь ходить везде, кроме Склада. Туда соваться не советую — для твоей же… психической сохранности. Если гнезду будет угрожать опасность — нападение, вторжение — ты беспрекословно подчиняешься моим приказам или приказам того, на кого я покажу. Если захочешь на поверхность — только с сопровождением. И твоя «свобода» подразумевает благоразумие. Один неверный шаг, одна попытка саботажа — и всё кончено. Ты вернёшься сюда, навсегда, и наши условия изменятся. Кардинально. Согласен? Лиам слушал, и в его груди что-то ёкнуло. Это было больше, чем он смел надеяться. Это был шанс. Шанс выжить, окрепнуть, изучить врага изнутри. Найти слабость. Или… принять новую реальность. Мысль была предательской, но он слишком долго боролся, чтобы не признать притягательность покоя, даже такого. — Согласен, — сказал он твёрдо. Кирис медленно протянул руку. Его длинные, чёрные пальцы с острыми, но сейчас поджатыми когтями замерли в воздухе. Лиам, преодолевая первобытный страх, поднял свою руку и пожал её. Кожа драука была гладкой, прохладной и неожиданно упругой. Рукопожатие было крепким, деловым. — Рад нашему сотрудничеству, — произнёс Кирис, и его улыбка вернулась, на этот раз более осмысленная. — Отдыхай. Скоро принесут еду. И… добро пожаловать в гнездо, Лиам. Он произнёс его имя, и от этого стало ещё более жутко и странно, откуда он его знает? Затем драук развернулся и исчез за шелковой занавесью, которая тут же сплелась за его спиной, снова превратив проход в глухую стену. Лиам медленно опустился на шелковое ложе, его колени подкосились. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась наружу. Он только что заключил сделку с дьяволом. И почему-то чувствовал не только ужас, но и странное, неприличное облегчение. _______________________________________ Пока в одной пещере заключался пакт, в другой, похожей, но меньшего размера и более уютно обустроенной, царила тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами. Теодор съёжился в центре своего шелкового кратера, обхватив колени руками. Он не рыдал навзрыд — на это уже не было сил. Слёзы текли по его грязным щекам тихо, оставляя блестящие дорожки. Весь его мир, и без того крошечный и хрупкий за месяцы после Разломов, окончательно рухнул. Он помнил лица своих «попутчиков» — таких же испуганных, таких же эгоистичных. Они говорили: «Ты молодой, ты лишний рот». Они говорили: «В случае чего — сам понимаешь». И он понимал. Когда из вентиляционных шахт хлынули мелкие, стрекочущие твари, именно чья-то рука — он даже не разглядел чья — толкнула его вперёд, прямо на пути пауков. Отчаянный крик, падение, мгновенное опутывание липкими нитями. И чувство не столько боли, сколько глубочайшего, окончательного предательства. Остальным это не помогло. Он слышал их крики, когда его уносили вглубь тёмного тоннеля. А потом был склад. И стена с раздутыми животами. И взгляд чёрного драука, от которого кровь стыла в жилах. И слова его брата… Норриса. «Не заставляй его это показать». Теодор верил. Он верил каждому слову. Поэтому теперь он сидел, боясь пошевелиться, боясь даже слишком громко вздохнуть. Его вселенная свелась к этому мягкому кратеру и всепоглощающему страху. Шёлковая завеса у входа дрогнула и расступилась. В пещеру бесшумно вошёл Норрис. Теодор мгновенно затих, задержав дыхание, уткнувшись лицом в колени, делая вид, что спит или не существует. Он услышал мягкое шуршание, почувствовал лёгкое движение воздуха. Затем — запах. Слабый, но невероятно узнаваемый. Аромат специй, лапши… и чего-то приятного. Его желудок, предательский и неконтролируемый, издал громкое урчание. Теодор невольно поднял голову. Прямо перед ним на краю шелкового ложа стояла алюминиевая миска. Из неё поднимался лёгкий пар. В ней лежала заварная лапша, пахнущая знакомым, почти забытым «Дашироком». Рядом — небольшая упаковка разноцветных мармеладных мишек и запечатанная бутылка чистой воды. Еда. Настоящая, свежая, человеческая еда. Не консервы с истёкшим сроком, не подозрительные коренья, а то, что он не видел с самого начала кошмара. Большинство магазинов в городе были либо под контролем пауков (и проникнуть туда значило умереть), либо давно и дотла разграблены отчаявшимися выжившими. Инстинкт оказался сильнее страха. Со звуком средним между всхлипом и рычанием голодного зверька, Теодор набросился на еду. Он схватил миску, не обращая внимания на тепло, обжигающее пальцы, и стал жадно есть лапшу, почти не пережёвывая, хватая её руками, потому что палочек или вилки не было. Сладко-острый вкус бульона взорвался у него во рту, вызвав слёзы уже другого рода — чистой, животной радости. Затем он вскрыл пакет с мармеладками и стал запихивать их в рот по несколько штук, смешивая кисло-сладкий вкус с солёным бульоном. Он ел так, будто это был его последний приём пищи на земле. И, возможно, так оно и было. И только когда первый неистовый голод был утолён, он поднял глаза. Норрис сидел на корточках в двух шагах от него, наблюдая. Его чужое, хитиновое лицо было невыразительным, но поза не была угрожающей. Затем монстр медленно, очень осторожно, протянул руку. Теодор инстинктивно отпрянул, но Норрис не стал хватать его. Его жёсткие, чёрные пальцы коснулись спины Теодора, там, где торчали лопатки под тонкой тканью, и начали медленно, почти неуверенно гладить. Движения были резковатыми, непривычными для такого действия, но в них была нарочитая, старательная аккуратность. Теодор замер с полной щёкой мармеладок, глядя перед собой невидящим взглядом. По его грязному лицу текли слёзы, смешиваясь с бульоном на подбородке. Это прикосновение… оно не было жестоким. Оно не было похоже ни на что, что он знал. Не как хозяин с собакой. И уж точно не как человек с человеком в последние месяцы. Это было что-то новое. Странное. Пугающее своей неоднозначностью. Он не понимал, что происходит. Он не понимал правил этой новой, ужасной игры. Но пока его кормили и не причиняли боли, пока эта огромная, страшная ладонь медленно гладила его по спине, отгоняя леденящую дрожь, он мог просто сидеть. И есть мармеладки. И плакать. И это, чёрт побери, уже было больше, чем он мог ожидать от этого мира