Объятия пепла

Стены давили на Лиама, будто дом решил сомкнуться вокруг него, медленно, неотвратимо. Воздух в комнате стоял тяжёлый, пах пылью, старым деревом и чем-то кислым, застоявшимся. С каждым вдохом казалось, что он вдыхает не кислород, а пепел — осадок воспоминаний. Ещё немного — и эта комната, когда-то детская, где он жил до последнего школьного звонка, станет его личным склепом. На стенах висели обои, когда-то радостные: зелёные и жёлтые динозаврики в дурашливых позах. Теперь их пасти растягивались в уродливых ухмылках — краска облупилась, местами проступала серая штукатурка, и улыбки казались живыми, издевательскими. Они словно смеялись над ним — над мальчиком, который вырос, но так и не ушёл от прошлого. Он понимал: оставаться здесь нельзя. Это место гниёт, как всё вокруг, и скоро засосёт его вместе с воспоминаниями. Нужно подняться, заставить себя сделать хоть что-то, хоть движение, чтобы доказать — он жив. Начать хотя бы с очевидного: избавиться от того, что осталось от родителей. Их тела лежали у входа, недалеко от выбитой двери. Тени падали на них так, будто даже луна не желала видеть. Он стоял над ними и не чувствовал ничего. Ни жалости, ни гнева, ни сожаления. Пустота. Привычная, холодная, честная. Когда-то он боялся их — особенно отца. Тот умел превращать любое слово в орудие наказания. Лиам помнил: достаточно было не так посмотреть, ответить слишком резко, забыть убрать со стола — и кулак уже летел. Мать не вмешивалась. Её холодная отстранённость обжигала сильнее ударов. Она всегда стояла чуть в стороне, будто наблюдала эксперимент. «Он должен понять, как жить», — говорила она. Понял. Теперь он жив, а они — нет. Наверное, их убила одна из тварей. Судя по тому, что осталось, смерть была не быстрой, казалось их ели живьем. Он присел на корточки, глядя на обломки прошлой жизни, и вдруг понял, как странно всё сложилось: они прожили жизнь, требуя подчинения, а умерли, не имея власти даже над смертью. В какой-то извращённой части сознания это казалось справедливым. — Иронично, — выдохнул он, глядя в пустоту. Но даже в иронии не было облегчения. Только усталость. Он вспомнил, как уходил из дома — ранним утром, с рюкзаком, в котором не было ничего, кроме тетради, пары сменных футболок и блокнота для рисунков. Поступил в колледж искусств, жил в общежитии, подрабатывал кем угодно — курьером, баристой, оформителем витрин. От родителей помощи не ждал. Свобода всегда пахла голодом, но хоть дышать можно было без страха. Тогда у него ещё был кто-то рядом — Кай, парень с соседнего курса. Они мечтали уехать к морю, рисовать старые города, писать муралы на стенах. Всё оборвалось в один день — когда открылись Разломы. Мир тогда просто… треснул. Без предупреждения, без объяснений. В небе появились рассечения — будто кто-то ножом прорезал ткань пространства. Из них посыпались твари: ползучие, летучие, горящие изнутри. Люди в панике бежали, сбивались в стаи. Одни сражались, другие прятались, третьи молились. Никто не был готов. Лиам выжил чудом. Он не знал, почему именно он — возможно, случайность. Возможно, наказание. Когда волна ужаса прокатилась по городу, он был в общежитии. Помнил запах гари, треск, чужие крики. Помнил, как парень из соседней комнаты вытолкнул свою девушку, чтобы иметь больше времени для себя, пока она посмертно отвлекала внимание. С тех пор он понял: гуманность — роскошь, а доброта — просто ещё один способ умереть. После того дня он больше не видел Кая. Иногда казалось, что слышит его голос в радиоэфире — короткие обрывки, искажённые шумом. Но, возможно, это была просто усталость. Теперь осталась только Агата. Младшая сестра, его единственный якорь. Ей было всего семнадцать, когда всё началось. Тихая, упрямая, с глазами, в которых светилась та же злость на мир, что и в его. Она мечтала стать врачом, «лечить, а не калечить», как любила говорить. В Судный день она уехала на вступительные экзамены — и связь оборвалась. Всё, что у него осталось, — последние слова в телефоне: «Лиам, не волнуйся, я скоро…» Иногда он ловил себя на том, что повторяет их вслух, будто заклинание. Эта тонкая, зыбкая надежда — единственное, что не давало ему раствориться в этом мёртвом мире. Он не заметил, как день сменился ночью. За окном небо стало густым, тяжёлым, звёзды будто погасли под толщей пыли. Где-то вдали хрустнуло стекло — может, ветер, а может, кто-то другой. Он собрался с силами. Нужно было закончить с телами. Запах уже пробирался под кожу, въедался в сознание. Работал механически, не думая. Просто движение за движением. Не из уважения — из необходимости. Когда всё было кончено, он выпрямился, и на секунду показалось, что стены стали дышать свободнее. Он сел на пол, достал банку тушёнки — единственную оставшуюся. Металл был покрыт ржавчиной, но еда внутри оказалась съедобной. Почти. Проглотил несколько ложек, запил водой из бутылки. Вкус железа смешался с вкусом пепла. Рядом лежал рюкзак — старый, изодранный, с пришитым значком: зелёная лягушка на фоне радуги. Агата подарила. Тогда, когда он уезжал в колледж. Он провёл пальцами по ткани, будто касаясь её руки. — Я найду тебя, — сказал он тихо, неуверенно, но твёрдо. — Где бы ты ни была. Завтра он уйдёт из этого дома. Из города, который теперь принадлежит чудовищам. Из прошлого, которое гниёт быстрее тел. Нужно будет подумать о дороге, о еде, о лекарстве для колена, что ныло после каждой ночёвки на холоде. Возможно, добраться до северного тоннеля — говорили, там остались выжившие. Но пока — отдых. Он лёг на матрас, который давно впитал запах сырости и страха, и закрыл глаза. За окном слышался далёкий шелест — будто ветер шёл по улицам и собирал с них пыль. Или… не ветер. Лиам не стал слушать. Пусть даже монстры поднимутся с улицы и ворвутся в дом — сейчас он не в силах бежать. Сегодня он просто человек, который устал. Мир закончился, но он — ещё нет.