Вне зоны доступа

После этих слов Егора в воздухе повисла такая тяжелая тишина, что шум прибоя стал казаться оглушительным. Алина смотрела на него, но видела не набережную Барселоны и не самого красивого мужчины,которого только встречала. Перед глазами, как старая, потрескавшаяся кинопленка, начали вспыхивать кадры, которые она годами замуровывала в самый дальний угол своего сознания. Ультиматум Егора сорвал все замки. Она вдруг кожей почувствовала холод той обшарпанной квартиры на окраине промышленного городка, где пахло перегаром и дешевым табаком. Флэшбеки били под дых: вот ей пять, и она прячется под кроватью, сжимаясь в комок, пока на кухне отец в пьяном угаре орет на мать, а потом слышится глухой удар и звон разбитого стекла. Вспомнила синяки на своих руках, которые приходилось прятать даже летом под длинными рукавами, потому что «сор из избы не выносят». Вспомнила вечное чувство голода и косые взгляды соседей. Перед глазами проплыло её тринадцатилетие. Пока другие девочки ждали в подарок косметику или кукол, Алина стояла на рынке в мороз, помогая разгружать ящики с мерзлыми овощами, или мыла полы в подъездах, пряча красные, потрескавшиеся от ледяной воды руки. Каждая копейка, каждый мятый рубль летели в тайник за плинтусом. Это был не просто заработок — это был её план побега из ада. Она вспомнила тот день,свой день рождения,свои 18 когда наконец купила билет на поезд и самолет в один конец. Тот страх и одновременно дикий восторг, когда поезд тронулся, навсегда увозя её от родителей-алкоголиков, от побоев, от унижения и безнадеги. Она поклялась себе тогда, на грязном вокзале, что больше никогда не вернется в эту атмосферу. Что Россия для неё — это место боли, которую нельзя излечить. И вот теперь Егор зовет её обратно. В ту же страну. Алина смотрела на прибой, но перед глазами стоял душный терминал аэропорта Эль-Прат девятилетней давности. Тот день она помнила до мельчайших деталей, до запаха дешевого антисептика и звука собственных шагов в поношенных кроссовках. Ей было восемнадцать. В руках — одна-единственная сумка, где лежало немного одежды и все её накопления, зашитые в подкладку. В кармане — старенький телефон с треснувшим экраном, который она судорожно сжимала, пока ладони не стали мокрыми. В этом телефоне была её единственная ниточка в жизнь — переписка с каким-то парнем из интернета испанца по имени Маттео. — Ты прилетишь, я встречу тебя. У меня есть комната, найдем тебе работу, не бойся, — читала она его сообщения сотни раз, пока заряд батареи не падал до критического. Боялась ли она? В глубине души — до тошноты. Она понимала, что летит в никуда. Она знала, что Маттео может оказаться кем угодно: маньяком, торговцем людьми или просто интернет-троллем, который не придет. Она стояла в зоне прилета, глядя на таблички с чужими именами, и чувствовала себя маленьким зверьком, выброшенным в открытый космос. Но каждый раз, когда страх подступал к горлу, она вспоминала отцовский ремень, крики матери и вечное чувство липкого унижения в родном городе. И тогда любой «испанский маньяк» казался ей меньшим злом. —Если он меня убьет — пусть. Это будет быстрее, чем то, как меня убивали там каждый день, — думала она тогда, вытирая холодный пот со лба. И когда она увидела в толпе худощавого парня в нелепой яркой рубашке, который махал ей рукой и кричал: «Алина! Россия!», она впервые за восемнадцать лет вздохнула полной грудью. Маттео оказался не маньяком. Он оказался единственным человеком, который протянул ей руку просто так. Она выгрызала свое право на эту жизнь в Барселоне. Учила язык по этикеткам в магазинах, работала по 14 часов официанткой,параллельно училась в лучшем универе Барселоны,куда попасть ей было крайне не легко, спала на диване в гостиной Маттео, пока не заработала на свою первую аренду. Она построила этот мир на руинах своей психики. И теперь Егор просил её просто «взять и вернуться». Алина подняла голову и посмотрела на Егора. В её взгляде было столько боли и одновременно такой стальной силы, что он невольно отпрянул. — Ты просишь меня вернуться в страну, из которой я бежала, ожидая смерти как избавления, — тихо сказала она. — Маттео спас меня не от одиночества, Егор. Он спас меня от той бездны, в которую ты меня сейчас зовешь обратно. Мой дом — это Барселона, которая приняла меня нищей и избитой, и не спросила ничего взамен. Егор смотрел на неё, и в этот момент внутри него что-то с грохотом обвалилось. Весь его гонор, вся эта уверенность рассыпались в пыль. Он смотрел на Алину и видел её впервые. За все эти восемь лет их бесконечных переписок, ночных видеозвонков и пьяных признаний, она ни разу не открыла эту дверь. Она всегда была для него дерзкой, сильной, недосягаемой «испанкой», которая просто однажды решила, что Барселона ей ближе, чем Москва. Он и подумать не мог, что за её смехом и этим безупречным стилем прячутся шрамы от родительских побоев и ледяной ужас вокзальных ночевок. — Господи, Алин... — выдохнул он, и его голос сорвался, став совсем чужим. Он медленно протянул руку, словно боясь, что от его прикосновения она сейчас рассыплется или исчезнет, и коснулся её щеки. Его пальцы, привыкшие сжимать микрофон перед тысячами людей, сейчас едва заметно дрожали. — Я ведь ничего не знал. Совсем ничего. Он вспомнил, как иногда в шутку подкалывал её: «Ну что тебе там, в твоей Европе, медом намазано? Возвращайся к своим, тут масштаб, тут движ». Он вспомнил, как злился, когда она уходила от тем про семью или детство. А теперь он понял, что каждое его «вернись» било её наотмашь, прямо в те самые незаживающие раны. — Ты просто говорила, что уехала за лучшей жизнью... — прошептал он, глядя ей в глаза, в которых сейчас отражалась вся боль той тринадцатилетней девочки. — Я думал, это просто амбиции. Красивая картинка, море, архитектура... Егор притянул её к себе, но на этот раз не собственнически, не как трофей, а так, как прижимают к себе что-то невыносимо хрупкое и ценное. Он зарылся лицом в её волосы, чувствуя, как её тело постепенно перестает бить крупная дрожь. — Прости меня, — глухо произнес он ей в макушку. — Прости, что я вел себя как последний эгоист.  Егор смотрел на неё долго, пытаясь осознать масштаб той тишины, которую она хранила все эти годы. Его большие ладони казались Алине сейчас самыми надежными тисками в мире — они не давали ей рассыпаться на куски прямо здесь, под шум прибоя. — Расскажи мне, — негромко, но требовательно попросил он. — Расскажи всё. Почему ты молчала? Почему за восемь лет ты ни разу не дала мне даже намека? Я ведь думал, мы знаем друг друга до кончиков пальцев. Алина горько усмехнулась, и эта усмешка была полна боли. Она отвела взгляд, глядя куда-то на темную линию горизонта, где небо сливалось с морем. — Потому что такое стыдно говорить людям, Егор, — её голос прозвучал глухо и бесцветно. — А тебе — тем более. Ты для меня всегда был кем-то из другого мира. Успешный, яркий, из нормальной семьи... Как я могла признаться тебе, что я — просто девчонка с окраины, которую родной отец гонял топором по двору? Она сглотнула тяжелый ком, стоящий в горле. — Ты бы смотрел на меня с жалостью. А я этого не хотела. Я хотела, чтобы ты видел во мне ту Алину, которую я создала здесь, в Барселоне. Сильную, независимую, свободную. Рассказать тебе про родителей-алкоголиков — это значит снова стать той забитой замарашкой, от которой вечно пахло дешевым табаком и страхом. Я боялась, что если ты узнаешь, откуда я вылезла, я перестану быть для тебя твоей мамаситой. Стану просто проблемной девкой с тяжелым багажом. Она подняла на него глаза, и в них блеснул прежний стальной стержень, но уже смешанный с отчаянием. — В моем мире, откуда я родом, нет места для красивых историй. Там либо ты бьешь, либо тебя. Я выбрала бежать. И я так старательно выжигала из себя это прошлое, что боялась даже вслух произнести названия тех улиц. Как я могла притащить всё это в нашу с тобой переписку? В наш идеальный виртуальный мир? Егор слушал её, и каждое слово ложилось ему на сердце тяжелым камнем. Она сделала глубокий вдох, решив выплеснуть всё до конца. — Ты видишь мои руки сейчас, Егор? — она подняла свои тонкие, ухоженные ладони с идеальным маникюром. — А в четырнадцать они были постоянно в цыпках, красные и шершавые от ледяной воды и щелочи. Я бралась за самую грязную работу, на которую не шли даже взрослые мужики. Мыла полы в привокзальных туалетах, чистила чаны на местном хладокомбинате. И знаешь, что было самым страшным? Она посмотрела на него в упор. — Мне было плевать на еду. Я могла не есть по два дня, если знала, что сэкономленные копейки приближают меня к билету. Я копила на свободу, Егор. На то, чтобы в день, когда мне стукнет восемнадцать, меня уже не было в этой стране. Я работала как проклятая, чтобы просто иметь шанс не стать такой, как мои родители. Она нервно повела плечом, вспоминая Маттео. — А потом появился он. Мы познакомились на каком-то дурацком форуме по изучению языков. Я тогда едва могла связать два слова по-английски. Все думают, что Маттео — это просто мой друг-гей, забавный аксессуар для шопинга и походов в клубы. Но для меня он стал всем. Моим проводником, моим ангелом-хранителем. Алина тепло улыбнулась сквозь слезы, и эта улыбка была адресована человеку, который сейчас, скорее всего, уже искал приключения на свою задницу в каком-нибудь баре. — Когда я прилетела, он не просто дал мне крышу над головой. Он заставлял меня учиться. Я приходила после смены в кафе, падала от усталости, а он садился рядом, открывал учебник и говорил: «Детка, ты не для того бежала из ада, чтобы всю жизнь подносить тарелки. Учись». Он стал мне тем старшим братом, которого у меня никогда не было. Защищал меня от подонков, помогал собирать документы в университет... Она вытерла слезу, которая всё-таки скатилась по щеке. — Ты не представляешь, что я чувствовала, когда увидела свою фамилию в списках зачисленных в Барселонский университет. Я рыдала прямо на ступенях факультета. Потому что в тот момент я поняла: та девочка из трущоб окончательно умерла. Больше никто не сможет сказать мне, что я ничтожество. Я сама себя создала. С нуля. В чужой стране, без гроша в кармане. Егор слушал, и каждое её слово отдавалось в нем физической болью.  — Теперь ты понимаешь, почему я не могу просто полелеть с тобой? — прошептала она. — Здесь каждый камень знает, чего мне стоило это спокойствие. Маттео — это не просто друг, это моя семья. И я не могу предать ту свободу, которую я так дорого купила. Вечер в Барселоне медленно перетекал в ночь, но теперь это была совсем другая тишина — не та тревожная, что на пляже, а какая-то прозрачная и честная.  Когда они вернулись в квартиру, Егор первым делом пошел на кухню, снял свое худи и бросил его на стул, оставаясь в одной майке. Он выглядел притихшим, словно всё, что он услышал на набережной, требовало полной перезагрузки в его голове. Алина подошла к кухонному острову. Руки всё ещё немного дрожали, но на душе было странно легко. Словно она наконец-то вырезала из себя старую опухоль, которую носила восемь лет. — Текила? — спросила она, доставая из шкафа бутылку. — Текила, — коротко кивнул Егор. — Сейчас это единственный способ не сойти с ума от того, какой я был идиот. Алина взяла нож и начала методично нарезать лайм. Тонкие зеленые дольки ложились на доску одна к одной. В этом простом действии было что-то заземляющее. Егор подошел сзади. Он не стал её обнимать или прижимать к себе, просто встал рядом, глядя на её руки. Он видел эти тонкие пальцы и теперь представлял их красными от ледяной воды в подмосковных подъездах. У него сводило челюсти от ярости на то прошлое, в котором его не было, чтобы её защитить. Она расставила два тяжелых стопки на гранитную поверхность острова, насыпала горку соли. Егор разлил прозрачную жидкость. — За ту девочку, которая выжила, — тихо сказал он, поднимая стопку. — И за то, что я никогда больше не заставлю её бояться. Они выпили залпом. Резкий, обжигающий вкус кактусовой водки прошел по горлу, выжигая остатки слез и горечи. Алина тут же закусила лаймом, жмурясь от кислоты. — Знаешь, — она оперлась локтями о стол, глядя, как Егор наливает по второй. — Маттео всегда говорил, что я встречу человека, перед которым мне не захочется притворяться. Я смеялась, говорила, что я и так не притворяюсь. Но сегодня... мне впервые не стыдно, Егор. Егор поднял на неё взгляд — темный, глубокий, лишенный всякого пафоса. Бутылка текилы стремительно пустела, а вместе с ней исчезали последние барьеры.  Они сидели на полу в гостиной, привалившись спинами к дивану. Между ними стояла тарелка с остатками лайма и две стопки. Градус алкоголя в крови смешался с чистым дофамином, и разговор превратился в какую-то безумную игру «правда или действие», только без правил. — Ладно, твоя очередь, — Егор лениво притянул её к себе за талию, перебирая пальцами край её футболки. — Самый тупой поступок, который ты совершила, когда только приехала в Барсу? Алина замерла с лаймом в руке, а потом вдруг закусила губу, и в её глазах вспыхнул тот самый бесшабашный огонек восемнадцатилетней девчонки, которой нечего терять. — Ладно, — выдохнула она, опрокидывая шот. — Был один случай в первый месяц. Мы с Маттео в пьяном угаре поспорили... Представляешь, на что? На то, что я смогу пробраться на закрытую вечеринку какого-то местного олигарха на яхте в порту и вынести оттуда бутылку коллекционного вина. Просто чтобы доказать, что я русская мафия и мне всё нипочем. Егор поперхнулся смехом. — И что, ты реально пошла? — Я надела какое-то платье из секонд-хенда за два евро, нацепила на лицо выражение я дочь нефтяного магната и прошла мимо охраны, просто разговаривая по телефону на русском. Они решили, что я чья-то гостья и лучше не связываться. Она сделала паузу, и её смех стал почти истерическим. — Я нашла эту бутылку! Схватила её, спрятала под подол платья, прижимая к бедру, и уже шла к выходу... Но тут меня окликнул какой-то испанец. Я так дернулась, что бутылка выскользнула, грохнулась об палубу и разлетелась вдребезги. И знаешь, что было самым тупым? Вместо того чтобы бежать, я встала на колени и начала пытаться собрать осколки руками, выкрикивая на ломаном испанском, что это святая вода и её нельзя топтать! Егор уже просто лежал на ковре, закрыв лицо руками от хохота. — Охрана решила, что я либо под чем-то, либо городская сумасшедшая. Меня просто вышвырнули за шкирку на причал, как котенка. Я сидела там в мокром от вина платье, с порезами на пальцах, и рыдала не от страха, а от того, что спор проиграла. Маттео потом неделю меня мафией дразнил. — Ты сумасшедшая, — выдохнул Егор, притягивая её к себе и целуя в макушку. — Настоящая психопатка.  Он замолчал на секунду, его голос стал более серьезным, хотя улыбка всё еще играла на губах. — Слушай... давай хотя бы на месяц. Поехали со мной. Не в ад,не в прошлое. А просто ко мне. Я хочу, чтобы ты посмотрела, как я живу сейчас. Хочу засыпать и чувствовать, что ты рядом, а не за три тысячи километров. Мне будет чертовски приятно видеть тебя на кону в первом ряду... или за кулисами. Алина посмотрела на него. Текила, его смех и эта внезапная легкость сделали свое дело. Она знала, что Барселона — её дом, но сейчас её домом были эти татуированные руки. —Егор,мне нужно подумать,правда… Атмосфера в гостиной накалилась до предела, став тягучей и жаркой, как воздух в клубах Барселоны в самый разгар сезона. Текила сделала своё дело: остатки напряжения ушли, оставив только обнаженные эмоции и обостренные чувства. Они сидели уже практически друг на друге. Егор прислонился спиной к дивану, широко расставив ноги, а Алина устроилась между ними, обвив его шею руками. Дистанция в восемь лет окончательно схлопнулась до нескольких сантиметров. — У тебя губы... соленые, — прошептал Егор, едва касаясь её рта своим. Он не просто целовал её. Он медленно, почти мучительно слизывал крупинки соли и кислый сок лайма с её нижней губы, заставляя Алину судорожно вдыхать. Его язык обжигал, а щетина на подбородке приятно царапала нежную кожу. Алина в ответ подалась вперед, перехватывая инициативу — она облизнула его губы, чувствуя вкус той же текилы и чего-то чисто его, мужского, от чего голова кружилась сильнее, чем от алкоголя. — Это самая вкусная текила в моей жизни, — прохрипел он, вжимаясь лицом в изгиб её шеи и оставляя там влажный, горячий след. Его руки блуждали по её спине под футболкой, кончики пальцев задевали каждый позвонок, вызывая у Алины мелкую дрожь. Она чувствовала, как его сердце колотится прямо ей в грудь — мощно, ритмично, как бас на его концертах. — Знаешь... — Алина отстранилась буквально на долю секунды, глядя в его потемневшие, почти черные зрачки. — Я ведь все эти годы... когда закрывала глаза... представляла именно это. Как пахнет твоя кожа. Какая она на вкус. Алина медленно скользнула губами вниз, туда, где на его шее красовалась татуировка в форме брюлика. Она коснулась ее нежно, почти благоговейно, чувствуя под кожей сумасшедшую пульсацию его вены. Егор резко выдохнул, запрокинув голову и сжимая пальцами ткань ее футболки на спине так, что костяшки побелели. Она прижалась губами к самому основанию рисунка, вдыхая его запах — смесь дорогого парфюма, и того самого чистого, мужского жара, который сводил ее с ума все эти годы. Алина не остановилась: она медленно, дразняще провела кончиком языка вверх по его шее, очерчивая линию челюсти до самого подбородка. Егор издал низкий, гортанный звук, похожий на рычание. Эта нехитрая ласка выбила из него последние крупицы самообладания. — Ты издеваешься надо мной... — прохрипел он, чувствуя, как по телу прошла электрическая судорога. Он резко перехватил ее лицо, заставляя поднять голову, и посмотрел в глаза — в них был вызов и та самая бесконечная нежность, которую невозможно было передать через камеру смартфона. Теперь всё было по-настоящему. Егор больше не мог и не хотел ждать. Его ладони, до этого бережно сжимавшие её лицо, скользнули вниз, к краю её тонкой футболки. Он потянул ткань вверх с такой жадностью, будто от этого зависела его жизнь. Алина послушно подняла руки, и через секунду футболка улетела куда-то в темноту коридора, глухо шлепнувшись об пол. Теперь была её очередь. Она впилась пальцами в край его майки, чувствуя под тонким хлопком жар его тела . Егор помог ей, срывая одежду через голову одним резким движением и отбрасывая её в сторону кухонного острова. — Наконец-то... — выдохнул он, прижимаясь своей обнаженной грудью к её коже. Контраст был сумасшедшим: его горячая, чуть влажная кожа и её прохладная, бархатистая поверхность. Алина чувствовала каждое его тату под своими ладонями, словно читала историю его жизни на ощупь. Она потянулась к ремню его джинсов, пальцы дрожали от адреналина и текилы, но Егор перехватил её руки. — Позволь мне, — прохрипел он, его голос вибрировал где-то внизу живота. Он расстегнул молнию на её коротких шортах, и они с тихим шорохом соскользнули к её лодыжкам. Алина осталась перед ним почти беззащитной, подсвеченная только слабым светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь жалюзи. Егор замер на мгновение, оглядывая её так, словно запоминал каждый миллиметр, каждую родинку, которую раньше видел только в искаженном свете фронтальной камеры. Вещи летели на пол в хаотичном беспорядке: джинсы, кружевное белье… До спальни они так и не дошли. Градус напряжения, подогретый текилой и ожиданием зашкаливал настолько, что любая лишняя секунда на дорогу до кровати казалась вечностью. В полумраке гостиной их тела казались сплетенными в единый живой узел. Алина выпрямила спину, запрокинув голову, и Егор жадно заскользил ладонями от её бедер вверх к талии, впиваясь пальцами в кожу так, словно хотел оставить на ней клеймо. Когда они наконец стали единым целым, Алина рвано выдохнула, накрыв его ладони своими. Движения были рваными, полными первобытной страсти. Алина задавала ритм — то медленный, мучительный, заставляющий Егора хрипло стонать и выгибаться навстречу, то быстрый и лихорадочный. Она чувствовала каждое движение его мышц под собой, слышала, как его дыхание сбивается в такт её собственному. Егор приподнялся, сокращая расстояние, и впился в её губы. Этот поцелуй был глубоким, жадным, со вкусом недавней соли и запоздалого триумфа. Он перехватил инициативу, обхватив её за затылок и заставляя Алину полностью раствориться в ощущениях. Его язык сплетался с её, а свободная рука блуждала по её телу, запоминая каждый изгиб, каждую родинку, к которой он так мечтал прикоснуться. — Ты... чертовски... прям сучка, — прохрипел он ей в самые губы, когда ритм стал запредельным. Алина закрыла глаза, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на тысячи искр. Была только жесткая поверхность пола, мягкий ворс ковра под коленями и обжигающий жар Егора. Она видела его лицо в считанных сантиметрах от своего — напряженное, с плотно сжатыми челюстями и горящим взглядом, в котором сейчас было всё: от обожания до дикой, мужской власти. Когда пик близости накрыл их обоих, Алина изнеможенно упала ему на грудь, тяжело дыша и чувствуя, как бешено колотится его сердце прямо под её ухом. Егор крепко обнял её, укрывая собой, и еще долго не отпускал, целуя в висок и вдыхая запах её кожи. После душа, когда горячая вода смыла соль, текилу и лихорадочное напряжение ночи, они наконец добрались до огромной кровати Алины. Простыни казались неестественно прохладными по сравнению с их кожей. Егор лежал на спине, закинув одну руку за голову, а второй притягивал Алину к себе, позволяя ей устроиться на его плече. В комнате пахло чистотой, мокрыми волосами и тем самым едва уловимым спокойствием, которое наступает только после бури. — Слушай, — тихо нарушил тишину Егор, перебирая пальцами её еще влажные пряди. — Я серьезно насчет тура. Подумай, ладно? Хотя бы на парочку концертов съезди со мной. Я не прошу тебя подписываться на всё расписание, просто... начни с этого. Он повернул голову, заглядывая ей в глаза. В полумраке его взгляд казался непривычно мягким. — Только ты думай недолго, — добавил он, чуть крепче сжимая её плечо. — Если ты да,то нужно успеть взять тебе билет до Москвы на наш рейс. И плюс... мне надо позвонить Маше. Она должна забронировать на тебя места во всех городах, куда мы двинем дальше. Отели, трансферы, вип-проходки — всё это делается заранее. Алина молчала, глядя на то, как свет уличного фонаря рисует полосы на потолке. Мысль о Москве всё еще отзывалась внутри легким уколом тревоги, но тепло тела Егора рядом работало как лучший антидепрессант. — Хорошо, — выдохнула она, закрывая глаза. — Я подумаю. Обещаю, что не буду тянуть до самого вылета. — Вот и отлично, — Егор поцеловал её в макушку и притянул одеяло, укрывая их обоих.