Болезненная привязанность

Тишина в кабинете литературы всегда была особенной. Она не была мертвой, как в кабинете физики, или напряженной, как на контрольных по математике. Благодаря Константину Николаевичу, она была наполнена запахом старой бумаги, воска и чем-то неуловимым, что старый учитель называл «эхом великих мыслей». Но для Даниэля Ломбарди сегодня эта тишина превратилась в гудящий вакуум. 9 «Б» и 9 «А» согнали вместе в большой кабинет на спаренный урок. Это была инициатива Эдуарда Яновича и Константина Николаевича — «интеграция гуманитарных знаний», как выразился молодой историк. Даниэль сидел на своем привычном месте — последняя парта у окна. Рядом, как всегда, примостился Булат. Тот не затыкался ни на секунду, водя пальцем по экрану телефона. — Дань, ты прикинь, ученые доказали, что человеческое сердце за всю жизнь перекачивает столько крови, что можно заполнить три огромных танкера. Три! А еще... Даниэль не слушал. Он смотрел в затылок парню, который сидел через три ряда от него. Михаил Тимофеев. Сегодня на нем была простая белая футболка, и Даниэль не мог оторвать взгляда от того, как перекатываются мышцы под тонкой тканью, когда Миша поворачивался, чтобы что-то шепнуть Наташе Лазаревой. Наташа... Она сидела рядом с ним, сияя своей рыжиной и звонко смеясь. Для Даниэля её смех был подобен скрежету металла по стеклу. Он чувствовал, как внутри него закипает что-то темное, густое и совершенно незнакомое. Раньше он не знал, что такое неприязнь. Теперь же он хотел, чтобы Наташа просто исчезла. Испарилась. Перестала существовать в радиусе видимости Миши. — Так, молодые люди, — голос Константина Николаевича, скрипучий, но властный, разрезал гул голосов. Старик стоял у доски, опираясь на свою верную трость. Эдуард Янович примостился на краю учительского стола, сложив руки на груди и с интересом наблюдая за классом. — Сегодня мы будем говорить о «Герое нашего времени». О дуализме души, о дружбе и о том, как противоположности притягиваются, иногда разрушая друг друга. Константин Николаевич обвел класс проницательным взглядом поверх очков-половинок. — Чтобы обсуждение было живым, я решил немного изменить привычный порядок. Мы перемешаем классы. 9 «А» и 9 «Б» должны научиться слышать друг друга, а не только своих соседей по партам, с которыми они сидят с первого класса. По классу пронесся стон разочарования. Булат испуганно схватился за рукав Даниэля. — О нет, только не это! Я не хочу сидеть с кем-то из «А»-шек, они же все повернутые на спорте! — Булат Мухаметов, — произнес учитель, — вы отправитесь за вторую парту к Александре Лдово. Думаю, её спокойствие пойдет на пользу вашему... многословию. Булат, побледнев, начал собирать вещи. Саша Лдово, возвышающаяся над своей партой, как неприступная скала, лишь холодно кивнула, освобождая место. Даниэль сидел неподвижно, надеясь, что его серая фигура сольется с фоном, и про него забудут. Но Константин Николаевич обладал удивительной способностью видеть именно тех, кто хотел остаться незамеченным. — Даниэль Ломбарди, — старик указал длинным костлявым пальцем в его сторону. — Прошу вас, пересядьте к Михаилу Тимофееву. Наталья, вы — к Владе Ламиной. Мир Даниэля на мгновение замер. Время замедлилось, а звуки стали глухими, словно он оказался под водой. К нему? Сидеть рядом? Он почувствовал, как к щекам начинает приливать жар. Тот самый жар, который напугал его неделю назад в коридоре. Его тело, обычно послушное и холодное, начало предавать его. Ноги стали ватными, когда он медленно поднялся со своего места. Наташа Лазарева недовольно надула губы, собирая свой розовый пенал. — Константин Николаевич, ну почему? Мы с Мишей всегда вместе работаем над текстами! — Именно поэтому, Наташенька, — мягко ответил учитель. — Свежий взгляд необходим. Садитесь к Владе, она как раз подготовила прекрасный разбор образа Печорина. Миша в это время обернулся и посмотрел на Даниэля. На его губах заиграла та самая открытая, дружелюбная улыбка. — О, привет! Тот самый парень из коридора, да? Садись, я не кусаюсь. Даниэль не ответил. Он не мог. Его лимит общения с Мишей — те самые тридцать секунд — начал тикать в его голове, как бомба с коротким фитилем. Каждый шаг к парте Миши казался преодолением невидимой преграды. Он сел на край стула, стараясь занять как можно меньше места. Расстояние между ними было всего несколько сантиметров. Даниэль чувствовал исходящее от Миши тепло. Он пах... лесом, стиральным порошком и какими-то мятными леденцами. Этот запах кружил голову сильнее, чем любые благовония, о которых рассказывал Булат. — Я Миша, если ты забыл, — парень протянул руку под партой, коснувшись локтя Даниэля. Ломбарди вздрогнул, словно от удара током. Он быстро кивнул, уставившись в свою пустую тетрадь. Его лицо уже приобрело оттенок спелого помидора. Сердце колотилось в ребра так сильно, что ему казалось — Миша слышит этот грохот. Бум-бум. Бум-бум. — Ты чего такой красный? — шепнул Миша, придвигаясь чуть ближе, чтобы их не услышал учитель. — Тут душно, да? Хочешь, окно приоткроем? Даниэль покачал головой. «Нет, не душно», — хотел сказать он. «Мне просто страшно, что я сейчас потеряю сознание от того, как ты близко». Но вместо слов из его горла вырвался лишь невнятный хрип. Он чувствовал, что еще десять секунд такого внимания — и он просто расплавится. — Молчун, значит? — Миша усмехнулся, но в его голосе не было издевки. Скорее, любопытство. — Ну ладно. Если что — спрашивай, я Лермонтова вроде неплохо знаю. Даниэль уткнулся в учебник, делая вид, что внимательно читает. На самом деле строчки прыгали перед глазами. Он видел только краем глаза руку Миши, лежащую на парте. Пальцы, чуть сбитые на костяшках, крутили ручку. Даниэль поймал себя на мысли, что хочет коснуться этих пальцев. Провести по ним своими. Это желание было настолько диким и неправильным для его прежнего «я», что он испугался самого себя. Весь урок прошел для него в тумане. Константин Николаевич что-то говорил о «лишнем человеке», Эдуард Янович вставлял комментарии о социальных лифтах девятнадцатого века, а Даниэль просто пытался дышать. Рядом Миша что-то усердно записывал. Иногда его плечо задевало плечо Даниэля. В эти моменты Ломбарди замирал, боясь спугнуть это ощущение. Ему хотелось, чтобы этот урок никогда не заканчивался. Пустота в его груди заполнялась чем-то густым, тягучим и болезненным. Каждое движение Миши, каждый его вздох записывались в памяти Даниэля как священный текст. Но идиллия была хрупкой. С другого конца кабинета он чувствовал на себе взгляд. Наташа Лазарева не слушала Владу. Она смотрела на них. Её глаза сузились, а пальцы нервно теребили прядь рыжих волос. Она явно была недовольна тем, что её место занял «этот странный парень из Б». Наконец, прозвенил звонок. Этот звук, обычно радостный, сейчас показался Даниэлю похоронным маршем. — Ну, до встречи, Даниэль, — Миша хлопнул его по плечу и начал быстро скидывать учебники в сумку. — Было приятно посидеть в тишине, а то Натаха вечно тараторит под ухом. Даниэль только кивнул, всё еще не в силах вымолвить ни слова. Его лицо начало понемногу остывать, когда Миша отошел к выходу. Но на выходе из кабинета его ждал «сюрприз». Наташа преградила Мише путь, сложив руки на груди. Её голос, высокий и резкий, разнесся по коридору. — Миш, это что сейчас было? Почему ты сидел с этим... этим помидором? Миша рассмеялся, обнимая Наташу за плечи — жест, который Даниэль ненавидел каждой клеткой своего тела. — Да ладно тебе, Нат. Константин Николаевич так решил. Парень тихий, нормальный. Хотя красный весь урок просидел, я думал, у него температура. — Он странный, Миш! — Наташа громко топнула ногой. — Посмотри на него, он же на тебя смотрит как маньяк. Почему какой-то левый тип из параллельного класса должен занимать МОЕ место рядом с МОИМ лучшим другом? Я не хочу, чтобы ты с ним общался. Он жуткий. Даниэль стоял в дверях кабинета, сжимая лямку рюкзака. Он слышал каждое слово. Резкая, ледяная волна ревности накрыла его с головой. Это не было похоже на тот жар, что он чувствовал рядом с Мишей. Это было похоже на укол острой иглы прямо в мозг. Твоё место? — пронеслось в его голове. — Твой лучший друг? Он смотрел на Наташу и видел не просто одноклассницу. Он видел сорняк, который нужно вырвать. Она стояла слишком близко к Мише. Она позволяла себе говорить о нем так, словно он — её собственность. Даниэль не кричал. Он не подошел, чтобы возразить. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд стал таким холодным, что пробегавшая мимо Антонина невольно поежилась и ускорила шаг. — Пойдем, Нат, не заводись, — Миша примирительно улыбнулся и увел её в сторону столовой. Даниэль проводил их глазами. В его голове выстраивались новые нейронные связи. Теперь он точно знал: Наташа Лазарева — враг. И не просто враг, а препятствие на пути к его единственному источнику света. — Эй, Дань! Ты чего застрял? — Булат подскочил к нему, запыхавшись. — Ты прикинь, Саша Лдово оказывается знает всё о миграции пингвинов! Я ей начал рассказывать, а она меня поправила! Представляешь? Эй... ты меня слышишь? Даниэль медленно перевел взгляд на Булата. Его лицо было бледным, но глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. — Булат, — тихо произнес он. — А? Что? — Булат даже замер от неожиданности, Даниэль редко обращался к нему первым. — Ты знаешь, где живет Наталья Лазарева? Булат моргнул. — Нат? Ну, вроде в доме за парком, а что? Ты решил у неё физику списать? — Нет, — Даниэль снова посмотрел в сторону ушедшего Миши. — Просто хочу знать траекторию её движения. Как ты говорил про акул? Им нельзя останавливаться? — Ну... да... — Вот и я не остановлюсь, — Даниэль развернулся и пошел в противоположную сторону. Булат остался стоять в пустом коридоре, чеша затылок. — Странный он какой-то сегодня. А, точно! Ты знал, что улитки могут спать три года?! Дань, подожди! Но Даниэль уже не слышал. В его голове звучал только один ритм — ритм сердца Михаила Тимофеева, который он сегодня почувствовал так близко. И этот ритм теперь принадлежал только ему. Даже если Миша об этом еще не знал. Даже если весь мир, включая рыжую девчонку из 9 «А», будет против. Даниэль Ломбарди, парень с синдромом яндере, который никогда не знал эмоций, сегодня выучил самый важный урок: любовь — это не то, что пишут в книгах Лермонтова. Любовь — это когда ты готов уничтожить всё, что стоит между тобой и твоим объектом привязанности. И он был отличным учеником.