волнорез

the lies you tell, aren't meant to deceive

thеy're not there for mе to believe

i've heard your vicious words

you know by now, it takes a lot to see me hurt

      Гул воздуха, сжатого в брюхе тоннеля, разорвался громко открывшейся дверью. Боковым зрением Дмитрий уловил, как врач бросил кому-то перчатки и второй халат, ещё не испачканный в крови.       — На, надень. Постараемся соблюсти хоть какую-то стерильность.       Позади послышался шорох ткани и резиновый треск. Дмитрий сидел спиной к входу, прислонившись лбом к прохладной стене поезда и концентрируясь на чём угодно, кроме пульсирующей вибрации в плече. Уже прошло так много времени с того момента, как они покинули Ротков, а генерал всё ещё не мог вернуться в строй. Казалось, из него вырывался детёныш оставившего свой след заражённого. Его изуродованная морда вырисовывалась в разветвлениях гнилостных вен, что цвели на коже, как сорняки. Как ни вырезай родивший их отпечаток зубов, они всё равно ползли вверх, пусть менее настойчиво.       Дмитрия уже почти не лихорадило. Он убеждал себя в этом. Иногда проваливался в сон, словно организм путался в привычной работе и выдавал ошибку, видел переплетённые с искажённой реальностью куски воспоминаний, просыпался в холодном поту, терпел манипуляции врача и болтовню тревожащейся Анны, и так по кругу. Голова взрывалась мигренью, как сдавленный гнилой арбуз, а смоченное водой полотенце лишь немного притупляло боль, пока не пропитывалось горчим потом.       Длинные руки обхватили Дмитрия, прижав локти к туловищу и почти полностью обездвижив. Нитриловые перчатки противно тёрлись о голую кожу предплечий, дышать сразу стало сложнее, точно Дмитрия уже припирало крышкой гроба ко дну. Жизнь награждала его ощущениями и похуже, но сейчас любой дискомфорт умножался на неестественно мучительное жжение в плече. Будь то рядовое ранение, Дмитрий не отлёживался бы в купе, бесполезно вдыхая исходящий от укуса тлен. Он повёл плечами, когда шею защекотали чужие волосы.       — Не дёргайся, — приказал врач и подсунул под нос тряпку, пропитанную сладковато-прелым запахом купе. — Кусай.       — Мне это, — голос совсем осип, генерал прокашлялся, — не нужно.       — А мне не нужно потом зубы твои по полу собирать, — медик настойчивее прижал ткань к лицу. — Ну!       Проще было подчиниться. Дмитрий рванул тряпку, как отруганный пёс, и отвернулся.       — Это какая-то профдеформация или что? — бурчал врач себе под нос, избавляясь от остатков разошедшихся швов и протирая рану. — Все такие упрямцы… То не хочу, это. Тоже мне, мученики. Крепче его держи.       Обруч чужих рук сжал рёбра сильнее, выдавив из Дмитрия тяжёлый выдох, а за ним и непроизвольный рык, когда игла проткнула воспалённую кожу. Не первая его зашитая наживую рана, но первая настолько болезненная, что мир рассыпался перед глазами. Хотелось отделиться от собственного тела или хотя бы отключиться, но Дмитрий мог только судорожно хвататься за рукав медицинского халата с такой силой, что ткань трещала по швам. В ответ под грудью стиснули жёстче, плечо пронзил новый укол, отдаваясь ударом в затылок, тело завалилось набок, но кто-то сзади удерживал его ровно на месте с мощью силы, уже как будто превосходящей человеческую. Наверное, Каин. Кто ещё мог так спокойно обуздывать Дмитрия и не позволять случайно врезать несчастному врачу по лицу? Или генерал совсем ослаб.       Он запрокинул голову, уставившись в потолок и стараясь концентрироваться на дыхании. Твёрдая грудь прижимала майку к взмокшей спине, как гранитная плита. Оставалось надеяться, что потом Каин не решит поиграть на нервах и не потребует компенсацию за участие в этих гадких объятиях. Дмитрия самого выворачивало от того, что приходилось полагаться на кого-то другого, как будто он не мог выдержать парочку стежков. Да, не мог. Отвратительно жалкая картина.       Взгляд подёрнулся мутной пеленой, но тело привыкало, терпеть становилось проще. Игла входила в кожу, как раскалённая шпилька, с тупой медленной болью, от которой сводило челюсти. Тряпка во рту заглушала стоны, что скорее походили на предсмертный животный хрип. Прошло всего несколько минут, но каждая выскабливала душу досуха, оставляя лишь вонь заброшенной скотобойни.       — Всё, готово.       Плотное кольцо вокруг рёбер распустилось, и Дмитрий свалился вперёд, поддерживая истощённое тело здоровой рукой. В ушах гудел рёв набирающего скорость поезда, но под ним различался тот же скрежет перчаток и шорох мятого халата, только более стремительный, подгоняемый внезапно застывшей в купе нервозностью.       — А ты говорил, плохо ладите, — врач кивнул убегающему. — Вон какой ваш генерал послушный стал.       Ответом был грохот задвинутой двери. Дмитрий не оборачивался. Медик помотал головой и вздохнул, возвращаясь к нему, чтобы перевязать руку.       — Странная у вас компания.       Прочие процедуры уже почти не ощущались на контрасте с пережитой мукой, рука отекла до кончиков пальцев, а на локтях ещё будто остались красноватые вогнутости от чужих конечностей. Дмитрий больше ничего не слышал.       //       Ни один день на базе не мог пройти без происшествий. Была в том вина примагничивающей несчастья «Книги Апокалипсиса», странной Лэйн, гоняющейся за деревьями в одной сорочке, или чистой случайности, Дмитрий не знал, но даже обрадовался этой внезапной проблеме с электричеством: появился легальный повод выйти под дождь и не выглядеть странно. Хотел узнать в чём дело, вот и всё. Очередная работа и никаких слабостей.       Вода с чёрных туч стекала по зданиям, собиралась в грязных толстых червей, ползущих к фонтану в центре внутреннего двора, но для Дмитрия она была очищающей. Капли скатывались со лба, впитывали в себя мысли и уносили в стоки, оставляя за собой лишь могильный холод. Плечи непроизвольно дрогнули. Это хорошо. Холод возвращал домой, где не было места слишком ярким чувствам и свободному течению, зато будущее представлялось ясным — таким, как решил настоящий генерал. Тогда не приходилось импровизировать и гадать, какая опасность будет поджидать завтра, не было висящего на Дмитрии элитного отряда и звания; тогда он не ценил возможность не выбирать, сам забивал голову, пытался грести наперекор течению.       Пустота занавесила разум, как улицу — стучащий по кладке ливень, но ненадолго, потому что появились Лэйн, неизвестный с угрозами, и внезапно исчезнувший с постов наряд. Бардак.       — Тогда, генерал, забери пальто. Мне тут идти совсем немного.       Дмитрий принял пальто из рук Лэйн. Комок мокрой шерсти припечатывал к земле, будто в один миг генерал стал мягкой игрушкой с бессильными ватными ручками. Стоило поспать лишний час, а не тратить время на бессмысленные разговоры или поиски дежурных, но кто, если не Дмитрий? Человек, высеченный из камня, без физики и психики. Он сам в это почти верил.       — Лучше беги, пока не отморозила ноги.       Лэйн скрылась внутри здания. Дмитрий тяжело вздохнул и прислонился лбом к каменной колонне — мороз прошиб до самых костей. Сейчас он насладится этими несчастными секундами и пойдёт. Дела не ждут, время бежит, весь мир катится в пропасть, и только один конкретный генерал может остановить апокалипсис силой своей безупречной дисциплины. На что он надеялся? Дмитрий смахнул рукой прилипшие мокрые волосы. Надо выпить. Или покурить.       Всё вокруг было погружено во тьму, почти непроглядную, но одна яркая точка горела рядом со входом у противоположного крыла, как маяк. Может, попросить у этого солдата сигарету? Нет, если Дмитрий появится перед ним в таком жалком виде, вся хилая надежда людей на базе точно рухнет, а на то, чтобы лепить из поникшей рожи что-то более удобоваримое, не осталось сил. Лучше просто заняться делом, вернуться в кабинет и свалиться без ног и памяти. Дмитрий с нажимом провёл пальцами по лицу в попытке взбодриться. Стоило зажмурить глаза на несколько секунд, как еле заметный огонёк уже пропал, а коридор оказался пуст.       //       Он должен был догадаться. Почувствовать малейшее изменение воздуха, чуть более разобщённое настроение в отряде, лишние шаги по сбитой кладке, ещё одного мучащегося бессонницей человека, ощущение, запах — любую, каждую деталь. Дмитрий позволил постороннему проникнуть на базу, почти втереться в доверие криптографа, сам назначил его новым членом отряда. Чем он думал, когда говорил это? Очевидно, тем, что разумно выбрало сожрать себя за неосмотрительность самостоятельно, а не позволить это сделать властному профессору.       Дмитрий рассчитывал, что, если будет держать Яна в голове, тот не вырвется в реальность, спрячется где-нибудь назло, чтобы он до конца своих дней не мог забыть перекошенное ужасом и ошеломляющим разочарованием лицо. Вспоминал его каждый раз, когда погибали другие люди, доверившие ему последнее.       — Старые привычки не меняются?       Ян улыбался с давящим в кость пистолетом, словно это ничего не значило, но в глазах зияли чёрные дыры. Даже на том треклятом заводе они были полными, живыми, пропитанными страхом, отчаянием, надеждой, целым адреналиновым коктейлем, который точно выплеснулся бы за край, если бы Дмитрию хватило смелости выстрелить второй раз и без промаха. Потому что Ян был ранен, вымазан в крови — своей, отродий, заражённого Павла — и его жизнь могла обернуться смертью для всех остальных. Потому что был приказ, единственный и чёткий, которого Дмитрий ослушался. Он даже Павла не смог убить с достоинством, пусть у того не было шанса, что тогда говорить о Яне, который звал его, умолял о помощи, всё ещё был человеком.       Может, если бы Дмитрий выстрелил тогда, не вспоминал бы об этом с такой тяжестью. Как минимум он выполнил бы долг, мог бы называться отличным солдатом. Идеальным солдатом, который позже вырос бы в настоящего генерала. Но он бросил в тот момент и службу, и друзей. Теперь на нём симпатично смотрелось только звание предателя или труса.       Он должен был исправиться: закалить тело и душу, чтобы больше не замирать перед опасностью, не бояться, не думать, действовать на автомате — но исключительно правильно, прекратить прогнозировать исход — стать им, прирастить оружие к собственной конечности, переродиться сталью, твёрдой и не знающей дрожи. Тогда апокалипсис ещё не был привычным укладом жизни, все допускали ошибки, но сейчас они уже не прощались. Дмитрий стал другим, у него не тряслись коленки при виде чудовищ, он не заводил друзей, не ждал счастливой развязки охватившего планету хаоса, просто пёр вперёд, как бульдозер.       Но он увидел Яна — и вся выдержка лопнула. Молниеносная реакция, отточенное движение, дуло у чужого виска. Ян не должен был оказаться там, но оказался, спас всех, стал героем, поймал на очередной ошибке — в этот раз Дмитрий точно нашпигует его голову свинцом. Нет. Конечно нет.       Но можно ли было доверять Яну? Как он смог выжить? Он никогда не отличался физподготовкой, был не худшим, но и не лучшим — достойная середина. Ему не хватало мотивации, энтузиазма, организованности, но в конечном счёте этот меланхоличный парень единственный после злосчастной зачистки остался жив, хотя взгляд сквозь и сероватого оттенка кожа намекали на обратное. Привидение. Дмитрий мог в это поверить после сошедших на землю бессмертных и выбравшихся из преисподней монстров. Особенно он мог поверить в грустных мимов, безжалостно расправляющихся с толпами отродий в одиночку. Причудился ему тогда знакомый голос или был самым настоящим из всего, что их окружало…       — Не стоит. Дети не нападают.       Раньше отряд не встречал заражённых детей, а Ян точно сталкивался с подобными уже не в первый раз и знал их особенности. Всё это время он скитался, собирал информацию и даже не думал о том, чтобы поделиться ей с учёными и военными? На чьей стороне он сражался после того, как человек, близкий и верный, стал предателем? Дмитрий даже не мог осудить Яна: кто бы не хотел укрыться под костлявым крылом победителей? Но не мог подпустить его слишком близко.       Нужно было всё обсудить. Без сантиментов и болезненных воспоминаний, как генерал и… восставший из мёртвых. Абсурд. Дмитрий потёр переносицу. Примерно через неделю они отплывут в Нью-Йорк, Яна придётся взять с собой. Если он действительно Охотник на демонов, то окажется ценным экземпляром, почти на уровне с бессмертными. Но откуда такая сила и ловкость? Дмитрий выяснит всё. Потом. В каком-нибудь промежутке между срочными и очень срочными делами, когда у него хватит духу наконец убить Яна или вымолить прощение, даже если знал, что не сможет сделать ничего из этого. Сердце тарабанило изнутри, как заведённое, от одной мысли, что Ян был здесь, дышащий, настоящий. Дмитрий будто бы тоже оживал с ним и совершенно не знал, что с этим делать.       //       Очередное отключение электричества настигло Дмитрия в душевой, когда он смывал остатки пены с волос в уже ледяной воде. Быстро накинув кофту на влажное тело, выглянул в окно: солдаты патрулировали территорию, ни одна девушка не бегала босиком по лужам в поисках неизвестного преследователя. Это уже походило на паранойю, когда за каждой крошечной неурядицей ожидаешь целый ряд посыпавшихся доминошек. Страх рационален, говорила одна часть Дмитрия, пока другая безрезультатно колотилась в черепушку и требовала ослабить хватку.       И поговорить с Яном. Эта задача всплывала всегда не к делу, если для неё вообще существовало дело или подходящий момент. Дмитрий не хотел его выбирать, не хотел вспоминать, но теперь, когда он точно знал, что Ян ошивался где-то рядом, чувствовал его присутствие каждой клеточкой тела абсолютно везде, видел мигающий огонёк на кончике сигареты, отблеск медицинских скоб под серой луной. Каждая тень в углу приобретала в росте и ширине плеч, обзаводилась штрихами волнистых волос и плелась за Дмитрием вместо его собственной.       Анна требовала объяснений его странной реакции на человека, который, между прочим, не сделал ничего предосудительного, но, к счастью, у Дмитрия всегда оказывалось достаточно задач поважнее и понеотложнее, чтобы соскальзывать с этого разговора. На самом деле, Ян почти не появлялся перед генералом, пока тот дёргано осматривался, завидев краем глаза знакомый полупрозрачный профиль, будто поджидал пулю в спину. Слишком подло, но Дмитрий предпочитал готовиться к худшему исходу. Судил людей по себе.       Ощупью он двигался по коридорам обесточенной базы из душевой в сторону кабинета. Безопасное место — потому что пустое. Дмитрий бросил грязную одежду на кровать и повесил мокрое полотенце на изголовье. Снова это чувство — пробивающий затылок взгляд.       Он медленно обернулся: в углу за дверью стоял Ян с вытянутыми перед собой руками. В забинтованных ладонях лежали две продолговатые свечи на манер пистолетов. Позёр.       — Убил.       Ян дунул на фитили, как на револьверный дымок, и улыбнулся, широко, с какой-то мрачной радостью, оттого что смог подловить Дмитрия в момент, когда тот оказался безоружным. Хотя даже если бы у генерала была пушка с собой и достаточно энергии на реакцию, вряд ли бы он что-то предпринял. Против Яна у него не было никакого плана, только список стандартных предостережений: «не доверять», «не подпускать близко», «следить за каждым шагом», «в случае опасности — устранить» и где-то внизу дописанное от руки «вернуть» без конкретных инструкций.       — Смешно, — сухо отозвался Дмитрий.       Ян склонил голову набок, благодарный за столь высокую оценку своего эффектного появления, и прошёл к заваленному бумагами столу. Он легко смахнул листок и поставил на пустой край свечи, нетолстые, но устойчивые от налипшего парафина у основания. Дмитрий застыл, наблюдая за чужими движениями: более мягкими, растворёнными в воздухе, как в воде, но хищными, наполненными силой. Ян чиркнул спичкой, его лицо осветилось белой вспышкой, а затем дрогнувшим оранжевым светом усевшегося на фитиле огня. На полопавшихся губах висел слабый фантом улыбки. Раньше он означал, что мужчина витал где-то не здесь, думал о чём-то счастливом, но несбыточном, теперь — чёрт знает что. Дмитрию очень хотелось думать, что он ещё понимал Яна, но с каждой секундой уверенность в этом таяла и стекала по парафиновому хребту.       — Романтического ужина не будет, — Ян убрал коробок в карман и прижался бедром к столу. — Только свечи.       На откидном воротнике пальто лежал капюшон графитовой толстовки. Может, он уже и с Анной успел достаточно пообщаться, чтобы та нашла для него сменную одежду. Новый член отряда как-никак. Но Дмитрий всё ещё не мог до конца осознать, кого видел перед собой: человека или нечто совсем другое, спрятанное за привлекательной оболочкой. Да, разорванной и небрежно сшитой, но всё ещё привлекательной. Отвратительно, что он вообще продолжал об этом думать.       Ну, говори, подталкивал генерал сам себя, пока тишина между ними растягивалась оголённым проводом, искрящимся от влаги в каштановых волосах и на наспех вытертой шее. Дмитрий не мог подобрать ни единого стоящего слова, будто мозг вывалился по дороге в темноте, хотя не пришлось ни на что решаться, Ян сам появился здесь, вызвался на ковёр добровольно и даже с каким-то азартом. Этот факт особенно пугал.       Дмитрий правда боялся Яна. Только законченный идиот мог не бояться того, кто в одиночку выжил в разверзшемся на земле аду, продрался сквозь кровавые реки, горы железа и стаи отродий. И Ян всё ещё улыбался. Его удивительная неуязвимость была не такой страшной, как этот раскроенный мглой оскал.       Игрушечные ноги разогнулись, генерал подошёл к столу и достал из-под стопки бумаг книжку, маленькую и скукоженную, с размытой дождём бессмыслицей на обложке. Рядом с Яном повеяло едким табачным духом. Раньше он покупал сигареты покачественнее, запах которых можно было даже назвать по-своему приятным, как вкус кислого вина, если оно дорогое и в нём престижно разбираться. Теперь от Яна несло так резко, что скребло в горле. Вполне соответствовало его дикому виду. Дмитрий капнул на книгу горячим парафином и установил свечи сверху. Чтобы не испачкать стол. Чтобы собраться с мыслями. Он отодвинул шаткий постамент подальше от бумаг.       — Ладно, знаешь что? Даже тот парень в очках оказался приветливее.       Голос Яна был знакомо бархатным, но сквозь него прорывалась хрипотца, словно звук марширующих по столу портновских ножниц.       — Где ты их нашёл? — Дмитрий кивнул на свечи.       Ян хмыкнул, прощая ему эту попытку завести разговор о чём угодно, кроме того, что действительно было важно. Кожа на левой щеке пошла мелкими морщинками около шрама, а уголок губ неестественно перекосился. Дмитрий вглядывался в каждое мимолётное изменение эмоции, но всё равно не расшифровывал ничего.       — В своей комнате.       Своей. Ян намеренно говорил то, что протыкало сердце насквозь. Будь воля Дмитрия, он бы вырвал эту сложную мышцу на живую и швырнул в стену. В своей комнате. Будто Дмитрий не считал Яна мёртвым несколько лет, будто действительно вот так легко принял его в отряд, будто здесь ему было самое место, а не внутри парализующего морока. Будто у него могло быть что-то своё там, где его никто не ждал и не хотел. Где его присутствие сжигало всю кропотливо настроенную систему.       Ладно. Генерал сам планировал разговор. Без сантиментов и воспоминаний. Он сможет.       — Это, — Дмитрий кивнул на закушенный скобами рубец, вздохнул, — шрам… — снова запнулся.       Ни хрена он не сможет.       — Ага, — Ян безэмоционально подхватил, — с того чудесного дня, когда ты почти убил Павла и оставил умирать меня. Не обошлось без потерь, — Ян стукнул обгрызенным ногтем по железке. — Ты, конечно, сохранился лучше, отдаю должное.       Он говорил так, словно единственное, что волновало — это шрамы. Какой по редкости выпал на этот раз. Соревнование, у кого наборчик поинтереснее. Ян мог сколько угодно бросать колкостями, но его нутро разъедало обидой — Дмитрий чувствовал это своим. Ян сбросил перед ним маску грустного Пьеро, но под ней крылась целая корка других, слипшихся в неразборчивую массу, жестоких лиц. Если это правда был Ян. Дмитрий не мог перестать гадать, не мог не накладывать мужчину перед собой поверх чёрного столпа с без эмоций.       — Я вернулся тогда, — Дмитрий нахмурился, добавляя голосу уверенности и ту грубую оборонительную ноту. — Мы прочесали завод, он был пуст.       Ян безразлично пожал плечами.       — В следующий раз будешь внимательнее.       Дмитрий собирался попросить рассказать всю историю от начала и до конца, но его уже начинало тошнить от собственной беспомощности. Он не должен был возвращаться, он должен был остаться там: либо помочь Яну спастись, либо сдохнуть вместе с ним. Пусть бы Павел сожрал их обоих, или какая-нибудь другая безымянная тварь проглотила уже троих. Это было бы справедливо. На столе лежала кобура, ловящая блики от свечи покоящимся внутри металлом. Дмитрий с трудом сглотнул.       Ян смотрел на него в упор и почти не моргал. От зеленеющих лучей вокруг зрачков осталось только выжженное поле. Может, Дмитрий смог бы взрастить что-то на этой золе, но его бескрайние океаны превратились в сплошную серую соль, хотя раньше питали тёплую землю чем-то вроде заботы и одобрения. От взгляда Яна становилось холодно, как от дождя и бетона, но в голове вихрился беспорядок, пустота рвалась на лоскуты.       — Мне жаль.       Слова вырвались еле слышно, постыдные и глупые. На большее Дмитрий не был способен. По напрягшимся векам он видел, что Ян снова собирался улыбнуться своей сломанной и зубастой, но передумал. Он не спешил отвечать, великодушно позволял Дмитрию добавить что-нибудь ещё, проникновенное и волшебное, что стёрло бы последние несколько лет и нарисовало поверх измаранной бумаги разноцветные цветочки и радость. Генерал опять молчал.       — Не зря принёс свечи. Ты прямо-таки разоткровенничался.       Желваки взбухли под кожей, Дмитрий слышал скрежет своих зубов. Он уже сделал больше, чем рассчитывал и мог хоть когда-нибудь, хоть с кем-нибудь ещё. Ян действительно заслуживал знать, что Дмитрий — последний подонок, который облажался со всеми жизненными решениями, что он жалел, что искал Охотника со слепой надеждой, что он думал об этом каждый проклятый день.       Но больше Дмитрий ничего не скажет. «Не доверять», «не подпускать близко», «следить за каждым шагом», «в случае опасности — устранить». «Вернуть» окончательно перенесено в разряд «невыполнимое». Ян не верил ему. Дмитрий уже доказал, что долг превыше чувств. Ему, конечно, всегда было не всё равно, но никогда настолько, чтобы это называлось чем-то большим, значительным, превосходящим безликую цепочку командования. Чтобы это было чем-то правдивым.       За несколько дней, что Ян пытал его своим существованием, Дмитрий слишком устал. А когда уставал Дмитрий, генерал возвращался к работе и отдавал приказы. В первую очередь самому Дмитрию — запереть личное, прекратить вести себя как разнеженный мальчишка, плевать на мечты и желания, кому бы они ни принадлежали.       — Чего ещё ты ждёшь от меня? — пламя свечей колыхнулось от резкого, раздражённого выдоха. — Что я соберу машину времени и всё исправлю? Что мне сделать?       Ян прищурился и слегка сморщил нос, качнув головой. Вот как, читалось в этом коротком жесте. В нём было отвращение, но не к самому Дмитрию и даже не к тому, что он сделал когда-то, а к тому, как безжалостно он скомкивал злобу в каменный снежок и кидал Яну прямо в лицо. Как Дмитрий закрывался, прятался, сам это понимал и не противодействовал привычному сценарию, который работал со всеми. Не с Яном.       Отец был прав, когда говорил, что чувства мешают. Когда-то Дмитрий не последовал совету, и вот, во что вылилась его наивность — в бесконечную череду отравляющих встреч, потерь и перманентной вины, застрявшей в глотке, которой он плевался во всех, кто был дорог.       — Почему явился сейчас? Исчез, не давал даже намёка, а теперь… — Дмитрий нервно махнул ладонью. — Зачем?       — Я видел, что тебя укусили.       Конечно, Ян видел. Это даже не удивляло и не приводило в шок. Ян был везде, потому что весь мир погрузился во тьму, и он в ней — косатка, собирающая тени в свою смертоносную стаю. Она плыла с большим секретом Дмитрия в зубах, как с кровавым трофеем, который собиралась обглодать до самой кости. В голове сразу промелькнула мысль — расскажет, но мгновенно самоуничтожилась. Если бы Ян хотел отомстить, выбрал бы способ поизощрённее, чем вывалить голую правду на отряд, у которого не было ни единого повода сомневаться в своём генерале. То, что он стоял перед Дмитрием вот такой, уже было куда хуже.       — Решил, что после этого в тебе что-то изменилось, — добавил Ян твёрже.       Убил. Теперь точно.       Генерал даже не думал об этом, не воспринимал своё спасение от заражения как повод переосмыслить происходящее. Рана затянулась — отлично, можно идти дальше. И выжил Дмитрий не потому, что существовал какой-то ключ к антидоту, а потому, что судьба ещё с ним не наигралась. Припрятала для чего-то поистине разрушающего, для особенно заточенной булавки. И вот, она наконец продырявила соломенную голову.       Дмитрий не изменился. А вот Ян — сильнее, чем должен был, сильнее, чем было необходимо и безопасно, хотя прошло всего несколько лет. Дмитрий запомнил его другим: тихим, но готовым идти на риски и даже бежать в их распростёртые объятия, если дело касалось Павла. Будто они всегда были двадцатилетними пацанами, и только Дмитрий взрослел, взрослел, взрослел… настала очередь Яна. Его лицо больше не было гладковыбритым, почти нетронутым временем, у подбородка и на носу виднелись крошечные бледные шрамы. Может, от каких-то осколков. Главное — не обращать внимания на тёмную разветвлённую линию от уголка губ и не вспоминать об отродьях. Не вспоминать о том дне, не осознавать, что всё это время Дмитрий топтался на месте, уперевшийся в свой список непреложных истин. «Вернуть» он разодрал непишущей ручкой.       Ничего в Дмитрии не переворачивалось, не перестраивалось по-новому. Всё только сдыхало. Ян пришёл тогда, когда сдыхать оказалось уже нечему, — подкинуть дровишек. Это он умел.       Дмитрий провёл ладонью по волосам. Они уже высохли, легли более беспорядочно, чем обычно, какая-то прядь выбивалась вперёд. Дмитрий так стремился не показывать слабости, держать всё под чутким контролем, но в итоге стоял перед Яном не как генерал, а как обыкновенный потерянный мужчина, без защиты и оружия. Пистолет всё ещё лежал в кобуре на столе — не его, не Дмитрия. Сталь приросла к руке, но от взгляда на неё мутило. Она ничего не решала и не проясняла, лишь закатывала под толщу земли и позволяла сделать вид, что так и должно быть.       Ян больше не выжигал из Дмитрия душу взглядом — переключился на сигареты, прикурил от свечи. Тот покосился на мятую упаковку, утонувшую в кармане пальто, но спрашивать не стал. Ян предложил сам, выставив сигарету вперёд и удерживая её свободными от бинтов подушечками пальцев у самого горящего кончика. Не чувствовал жара? К чему эти перевязки? Дмитрий снова отложил важное на потом и забрал сигарету, затянулся. Пришлось подавить кашель — такого дерьма он давно не курил, а Ян был пропитан им полностью и даже не кривился.       В нём чувствовалась воля. Не как воспламеняемое идеей нутро, а жёсткая перекладина, заставляющая держать спину ровно. Вот кто закалился по-настоящему, но не через военные протоколы и указку семьи, а через грёбаную безысходность. У Яна было достаточно смелости требовать что-то от генерала, он имел полное право. В академии Дмитрий был их с Павлом наставником, помощником, проводником в какое-то перспективное будущее, даже если сейчас это звучало смешно. Генерал продолжал вести за собой людей, но не имел никакой опоры. Ян смотрел на него прямо, с праведной злостью, с отпечатком грязи, которой он наелся за три года. Мог ли Дмитрий доверять Яну? Вряд ли, но он готов был свалиться ему в руки.       Уже сваливался. Тело прошибло нахлынувшим осознанием. В носу встал влажный запах гноя, спирта, медикаментов и приторного бергамотового чая, который остывал на столике в купе нетронутый. Странная у вас компания. Действительно, странная. Несостоявшийся убийца и его несостоявшаяся жертва. Почему Дмитрий не понял сразу? Да как он должен был понять, только если не открыть в себе шестое чувство? Ещё несколько дней назад генерал переживал, как бы не показаться слабаком перед курящим в дождь солдатом, хотя уже давно открыл ему все тайны и сам этого не заметил. Дмитрий метнул в Яна маньячный взгляд.       — Что?       Он оставался невозмутим. Вот у кого точно по карманам валялось несколько лишних чувств или умение влезать прямо в голову и без спроса ковыряться в мыслях, как в цветастых карточках, пачкать их своими отпечатками и бросать обратно в коробку. Дмитрий затянулся дымом, пока надломившаяся сигарета не осыпалась вся на пол. Решил, что в тебе что-то изменилось. Ян до сих пор был слишком хорошего мнения о нём, хотя Дмитрий валялся на самом дне и уже не мог пасть ниже.       — Проваливай.       Но попытается.       Ян застыл. Генерал не смотрел на него, больше не мог. Он почувствовал кожей, как всё движение в организме Яна прекратилось: кровь замерла в жилах, лёгкие выплюнули воздух, застрявший где-то на полпути, затормозил ход его внутренних часов — а затем снова вернулось в колею. Пошло нехотя, медленно. Медленнее, чем до. Дмитрий ожидал взрыва, осколка гранаты, который прилетит ему прямо в мозг и раздробит череп. Но Ян повзрослел — больше не кормил предсказуемыми исходами.       Улыбнулся. Опять.       Лучше бы Ян плюнул Дмитрию в лицо или сказал что-нибудь настолько унизительное, что зарытая совесть заскулит и вырвется на пол, бросится в ноги, взмолится о прощении, и этого окажется ровно столько, сколько нужно. Достаточно, чтобы едкая слизь наконец вытекла, и генерал стал кем-то достойным, таким же прямым и сильным.       Ян оттолкнулся от стола грациозно и неспешно. Но не давая шанс развернуть его, забрать слова назад, исправить очередную ошибку, лишь заставляя смотреть подольше, как чёрный песок утекал сквозь пальцы до последней крупицы, пока за ним не закрылась дверь с тихим щелчком. Дмитрий раздавил недокуренную сигарету о лужицу застывшего парафина.       Ему нужно поспать.