волнорез

i had you in my grip, but you're starting to slip

bring out the worst in me

and now it's come to end, i think i'm giving in

you set my demons free

      С тех пор Ян исчез. Нет, конечно, он был где-то на базе, потому что Дмитрий неизменно натыкался на его след в разговорах с другими членами отряда.       — Не нужно, Грег уже взял Яна с собой, — бросала Анна, не отвлекаясь от записей.       — Генерал, где вы этого дырявого нашли? Ай! За что? — смеялся Лестер, пока Ноа не давал ему подзатыльник.       — Имей уважение, он единственный помог мне с кабелем в библиотеке.       — Надо было больше на турниках висеть, сам бы дотянулся.       — …это Ян посоветовал поговорить с пастором, — украдкой делилась Лэйн с Каином, у которого непроизвольно сжимались кулаки.       — Как ваша рука? — интересовался врач, когда медпункт ненадолго пустел. - Шов, конечно, некрасивый вышел, но без Яна, наверное, получилось бы ещё хуже.       — Der mit der Narbe? Netter Kerl, er hat mir Zigaretten versprochen. Aber es ist schon eine Woche her. So ein Hurensohn!       — У них с Дмитрием что-то было? — шепталась Кира с еле скрываемой ревностью. — Меня уже раздражает этот Ян.       Ян, Ян, Ян. Он был везде. Но Дмитрий его не видел. Теперь генерал оборачивался на каждый подозрительный шорох не потому, что мерещилась чужая фигура, а потому, что не мерещилась. Только он успел свыкнуться с устоявшимся положением, как оно снова перевернулось с ног на голову.       Когда-то бывший друг мельтешил рядом так часто, что Дмитрий сам придумывал схемы, как от него спрятаться. Ян не болтал без умолку и не пытался нарочно привлечь к себе лишнего внимания, как Павел, но стоило появиться ему в помещении, как все навигаторы Дмитрия сбивались с намеченных курсов и долбились в одну точку. Это раздражало больше не тем, что мешало добросовестно выполнять работу, а тем, как именно оно мешало.       Дмитрий — полнейший профан в чувственных выражениях, но он мог признать одну простую вещь: Ян симпатичный. И даже некоторые другие солдаты были симпатичными, смотря на которых Дмитрий предполагал, что за ними точно бегало немало ещё более головокружительных красоток, а когда те начинали хвастать своими любовными похождениями, то вовсе прочно укоренялся в этой мысли. Красота являлась ничем большим, помимо исключительно беспристрастной, справедливой характеристикой человека, сорвавшего джекпот в генетической лотерее. И Ян — такой же. Только вот он никакими похождениями не хвастал, и это вызывало в Дмитрии что-то сродни приятному чувству стабильности, которое он не утратит ни при каких обстоятельствах. Хуже — стабильности, на которую мог претендовать. Он смотрел на симпатичного Яна и видел не характеристику, а то, что могло достаться ему: разворот широких плеч, подтянутый живот с тонкой дорожкой волос от пупка к краю белья, и — о боже — эти ноги. Будь проклят тот день, когда Дмитрий понял, что засматривается на врезающийся в бёдра шов брюк с внутренней стороны, пока Ян расслабленно сидел на кровати, диване, валялся в грязи, да где угодно.       Это стало началом конца. Конца душевного равновесия и, если Дмитрий позволит себе переступить черту, уважения к самому себе. Как к человеку, как к наставнику, которым Дмитрий стал и обязан был остаться, даже если желваки скручивало в морской узел всякий раз, стоило Яну прикоснуться к нему. И сколько бы Дмитрий ни старался сбежать куда-нибудь, тот всё равно притягивался, как наэлектризованный.       Когда на них вешали совместное задание…       — Отличный день, сэр, — Павел подмигивал с самой наглой рожей на свете и проскальзывал мимо в тесном проходе.       — Полная херня, — ворчал Ян, задевая плечо Дмитрия своим.       В тренажёрке…       — Давайте, сэр, пятнадцать, шестнадцать… — подбадривал Павел, смотря на Дмитрия, отталкивающего штангу от груди.       Может, получились бы и все победные двадцать, если бы не мысль о длинных ногах в спортивных шортах прямо у головы. Гриф резко отозвался в руках непривычным весом, и Ян помог уложить его на стойку, задев ладонь Дмитрия своей.       На стрельбище…       — Локти, — командовал Дмитрий и уже сам прикасался к Яну, чтобы поправить позу, пока тот целился из пистолета в мишень.       Абсолютно везде.       Это были примитивные вещи, пропитанные повседневностью, без подтекстов, без того, что стоило трактовать как-то масштабнее, чем «узкий коридор», «подстраховка в зале» или «штатная тренировка». Но Дмитрий трактовал, и само осознание этого обрушилось, как цунами. Разрушительное и неподконтрольное. Такое же стихийное, как Павел, вымывающий грунт из-под всех внутренних опор.       Обычный вечер в компании, когда солдаты просиживали штаны перед экраном и орали на катящийся по полю мяч так, будто от каждого гола зависели их жизни, только сегодня Дмитрий позвал присоединиться к этому балагану и Яна. Парень упирался, но согласился под очередной угрозой свалить на него какую-нибудь грязную работу или пустить наворачивать круги вокруг базы, удирая от стаи бешеных псов. Почему-то Ян не сомневался, что Дмитрий мог их откуда-нибудь достать, раз всё-таки притащился к телевизору и занял место на диване рядом на настолько почтительном расстоянии, насколько позволяли другие развалившиеся туши. И он даже какое-то время сохранял ровное лицо, а не полное скуки и разочарования. Правда, спустя минут десять сдался и наблюдал за воодушевлёнными болельщиками с такой кислой рожей, что у Дмитрия сводило скулы.       — Тебе нужно приобщаться к общему делу, — пояснил он, чуть придвинувшись к уху Яна. — Поднимать командный дух. Даже если тебе это кажется бессмысленным.       — У меня нет проблем с командным духом, — буркнул Ян и потёр шею с той стороны, на какую падал призрак чужого дыхания. — Есть какие-нибудь льготы на бонусные минуты тишины для нелюбителей футбола?       — Для нелюбителей футбола есть только двойная порция футбола, так что лучше не распространяйся об этом.       — Странно, когда подписывал контракт, там не было предупреждения о пытках, — усмехнулся Ян, повернув голову к Дмитрию.       От ярко-зелёных бликов в зрачках, от этого короткого весёлого звука, который чувствовался плечом, несмотря на расстояние между ними, Дмитрий тоже улыбнулся. Он кашлянул, когда уловил мимолётный взгляд на своих губах, и привалился к подушке сбоку, чуть отстранившись, пока не начало тянуть ближе.       — Всегда читай мелкий шрифт.       — Почему меня не позвали?! Сэм, ты обещал!       Павел ворвался в комнату, как ураган, натягивая кофту поверх футболки, одновременно ища отложенный шоколадный батончик в ящиках над кофеваркой и выкручивая шею в сторону экрана.       — Предатель!       — Отвали, забыл я, — Сэм махнул рукой.       Павел распихал всех локтями и свалился рядом с Яном, выталкивая с насиженного места. Парень упал на Дмитрия, в последний момент упёр ладонь в колено, чтобы не врезаться носом в ключицу. Дмитрий придержал Яна за плечо, стараясь сохранить то держащее на плаву почтительное расстояние, но Павел навалился на них, и в бедро вдавилось чужое. Ян поджал губы, попытался разместиться свободнее, но понятие свободы было стёрто во всех мультивселенных, где существовала эта ходячая катастрофа. Мгновенно терпимый уровень шума повысился до запредельного, кто-то яростно прибавил громкости, комментатор волнительно затараторил, толпа на трибунах и вне телевизора активизировалась.       — Почему один — ноль? Когда успели? — возмущался Павел с набитым ртом, елозя задницей на диване и размахивая надкусанным батончиком.       — Двинься, не видишь, я здесь сижу!       Ян ткнул Павла локтем под рёбра, и тот в отместку пнул его по ноге. Они завозились, как селёдки в бочке, выпихивая друг друга на пол. Дмитрий сложил руки на груди, надеясь, что таящая в пальцах Павла шоколадка не прилетит никому в лицо.       — Ну так свали! Ты даже не смотришь, на хрен место занял?       — Захотел и занял, другое найди себе!       — У тебя там файф-о-клок не начинается?       — А ты балалайку где забыл?! Что за идиотизм!       — Да завалите уже!       Павел плотнее вжался в диван, Ян цокнул, и они, наконец, притихли, но ровно до тех пор, пока кто-то не забил гол, — комната разразилась радостными возгласами. Павел подскочил и затряс Сэма в каких-то особенно счастливых объятиях. Дмитрий с Яном переглянулись, вздохнув с усталым смирением. Дмитрий вздохнул тяжелее, когда заметил, что чужая нога ещё прижималась к его и как будто не собиралась отстраняться.       Наверное, тогда он начал мечтать о том, чтобы Ян исчез, а вместе с ним и чувство, которое и будоражило, и ломало всю картину мира. Спокойную и не требующую никаких сложностей.       Как по закону подлости, из всех грёз Дмитрия лишь эта обернулась явью. Ян пропал, а когда вернулся, стал другим — нетактильным, будто нарочно избегающим контакта. Но воспоминания о том, как крепко Ян держал его в поезде, впрыскивали в организм дозу сумасбродства, что за столько лет должно было выветриться. Как же Дмитрию не хватало грёбаных прикосновений. От Яна. От симпатичного Яна, а не от того, что фонил вишнёвой кровью и сплошным ультразвуком и искусно прятался прямо под носом.       Спустя годы его красота стала другой. Ян озверел, даже если выглядел и вёл себя вполне цивилизованно, но неизбежно существовал отдельно, откалывался от нормальной картины, возвращаясь куда-нибудь ближе к миру: на крышу, за территорию базы или хотя бы подальше от людей. И на эту замкнутую, неласковую красоту Дмитрий больше не имел права претендовать, но его тянуло к ней вопреки любым осмысленным доводам. Потому что только там крылось что-то настоящее, а не деланное по известным лишь одному Яну причинам.       Грег, которому генерал приказал по возможности наблюдать за новым членом отряда, не радовал интересными новостями. Ян вёл себя дружелюбно, внимательно, не отказывал в помощи и сам вызывался на обходы. Грегу можно было верить: на первый взгляд простой и добродушный, но надёжный и проверенный временем, как колонна, о которую Дмитрий мог опереться. Грег не исчезал на три года, чтобы потом заявиться как ни в чём не бывало и трепать нервы. Он сам подворачивал рукава, под которыми не было ни одного припрятанного туза. Ян же заматывал руки и посылал вместо себя за стол кого-нибудь другого: слухи, обрывки бесед, незначительные упоминания. Все они играли против Дмитрия.       Для солдат на базе Ян стал внезапно свалившимся на голову снегом, но безобидным и быстро таящим в тёплых ладонях. Только Дмитрий вынюхивал какую-то замаскированную за снежинками сосульку-угрозу, потому что весь её озоновый запах предназначался ему. Театр одного актёра и одного зрителя, пока остальные тревожно переглядывались, смотря на взвинченного генерала.       К счастью, был график. К сожалению, Ян на него плевал с каждого оксфордского шпиля. Перед поездкой в Нью-Йорк необходимо было исключить любые возможные осечки или хотя бы свести к минимуму. Сон, тренировки, еда, тренировки, сон. Просто, зато действенно: каждый член отряда как на ладони, никого нельзя тайно использовать как рычаг давления. Только Дмитрий был этим рычагом, на котором Ян скакал до треска и, видно, жутко от этого веселился. Но генерал свыкся, как с любой другой проблемой: всё возможное время забил делами, мышцы — железом, голову — прокладыванием наиболее практичного маршрута по городу, и планом действий на каждый безвыходный случай. Любой случай виделся безвыходным, учитывая, что отряд, который Донован ранее посылала в Нью-Йорк, исчез.       Теснота затхлой каюты и запах окислённого металла не добавляли надежд. Как сказала Донован, «кто-то где-то» — это всё, чем мог апеллировать элитный отряд. Сборище неудачников под предводительством Дмитрия, который каждую секунду сомневался в том, что вообще делал. Особенно когда ночами пялился в обёрнутую чёрной шерстью спину.       Даже засунув Яна в одну каюту с собой, Дмитрий не мог застать его там: когда ложился спать, Яна ещё не было, когда просыпался — уже. Ночью он развешивал по комнате въевшийся в одежду и волосы сигаретный дым, и только так Дмитрий понимал, что Ян точно был на борту. Иногда генерал просыпался посреди ночи от шума в других каютах или очередного кошмарного эпизода, иногда просто лежал с закрытыми глазами в надежде всё-таки пропасть на несколько часов под глухой рокот воды, и тогда Яна удавалось поймать. Дмитрий не видел, но детально разбирал каждый звук чуть распущенной шнуровки и стук подошвы убранных в сторону ботинок, а потом сбивался в дыхании от страха, что, если откроет глаза, — Ян будет смотреть на него.       Но Дмитрий никогда не угадывал: Ян неизменно поворачивался спиной и просто… спал. Как будто генерал больше не представлял опасности, и сам Ян не планировал тихую расправу. Конечно, помимо них в каюте жили и другие члены отряда, но Ян — новый Ян — вряд ли должен был беспокоиться об этом. Он мог слиться с самой ночью, с сухим шарканьем скатывающейся со стола кружки, к керамическому боку которой звонко приваливался карандаш, когда судно лавировало на волнах; мог вшить себя в жёсткую подушку и оборвать ей последние попытки генерала барахтаться в этом море. Но каждое утро Дмитрий просыпался, а безукоризненно заправленная постель напротив уже стыла.       — Ноа, ты не можешь собрать какой-нибудь супермотор для этой развалюхи? Сколько нам ещё здесь гнить…       Лестер свесился со второго яруса кровати. Дмитрий по десятому кругу проверял магазин пистолета, будто кто-то мог вынуть пули или подменить всё оружие целиком. На судне действительно было нечем заняться, кроме как спать, есть, тренироваться в зале и играть в эстетов, поглядывая на океан, поэтому каждый развлекал себя сам: Дмитрий подкармливал тревогу перепроверкой боекомплектов, чтобы недобросовестный экипаж не присвоил чего, Ноа думал над конструкцией для станции, а Лестер терроризировал Ноа. По совместительству терроризировал и Дмитрия бесконечным галдежом откуда-то сверху, пока они с математиком сидели за письменным столиком, и генерал одним глазом поглядывал на исчерченные листки. Изначально такое распределение по каютам показалось хорошей идеей — Дмитрий будет держать Яна на коротком поводке, а перебранки парней будут держать Дмитрия в реальности.       — Сколько нужно, — отрезал Ноа, уткнувшись в записи, освещаемые жужжащей настольной лампой. — Можешь с борта свеситься и языком грести, раз тебе его применить некуда.       — Был бы ты посговорчивее, у моего языка нашлось бы более удачное применение.       Лестер со смехом зашелестел постелью сверху, наверняка подкрепляя слова какими-то жестами. Ноа посмотрел на Дмитрия — Дмитрий посмотрел на Ноа. Каждый вернулся к своему делу под гудение жёлтой лампочки.       — Генерал, — математик как-то нервно поправил очки, — какова вероятность нашего провала?       Магазин вошёл с громким щелчком. Дмитрий нахмурился.       — Выражайся яснее.       — Ноа имеет в виду, что наш начальник слишком задумчивый в последнее время, — Лестер спрыгнул со второго яруса и навис над мужчинами, — будто заранее знает, в какой заднице мы окажемся.       — Мы всегда в заднице, — ответил Дмитрий без привычного командного тона, который редко стирался в чужом присутствии, и убрал пистолет в кобуру.       — Я не это имел в виду, — неуверенно пробубнил Ноа.       — Конечно это, я просто перевожу с психопатского на человеческий.       Лестер активно потрепал Дмитрия за плечо и принялся грубо разминать забитые мышцы. Это уже можно было считать его кодовым обозначением для готовящегося более глубокого вторжения в личное пространство. И зачем-то иногда Дмитрий его героически выдерживал. Возможно, потому что эти люди действительно что-то значили для него. Возможно, потому что до щемящей боли напоминали других значимых людей.       — Может, это как-то связано с кем-то, о ком мы ни черта не знаем, но почему-то он всё равно с нами?       — Это претензия?       Дмитрий сложил руки на груди, пока Лестер настойчиво колошматил по округлившейся спине.       — Мы просто хотим быть готовы, если от Яна стоит ждать чего-то… — Ноа неопределённо повертел карандашом в воздухе, — …чего угодно.       Дмитрий тяжело выдохнул и покачал головой. Если бы у него самого был адекватный ответ, помимо одного лишь ядовитого предчувствия. Даже не предчувствия, а абсолютной уверенности в том, что Ян попытается отомстить. Иначе зачем вообще появился? Начать всё заново? Протянуть мостик над пропастью? И поэтому распылял смертоносную ауру в таком радиусе, что Дмитрий неизбежно в него попадал. Нет, в сказки о счастливом воссоединении он не верил. Может, только о печальном, но пока не было даже этого.       — Всё нормально, — наконец ответил он. — Сконцентрируйтесь на задаче и не думайте о нём.       — Есть, сэр!       Лестер громко хлопнул Дмитрия по плечам, задев ещё чувствительный шрам от укуса так, что свело челюсти. Дмитрий обернулся и метнул в него взгляд, полный последнего догорающего остатка терпения.       — Нам-то нечего бояться: если этот парень решит устроить кровавую баню, генерал его уложит, — Лестер замахал кулаками, то избивая воздух, то уворачиваясь от него, будто случайно включил какой-то тренировочный модуль. — Ну и я выскочу, поболтаем по-мужски.       Дмитрий скептически дёрнул бровью.       — Штаны не потеряй, дипломат, — бросил Ноа.       — А ты только этого и ждёшь, — Лестер многозначительно поправил ремень. — Так уж и быть, сегодня буду спать голым.       — Избавь нас от этого, — пробормотал Дмитрий.       — Ладно-ладно, всё! Ухожу! Меня капитан звал картишки раскидать.       И Лестер вприпрыжку ретировался из каюты, громыхнув дверью. Ноа поправил сползшие очки.       — Кретин.       — Да, — согласился Дмитрий. — Подышу.       Стоило выйти на палубу, как в лицо ударил тяжёлый, солёный ветер. Он ощущался не так, как на суше: абсолютный и наполненный присутствием самой природы, не сдерживаемый постройками, ландшафтом или растительностью посреди бескрайних вод. Им действительно можно было дышать. Словно Дмитрий впервые в жизни делал это по-настоящему и потом, когда они вернутся на базу, уже не сможет повторить такой же глубокий вдох, который насыщал не только лёгкие, но и всё тело, разгоняя по венам концентрированный кислород.       Гигантские волны бились о металлический бок судна с такой мощью, что пена подскакивала к лееру и разливалась под ногами у проходящих внизу моряков — маленьких человечков посреди гремящей бездны. На судне пейзаж вокруг ощущался колоссальным, особенно на контрасте с пределами тёмной каюты. И этот монументальный мир шёл трещинами, пока кучка других маленьких человечков почему-то верила, что способна его спасти. Как они собирались зашить все расползающиеся разломы на теле необъятной планеты, если уже посреди одного океана были ничтожны? Пока неподвластная стихия простиралась на километры вперёд, они колыхались в ней без чётких ориентиров и ответа, сколько же ещё «гнить».       И Дмитрию дышалось здесь легче всего. Потому что, если вдруг судно расколется напополам, и они провалятся в пучину посреди океана, генерал уже ничего не сделает. Рядом не было ни обвалившейся «Сибири», ни какого-нибудь другого спасательного круга. Только череда облепленных тиной и коралловыми наростами потонувших кораблей, к которым присоединится ещё один. Дмитрия проглотит острозубая рыбина, и всё закончится. Откуда-то сбоку повеяло уже привычной вонью дешёвого табака.       Его рыбина стояла у леера и точно так же смотрела вниз, в зеленовато-синюю глубь. Яну, видимо, воздух совсем не был нужен, только гарь и горечь во рту, будто именно в этом крылся секрет его живучести, а весь организм держался только на смоле с привкусом жжёных покрышек. Дмитрий неспешно подошёл к Яну и остановился с той стороны, куда ветер не гнал дым и где не красовался шрам. Холодный порыв подхватил пепел с кончика сигареты и распустил блёклыми хлопьями.       — Почему не пришёл на ужин?       Ян нахмурился, не отводя взгляд от неразличимой вдали линии горизонта, и пожал плечами так, как будто ответ лежал на поверхности.       — Не захотел.       И что Дмитрий должен был сделать с этим? Привязать Яна к стулу и запихивать еду насильно? Если он свалится балластом от истощения просто потому, что предпочитал жевать сигаретные фильтры вместо нормальной пищи, это станет проблемой Дмитрия, который собственноручно обрёк себя на эту возню. А чтобы попросить Яна подыграть хотя бы для вида, у него не осталось полномочий.       Дмитрий упёрся локтями в леер, сцепив пальцы в замок, и тоже уставился на воду.       — Детский сад.       — Так тяжело принять, что не все тебя слушаются, генерал?       — Тебе я больше не генерал.       Уголки губ Яна приподнялись в едкой усмешке, словно у этих слов был особенно приятный вкус. Свободы от должностей, например, которой Дмитрий обречён лишь грезить. Свободы бескрайнего океана, которую Ян чувствовал даже на земле. Привкус превосходства не только над самим Дмитрием, сколько над невероятной тягой людей обвязывать друг друга какими-то ожиданиями. И пока Дмитрий стоял скованный по рукам и ногам, у Яна не было ничего, кроме дыма.       У этих слов был вкус победы над Дмитрием, который продолжал бродить по стягивающейся спирали и вертеть в руках одну и ту же ненависть. К миру, к себе, к Яну — за то, что тот вёл себя так беспечно и ломал все ожидания, которые Дмитрий на него накидывал.       — Но, — он заговорил твёрже, будто поправлял себя, — пока ты под моим командованием, должен выполнять приказы. Приказ был придерживаться режима. Нянчиться с тобой я не собираюсь.       — А сейчас ты что делаешь?       Ян затянулся и посмотрел на Дмитрия с каким-то преувеличенным удовольствием на лице. Страшный сон субординации во плоти. Когда-то это можно было назвать весёлым. Когда-то Дмитрию это нравилось, а сейчас... ему не стоило лишний раз бередить старую рану.       — Пока только предупреждаю, — Дмитрий выпрямился, убрал руки в карманы.       — О том, что, если не съем кашу, ты будешь очень строго на меня смотреть? — Ян хохотнул, сбив пепел пальцем. — Не надо, я уже в ужасе.       — Паясничай сколько влезет, но если из-за тебя мои люди окажутся в опасности…       — Значит, это я здесь главный злодей, — Ян поднял брови, оценивая выданную роль. — Звучит.       Он собирался снова приставить сигарету к губам, но Дмитрий выхватил её и яростно раздавил в ладони. Огонь лизнул шершавую кожу, оставив розоватый след, и исчез вместе с брошенным за борт окурком. Дмитрий хлопками стёр копоть.       — Достаточно, — отрезал он. — В каюте из-за тебя дышать невозможно.       Ян невозмутимо достал пачку из кармана пальто и зашелестел фольгой, выуживая новую сигарету.       — Там и так сыростью пасёт, — невнятно пробормотал он, зажимая фильтр в зубах. — Считай, я даже скрашиваю наше существование.       — Давай сюда.       Ян не отреагировал, хлопая себя свободной рукой по груди и бёдрам, видимо, в поисках зажигалки. Дмитрий собирался воспользоваться этой заминкой и выхватить упаковку из длинных пальцев, но Ян увернулся с удивительной ловкостью и вдруг глянул вниз.       — Лэйн? Не спишь?       Дмитрий высунулся за леер, ловя на себе безэмоциональный, но явно задумчивый взгляд девушки. Он даже не заметил её. Как долго Лэйн стояла там и сколько успела услышать? Генерал совсем уж паршиво справлялся с охраной собственных тайн.       — Как удачно ты мне подвернулась. Лови, потом отдашь!       Ян бросил мятую пачку вниз, пока Дмитрий не предпринял новую попытку отобрать последнюю человеческую радость, но порыв ветра унёс её за борт.       — Ох, упала? — Ян сладко улыбнулся, что совсем не вязалось с сопутствующим этой улыбке жутким звоном скоб, и пожал плечами. — Ну, ничего не поделаешь.       Дмитрий на секунду прикрыл глаза, сохраняя то спокойствие, что ещё трепыхалось внутри, угнетаемое всеми яновыми ухищрениями. Если Дмитрию придётся добираться до Нью-Йорка вплавь, лишь бы не участвовать в этом цирке, он, возможно, пойдёт даже на такое.       — Лэйн, на палубе небезопасно, — голос приобрёл дежурный командный тон. — Не гуляй одна.       Проигнорировав последний едко смеющийся взгляд Яна, генерал пошёл прочь.       Свет в иллюминаторах уже погас. Отбой начался минут десять назад, но в тёмной каюте только Ноа сопел сверху, а Лестер, похоже, не собирался заканчивать партию, пока действительно не останется без последних трусов.       Дмитрий сбросил пальто и ботинки и глыбой свалился на кровать. Давно Ян с Лэйн так легко общались? Или Яну просто было настолько глубоко плевать, что для него не существовало этого периода притирки к новому коллективу. Теперь не существовало. Или он вышел с Лэйн на контакт, потому что та тоже улыбалась неискренне и прятала ото всех какие-то тайны? Сошлись на своей душевной неисправности. Никто, кроме молодого криптографа, не мог знать, что написано в этой проклятой книге. Может, слова Лэйн вовсе были выдумкой, а отряд шёл к верной гибели вереницей слепых котят и тянул всё человечество с собой за ручку. Может, Ян был к этому причастен. По крайней мере, мозги генерала из-за него гибли точно.       Грохочущие толчки волн постепенно наливали веки усталостью, вычёркивая из неспокойного разума всё, что ещё скучивалось в какие-то сумбурные мысли. Лестер шумно забрался на койку над Дмитрием, и как будто та даже опустилась, запечатывая тело снизу в тесную металлическую клетку. Дмитрий повернулся спиной к звуку отставленных ботинок, идентичному всем предыдущим. За ним зашуршала жёсткая наволочка, снова вода, короткий вздох, вода, вакуум, в который Дмитрий неожиданно для самого себя провалился.       Редко удавалось оказаться в тишине, и сам он её сторонился — понимал, что не захочет возвращаться в громкий мир, терзаемый автоматной очередью, рёвом монстров и разверзающими землю всплесками демонической силы. Но когда глухота наступала, Дмитрий не чувствовал ничего, кроме неизвестности. Без зрения, осязания и слуха — он терял всякую защиту даже от собственного натренированного тела.       Дмитрий нехотя приоткрыл глаза. Хотел шевельнуться, уйти от этого чувства замкнутости в собственной плоти, но не мог. Предательски даже не слишком пытался, хотя тревога постукивала коготком в железный затылок. Серая стена перед лицом не изменилась, но пространство сверху снова сократилось, теперь уже куда ощутимее. Дмитрий попытался повернуть голову и провалился. Череп стал неподъёмным, а тело — будто парализованным: ни нащупать металлическую сетку сверху, ни увидеть, ни вытолкнуть себя из душащей коробки.       И бесконечная тишина.       На щёку опустились холодные кисточки, хаотично расчерчивающие кожу влажными дорожками. Кончики волос, догадался Дмитрий, когда уверенное давление на плечо заставило перекатиться на спину. Он не видел Яна, но чувствовал — скорее только осознавал — нарастающий ком в горле, который всегда приходил вместе с ним. Мужчина, насквозь мокрый, прижимался к неподвижному телу своим, пропитывал влагой одежду.       — Думал, ты не очнёшься, — с тёмным весельем в голосе зашептал Ян.       Нужно было закрыть ему рот рукой, потому что, если Ноа с Лестером проснутся и застанут их в таком положении, Дмитрий не сочинит достойное объяснение. Горячий выдох оставил мертвецки ледяной след на щеке, унося шлейф к натянутому сухожилию около ключицы. Пальцы покалывало от отдаваемого мозгом импульса, но никакого движения за ним не следовало. Генерал не слушался собственных приказов. Вышвырнуть вон, сбежать самому, прекратить этот контакт всеми доступными способами.       Ладони Яна очертили бока и плотно набитые руки. Дмитрий уставился в прогнувшийся матрас над собой. Вмиг от прикосновений стало так дурно, будто его лапала склизкая жаба. Длинным клейким языком Ян вздыбил короткие волоски на виске. Он сполз к ногам, а затем снова поднялся, помечая генерала влажным следом по прилипшей к торсу футболке снизу вверх и сантиметр за сантиметром оголяя окоченевшую кожу. Нарочито медленно, с таким лицом, какое Дмитрий никогда не видел раньше: красным и взмыленным, как после внеочередного забега по залу посреди летнего дня, но не от усталости, а от неконтролируемого, нездорового желания. Пах прострелило внезапным возбуждением. Ян накрыл его грудью, уткнулся лицом во вжавшийся живот и выцеловывал его так, будто хотел прорыть дыру. Она действительно разрасталась, растекалась вязкой слюной от пупка и вниз, к болезненно давящей ширинке, на ней, под, между, везде, куда Ян дотягивался всем своим телом. Отвратительно холодным телом, мягким и мокрым, как глина, влитая в чугунную форму.       Ян направил грубые руки к своей голове, заставил потеряться в спускающихся промокшими лоскутами волосах. В темноте силуэт различался с трудом, но Дмитрий ощущал, как Ян приподнимал его ноги и стягивал брюки к коленям. Безвольная ладонь спустилась по лицу, обвела рельеф носа и нежного пера ресниц. Ян вобрал указательный и средний пальцы в рот, бесстыдно смачивая слюной и не отводя шального взгляда от глаз Дмитрия. Если у дыр был взгляд. Одно движение — подцепить ногтем щёку, надорвать, пока не пойдёт бахромой, пока Дмитрий не успел привыкнуть к ней такой гладкой. Гадкой. Синей. Он пересчитал подушечками острые зубы, надавил на бугристое нёбо, подцепляя его крючком. Тело снова пробило мурашками, стоило Яну накрыть его своим и упасть губами на губы, почти не шевеля ими и только спуская нитку крови на подбородок. Словно по этой нитке Ян отдавал немому туловищу Дмитрия возможность держать его за талию, вдавливать таз в холодный надутый живот и кусать, пока глотка заполнялась горькой жижей.       Глухая темнота хлопнула над головой, распластывая тело Яна сверху, сжимая их обоих в плотный брикет. Пружинистую сетку сверху не разглядеть за заволокшими обзор волосами. Дмитрий упёрся ногами в крышку, но колени сгибались обратно в ритм стуку набрасываемых сверху комьев. Под спиной растёкся горячий воск, рецепторы пробила тухлятина. Ян потёрся о Дмитрия, красный, горячий, испуская последнее кровавое бульканье. Туловище сверху раздувалось, как воздушный шарик, наполненный трухой. Последние крохи пространства заполнялись ширящейся резиной, она же забивала ноздри, ломала давлением расходящуюся грудную клетку.       Надо только лопнуть шарик.       Порви.       — Дима, — лба коснулись тонкие девичьи пальцы.       Дмитрий распахнул глаза, когда Анну прижало к его бледному лицу. Чернота вспыхнула белым, слепящим, обманчиво ярким небом. Девушка зашлась рыданиями, ударяя крупными слезами по голой коже, выливаясь на Дмитрия с головы до щиколоток. Неискреннее небо, блёклое и холодное, полное витающего в воздухе принуждения и никакой печали. Только Анна почему-то надрывалась над ним, осунувшаяся и с разорванной щекой. Подцепи — пойдёт бахромой. Под спиной что-то мягкое и такое же шёлково-холодное, как растаявшая кожа Яна. Воняло плесенью.       Дмитрий стоял рядом с маленькой Анной, ещё не в полной мере осознающей, что случилось. Сестра вжималась в него, сторонясь взрослых, а Дмитрий одёргивал руку. Достала.       — Это я виновата, да?       — Издеваешься?! — режущий ор над самым ухом. — Мы еле оттуда выбрались!       Дмитрий не видел, кто издавал этот истошный крик, откуда на него рычали гигантские рогатые летучие мыши. Он смотрел вперёд, вверх, в бесконечную белизну, тихую, но умиротворяющую. Её не хотелось вытолкнуть. В этой коробке лежалось удобно. Она была ему по размеру. Вытянутые руки дрожали, целясь в облако.       — Убери пушку!       В случае заражения стрелять на поражение. Дмитрий повторял это правило, как детскую считалочку. Облако пошло волной, сложилось в одну светлую точку — не заволочённый кровью белок в глазу, почти идеально круглый от зажатого паникой сердца. Отличная мишень среди угольно-алого пространства, ошмётков чьих-то конечностей и сплошного воя. Кто не спрятался, я не виноват.       Анна нависала над Дмитрием, закрыв небо поеденным гнилью лицом, и смотрела тёмными глазницами, что словно две пустые гильзы.       Две пули. Два выстрела. Точно в цель, точно в голову. В сердце. Дмитрий не промахнулся. Ян облизал подвздошную косточку. Надави ногтем, порви-порви-порви. От низа живота к ногам разлилась волна будоражащего экстаза, когда пальцы плотным раскалённым кольцом легли на твёрдую плоть. Запутавшаяся в волосах рука окрасились вязким алым цветом. Дмитрий весь валялся в нём, дышал газом, слизывал коррозию с покорёженной трубы, к которой привалился. Солёная. Холодная и солёная. Как вода, как воздух. Концентрированный кислород, прямо по венам, от расстёгнутых брюк к потным вискам, измазанным в грязи и воске. В пепле. Господи, какая вонь.       — Теперь тебе хватит сил? — замурчал Ян, но его голос резонировал не в голове, а где-то под стопами, далёкий и незнакомый. Улыбчивый.       Ногти вцепились в щёку, ладони заскользили по склеившимся волосам, по металлу, горячему настолько, что кожа сходила коркой. Застилающая зрачок ненависть. Достала. В руках — безликая голова.       Порви-порви-порви.       Ноготь прошёл насквозь. Ноль выстрелов. Ноль промахов.       — Убил.       Дмитрий подорвался на постели. Секунда, чтобы бегло осмотреться: Ноа — сверху напротив, начисто заправленная койка под ним, кисть храпящего в потолок Лестера свисала рядом с лестницей. Генерал провёл рукой по спине — футболка оказалась лишь слегка влажной; глянул через толстое стекло иллюминатора, за которым клубился кусок серого, неяркого неба. Сердце, колотящееся, как отбойник, утихло почти сразу. Удивительно, как быстро организм перестраивался на обычный режим, пока сознание ещё прокручивало перемолотые в кашу обрывки сна. Дмитрий смял лицо ладонью, отрывая от него усталость, и потянулся к ботинкам.       Почти сразу встал и Ноа, словно учуяв застывшее в воздухе странное смятение, в котором отлёживать бока уже было неуютно. Скоротать оставшееся до завтрака время решили в зале, по дороге к которому наткнулись на Грега. Он, как всегда, пребывал в отличном расположении духа, несмотря на опротивевший однотипный вид за бортом и кучу нерадостных морд вокруг, но при этом не беспечный. Даже слишком внимательный.       — Рано вы сегодня, — вместо приветствия подметил Грег и уже тише обратился к генералу, пока голос заглушал скрип открывающейся двери: — Кошмары?       — Ага, — сухо подтвердил Дмитрий, стараясь не ловить на себе понимающий взгляд.       Грег никогда не смотрел с жалостью, но даже от немой поддержки рождалось иррациональное желание спрятаться, будто огромный всезнающий глаз сканировал вскрытую черепушку. Дмитрий слабо помнил, когда и зачем вообще рассказал Грегу о том, что ночами его мозг входил в режим самоуничтожения. Видимо, напился и решил, что в жизни недоставало ещё капельки сожалений. Вот теперь в самый раз. Молодец.       Зал, не такой тёмный благодаря тусклой лампе под потолком и переносному светильнику, уже не был пустым: Ян подтягивался, а Лэйн как-то неуверенно стояла в углу подальше. Они замерли на мгновение, но девушка почти сразу вернулась к разминке, а Ян смотрел на генерала чересчур долго. Вероятно, потому, что Дмитрий сам невидяще пялился на него и не замечал, пока тот не дёрнул вопросительно подбородком. Дмитрий молча отвернулся и хотел было сложить пальто на скамье, где уже лежали чужие вещи, как весь свет вдруг погас. Прекратившее неумолимое гудение судно активнее закачалось на волнах, как огромная смертоносная колыбель.       — Что происходит?       Ноа покосился на генерала и распахнул двери зала. В проход вкатились клубы непроглядного тумана, скрыв носки ботинок математика, будто они просто растворились в опустившемся на них небе. Сером и неярком. Белом и слепящем. Кошмары Дмитрия начинали сбываться.