Uncensored

      В тот год балтиморское солнце казалось Нилу слишком ярким, почти летним для сентября. Оно плавило асфальт школьной парковки так, словно не хочет покидать этот город. Но здесь, под старым кленом на краю футбольного поля, было свежо и приятно.       Мальчик сидел в густой тени дерева, чувствуя спиной шершавую кору. Это было их тайное место. Единственная точка в школьном дворе, где не действовали правила учителей, не долетали крики других детей, да и в целом мало кто бывал тут, отдавая предпочтение поляне перед входом в школу. — Смотри, — прошептал Нил, раскрывая большой кожаный блокнот. — Тут про мальчика, который умел ходить по облакам, представляешь? Мама говорит, что если наступить на край тучи очень осторожно, то она не провалится, а превратится в лестницу из Зазеркалья в наш мир!       Мальчик рядом с ним замер, не мигая. Для Нила он был всем: и слушателем, и соучастником, и тем, кто первым узнавал секреты волшебного мира. Но самое главное: он был самым лучшим другом. — И он правда не падал? — Блондин подался вперед, коснувшись пальцем края страницы. — Никогда. Потому что он знал правильные слова. Мама говорит, если ты знаешь имя вещи, она тебя всегда-всегда слушается.       Нил читал медленно, старательно выговаривая каждую букву. Если он не понимал почерк мамы, то просто выдумывал слова, из-за чего истории набирали новые обороты.       В шесть лет мир казался огромной историей, которую мама писала специально для него. Он не искал в этом логики или скрытых смыслов от взрослых, он просто верил. Верил в то, что деревья на самом деле застывшие великаны, а его дружба с блондином это на всю жизнь.       Краем глаза ребёнок заметил мелькнувшую тень на краю поля, у кирпичной стены здания. Там стоял мальчик из их класса. Нил не мог вспомнить имени, но тогда ему чудилось, что он всегда ощущал его тяжелый взгляд на себе.       Мальчик не играл с ним и блондином, он молча смотрел, и в этом молчании было предупреждение, которое Нил тогда не сумел расшифровать. — Я тоже буду писать, — вдруг сказал друг, и его ореховые глаза блеснули так ярко, что Нил на секунду зажмурился. — Когда вырасту. Чтобы твои истории никогда не заканчивались. А ты…ты будешь рисовать для них картины, как твоя мама!       Это был их последний разговор под этим деревом. Мальчик еще не знал, что следующим утром блондин пройдет мимо в коридоре, глядя сквозь него, будто Нила не существует. Словно они никогда не делили секреты Зазеркалья между собой.       Для рыжего это стало первым уроком в познавании этого мира. Он не понимал, что случилось, и страна маминых сказок, такая же непоколебимая, как их дружба, впервые дала трещину. ***       Десять лет спустя клен казался меньше, а небо над Балтимором — серым и тяжелым. Нил стоял у того же дерева, засунув руки в карманы черного безразмерного худи, и смотрел так же, как когда-то смотрел тот мальчик из его воспоминаний.       С тех пор он повзрослел, взгляд стал холоднее, а нежность шестилетнего ребенка была надежно забаррикадирована под расчетливым спокойствием и выученной маской безразличия.       Он смотрел на ту самую ветку, которая раньше рисовалась в его фантазиях рукой великана, и пытался найти в своей памяти момент, когда всё окончательно сломалось.       «Что заставило его измениться?».       Вопрос возник в голове против воли, скорее как привычка. Почему мальчик, который обещал писать истории для него, превратился в того, кто получает удовольствие, втаптывая их собственную историю в грязь?       Нил тряхнул головой, обрывая мысль на полуслове. Бессмысленно. Он столько раз пытался найти логику там, где ее никогда не существовало. Парень давно выучил: мальчик из Зазеркалья и его друг остались где-то далеко в солнечном детстве. — Эй, маленький принц, ты опять застрял в своих фантазиях? — звонкий голос Элисон разрезал давящую тишину, впуская в его мир гул оживленной улицы.       Юноша не вздрогнул. Он почувствовал приближение подруги по запаху ее любимых духов и ритмичному стуку каблуков. Элисон появилась из-за его спины, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство.       Она являла собой живое воплощение хаоса, но именно этот хаос сейчас был ему нужен, чтобы не утонуть в тишине прошлого. — Я просто вспоминал, не забыл ли взять домашку по французскому, — бросил парень, опуская взгляд на свои наручные часы. — Ты опоздала на три минуты, Элли. Это не идет на пользу твоему портфолио.       Он отвернулся от дерева, оставляя там тени двух маленьких мальчиков, и задорно улыбнулся блондинке. Элисон закатила глаза и пихнула друга в плечо, после чего поправила и так идеальную укладку, уверенной походкой направяясь ко входу в здание.       Прошлым вечером они обсуждали возможность Рейнольдс получить «ту самую должность мечты» у какого-то местного визажиста. Девушка действительно долго мечтала об этом и наконец-то добилась того, чтобы ей устроили встречу с тем самым профи.       Встреча была запланирована на этих выходных, поэтому Элисон старалась быть идеальной во всем, особенно в пунктуальности, с которой у неё были проблемы. — На прошлой неделе было семь минут. Я показываю результаты, приятель, — блондинка открыла свой шкафчик, к которому они неспешно подошли, и достала оттуда нужный учебник. — И вообще, сейчас не обо мне. Лучше расскажи, готов ли ты к походу в галерею? Сегодня будет первый раз, когда мы будем не одни.       Элисон говорила о галерее, принадлежащей его семье. Особняк в центре Маунт-Вернона был чем-то вроде фамильного мемориала, возведенного на фундаменте из невысказанных слов.       После смерти мамы отец превратил её жизнь в стерильный архив, такой же холодный, как он сам. Натан спонсировал творческие студии Балтимора, и обязательные школьные экскурсии для старших классов стали для Нила своего рода экзекуцией, к которой у него были годы для подготовки.       Ему придется стоять в толпе жующих жвачку подростков и смотреть, как они пытаются разгадать шифр, который принадлежал только ему и маме. Мэри всегда создавала волшебные миры, которые сначала обретали свою плоть на холсте, чтобы потом ожить в её рассказах для сына.       Для города это было меценатством, но для Нила каждый зал казался цитатами, вырванными из контекста. Там, где другие видели «уникальный стиль», он видел свои детские сны, запертые в тяжелые рамы.       У её последних волшебных картин не было историй: мама не успела их написать. Эти холсты стали для Нила незавершенными предложениями. А более поздние картины, созданные уже после того, как болезнь начала забирать силы, он старался не видеть: они были слишком реальны и тяжело ложились на сердце, словно через них мама медленно угасала с каждым мазком. В них больше не было сказок.       Он мог часами смотреть на золотого феникса и гадать: был ли это символ её возрождения или зашифрованное прощание с сыном, которое он до сих пор не смог перевести?       Такие вечера парень предпочитал проводить в одиночестве, но в редкие моменты компанию ему составляла Элисон. Иногда встречались пара-тройка рабочих, которые занимались монтажом очередной временной выставки очередного юного таланта.       Они, как правило, быстро делали свою работу и оставляли подростка одного. Сегодня будет первый раз, когда кто-то станет свидетелем его своеобразного общения с мамой; при осознании этого по коже поползли мурашки.       Ему не хотелось делить эти картины с кем-то, потому что никто не понимал их историю, не знал, что каждую картину связывает целая вселенная. А самое главное: никто не знал, что их писал один человек. — Я…я в порядке, правда. Думал, это будет гораздо хуже,— солгал парень. Он не хотел, чтобы подруга переживала за него, особенно сейчас, когда ему начинает казаться, что все смотрят на них под микроскопом. — Знаешь, столько лет прошло, а я так и не понял зачем отец забрал картины и устроил весь этот цирк. Я не хочу смотреть как все эти «ценители» искусства критикуют работы и делать вид, что все отлично.       Элисон понимала, что друг не ждёт ответов на вопросы от нее, поэтому просто стиснула его плечо, оказывая безмолвную поддержку, и на этом тема была закрыта. Весь день Нил витал в облаках, поэтому не заметил как пролетело время. ***       После обеда на парковке уже ждал школьный автобус, на котором им предстоял путь в галерею. Очередной раз подумав о том, что два его параллельных мира сегодня наконец встретятся, хотя это казалось невозможным, парня замутило. Он занял место в последнем ряду между Элисон и Шоном, с которым он ходил на биологию.       По однокласснику отчетливо читалось, что у него были планы явно интереснее, чем смотреть на чьи-то работы. Это вызвало в Ниле вспышку гнева, которую он тут же затушил. Люди не виноваты в том, что никогда не поймут их с мамой язык.       Всю дорогу парень провел в своих мыслях, размышляя о том, чем закончится эта экскурсия. Что, если что-то внутри него изменится и он больше не сможет понять их с мамой язык? Что, если нахождение Аарона там уничтожит те крохи надежды на лучшее, которые еще таились где-то внутри?       Не оторваться от реальности в такой момент ему помогло то, что Элисон нечаянно цепляла его локтями, когда пританцовывала под песни из плеера, и неудобная спинка сиденья, которая больно врезалась в лопатки на кочках.       Когда двери автобуса с характерным шипением распахнулись перед особняком в Маунт-Верноне, Нил почувствовал, как в легких закончился кислород. Здание из белого камня стояло перед ним как одно большое напоминание о том, что отец даже из смерти матери устроил благотворительный фонд для своего имиджа.       На фоне почти черного грозового неба, оно выглядело единственной белой кляксой в палитре города. Класс повалил наружу, рассыпаясь по тротуару яркими пятнами курток и рюкзаков, разбавляя серые тона.       Рыжий вышел последним, чувствуя на себе взгляды. Ему казалось, что даже охранники у входа смотрят на него иначе. Словно он часть экспозиции, которая случайно сбежала с холста.       Обычно Нил приходил после закрытия, когда охрана уже оставила свой пост и включила сигнализацию. Юноша не любил встречаться с охранниками: они казались ему слишком неподходящими для этого места.       Нилу было четырнадцать, когда он впервые сбежал из дома и оказался здесь. Он до сих пор помнит, как громко орала та долбанная сигнализация и как быстро приехал наряд. После того как всё было улажено и Натан привез сына домой, они не общались две недели.       А потом Нилу выдали дубликат ключей от всех дверей и код от «пищалки». Видимо, отец посчитал, что может разориться на ложных вызовах, если его ребёнок продолжит проникать в галерею такими методами. — Эй, Веснински, — раздался чей-то смешок из толпы, — твой старик сегодня выкатит нам шампанское или ограничимся бесплатной водичкой?       Парень даже не обернулся. Он знал, что это был Дерек, член футбольной команды, чьи мысли обычно не шли дальше следующей игры. Для него это был белый шум. Информационный мусор, который не стоил внимания.       Дерека не устроило молчание, и, когда обстановка стала накаляться, из широких дверей здания вышла молодая девушка в строгом платье и на маленьких смешных каблучках. Пока Нил разглядывал девушку и пытался вспомнить, на ком еще он мог видеть такую обувь, она представилась и сообщила, что будет их экскурсоводом.       Веснински вздрогнул, когда услышал, что для остальных людей эти работы называются «Истории неизвестных художников». Мама никогда не хотела быть знаменитой, и хотя бы тут отец поступил правильно, не раскрывая её имени. Нил слышал, что по официальной версии этих художников было трое.       Когда они вошли в просторный зал, юноша посмотрел на табличку под единственной картиной и почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. Потому что он точно знал: их писал один человек.       Мисс Стоун что-то увлеченно рассказывала о том, что ждет школьников в следующих залах, но Нил её не слышал. Он смотрел на массивную золоченую раму, которую явно выбирал отец. Дорогую, тяжелую, подавляющую саму жизнь внутри холста.       Мама не любила рамы: она считала, что без них картина становится безграничной и разрисовывала даже торцы. Парень поймал себя на мысли, что и сюда отец влез со своими неуместными правилами.       В этом зале находилась самая любимая картина юноши. На ней был изображен обрыв, где стоит маленькая девочка в пышном платье спиной к смотрящему, а перед ней возвышается воздушный замок. Он помнит, как мама рассказывала истории о её приключениях в Зазеркалье.       Мэри хотела сохранить этот мир для своих детей, поэтому нарисовала себе подсказку о том, как попасть в ту самую страну. В детстве Нил обожал придумывать истории об этой картине, и всегда пересказывал их блондину взахлеб, сидя в тени дерева.       Иногда Миньярд не поспевал за эмоциями друга и, с излишней для ребенка серьезностью, просил не тараторить. Тогда мальчик сдувался и рассказывал все сначала, делая паузы в попытках обуздать детский восторг.       Сейчас же для взрослого Нила не осталось места ни для страны маминых грёз, ни для дружбы с блондином. Он бы все отдал, чтобы снова слушать истории мамы в саду, веря в каждое слово, чтобы потом рассказать их другу, но за эти годы жизнь успела преподать ему свои уроки. Нил перестал мечтать.       Парень не стал подходить ближе. Он остался у самого входа, прислонившись плечом к холодному косяку, и смотрел, как его одноклассники, словно бесформенная куча стекаются вокруг экскурсовода.       Раньше, когда он приходил сюда один, галерея казалась ему продолжением дома. Он никогда не включал освещение, словно боялся потревожить созданий с полотен, поэтому теперь, в свете направленных софитов и под гомон голосов, всё изменилось.       Только сейчас рыжий осознал, насколько высоко Натан распорядился повесить «Воздушный замок». Складывалось впечатление, что мама возвышается над всеми, кто находится в помещении.       Нил почувствовал, что волна раздражения становится сильнее, ведь ему хорошо известно, что она никогда не хотела быть выше кого-то. Она хотела быть наравне с посетителями королевства. Отец превратил её приглашение в приказ склонить голову.       Интересно, считал ли он, что Мэри, как и сам Натан хотела власти? Какой абсурд. Парень подметил для себя, что никогда не слышал, чтобы мама посвящала отца в их истории.       Когда класс отправился в следующий зал, Нил наконец оторвался от косяка и пошёл следом за ними. В голове происходил полный бардак, в свете дня картины выглядели слишком стерильно.       Свет был выстроен таким образом, что на них не падала ни одна тень. Будто отец не хотел, чтобы люди даже таким образом касались старых полотен.       Зал хранил в себе картины с пейзажами, погребенными под позолоченными рамами. Картин было так много, что они занимали почти все стены, окружая людей изыском красок и ощущением сказки на кончиках пальцев.       Это были её ранние работы. В те года Мэри еще не была чьей-то матерью или женой, она была девушкой, которую обожал отец и хотел вырастить из нее настоящую аристократку.       На первый взгляд, полотна казались обычными, но подросток знал куда нужно смотреть, чтобы увидеть другую сторону. Ту, о которой не знал никто. Нил скользнул взглядом по лицам одноклассников.       Они видели «красивые горы» и «странные цветы», шушукаясь о чем-то между собой. Никто из них не замечал, что буквально в каждой картине то тут, то там спрятана буква «N». Крошечная, едва заметная, написанная с любовью.       Мама всегда оставляла его имя в тех местах, где, по сюжету, было безопаснее всего спрятаться. Все её истории хранились в старом блокноте, который теперь тянул рюкзак вниз тяжёлым, почти ощутимым грузом.       Чем дольше он тут находился, тем тяжелее казалась ноша на плечах. Словно слова впитывали в себя эмоции окружающих, чтобы вырваться наружу и поглотить под собой все.       Мисс Стоун замерла у центральной стены, и её от природы звонкий голос, усиленный акустикой зала, стал казаться Нилу дребезжанием неисправного динамика. — Обратите внимание на серию ландшафтов, — она обвела рукой пространство. — Использование ультрамарина и охры здесь создает эффект ирреальности, подчеркивая дистанцию между зрителем и...       Дальше он не слушал. Только смотрел на «Хрустальный пик» или на «Скалы и Море», если верить табличке. Отец выбрал для него раму, которая весила, кажется, больше, чем само полотно. Тяжелый багет с лепниной в виде лавровых листьев буквально вгрызался в края горного хребта, пряча под собой заветную букву. — Смотри, какая мазня, — донесся до него шепот Шона, который стоял чуть впереди. — Моя младшая сестра тоже горы рисует. Только у неё они хотя бы ровные.       За спиной кто-то негромко хмыкнул. Нил почувствовал, как пальцы в карманах худи сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Какого черта?       Элисон, стоявшая неподалеку, резко обернулась на смешок и смерила Шона таким ледяным взглядом, что тот моментально притих и уставился в пол. Она не подошла к Нилу, но он затылком чувствовал её присутствие.       Она была единственной, кто не смотрел на картины. Она смотрела на него, понимая, что в этой стерильной чистоте её друг медленно задыхается.       Больше всего, ему хотелось убежать отсюда и не слушать домыслы других людей о том, что же хотела сказать мама тем мазком. Парень почувствовал, что вот-вот затрещит по швам.       Слова Шона были глупостью, но внутри что-то дрогнуло. Чувство, которое Нил слишком хорошо знал. Сначала это всегда была какая-то мелочь. Смешок за спиной или толчок в коридоре, следом в спину летела шутка. Потом появлялся Аарон.       А потом случалось всё остальные.       Ему вдруг показалось, что воздуха в зале стало меньше. Слишком много голосов, слишком много чужих взглядов. Слишком много людей, которые видят только краску на холсте. Если бы не Элисон, тихо следовавшая за ним тенью, Нил уже давно сбежал бы отсюда.       Раньше, когда становилось слишком громко, он просто шел к маме. Она всегда умела его быстро успокоить. Нужно лишь подобрать правильные слова. Только вот её больше не было, а инструкций по подбору слов не существовало. — Нил, — тихо позвала она. — Ты же знаешь, что нам необя… — Нет, — он резко мотнул головой. — Даже не обсуждается. Я не позволю какой-то кучке уродов всё испортить. Мы пойдём дальше.       Он даже не посмотрел на подругу, только передёрнул плечами и уверенно пошёл в следующий зал, не дожидаясь, пока мисс Стоун закончит свой монолог.