Nihil magis necessarium quam amor

Это просто осень, мокрая, холодная осень. Клёны горят во дворах, как пожары. Лучшее время, чтобы греться у огня, пьяно шутить, ловить языком капли вина из последней бутылки, чтобы растянуть ее на подольше. Новую ещё поди поищи: придётся покинуть нагретое место, жаркие объятия Птачека, пробежать по холодной каменной лестнице, обжигая босые ноги… — Иди, иди, — Птачек пихает Индро коленкой, но тот, дурачась, прячет голову под одеяло: — Никогда! Я не уйду отсюда до самой весны! — Мы умрём от голода и жажды, — трагически констатирует Птачек и валится на спину, раскинув руки. — И от любовного истощения. — Барбос нам что-нибудь притащит, — доносится из-под одеяла. Индро утыкается лицом Птачеку в бок, поцелуями пересчитывает рёбра. — Он по дороге половину сожрёт, половину обслюня… ай! Птачек взвизгивает от щекотки, дёргается в сторону. Индро высовывает из-под одеяла виноватый нос. — Руки прочь от своего лорда! — И ноги тоже? — А ноги бери в руки и неси мне вина! Индро выкатывается из постели, ловко уворачиваясь от пинка: у него большой опыт, отец… Мартин был щедр на подзатыльники, приходилось вырабатывать акробатическую ловкость, чтоб не влетело. Птачек сердито дрыгает пяткой, промахнувшись, и хмурится. Хмурится, к слову, он совершенно не умеет. Так, чтобы получалось грозно, внушительно. — Как пожелаете, ваше панское великолепие, — Индро кланяется низко, до самого пола… обхватывает ноги руками, бесстыже поворачивается к «великолепию» задом и так и идёт до двери. Велено же было взять ноги в руки? Птачек и хотел бы проклясть его за неуважение к пану, но не может — он ржёт. Так, как Индро, никто не умеет его смешить. Никто вообще ничего не умеет — так, как Индро… На улице ночь. Кутенберг стоит тихий и сонный. Холодный ветер тянет дымком из печных труб, звёзды горят на небе, как серебряные гвоздики. Индро ёжится, завязывает штаны. Где-то вдалеке звонко переругиваются собаки. Где-то поближе пьяный голос выводит песню. Слов не разобрать, да и мелодия спотыкается. Всё кажется таким обыденным, таким непривычно… мирным. Индро вдыхает полную грудь этого мирного воздуха. И сам себе вдруг кажется чужим на этой спокойной улице. Словно целая жизнь прошла за последние несколько месяцев, а он и не заметил. Когда-то мечтал о сражениях, путешествиях, приключениях, а теперь, когда получил их сполна… рад?.. Или хотел бы повернут время вспять, что—то исправить?.. Когда-то даже меч не умел держат прямо. Когда—то не знал, каково это, когда чужая кровь обжигает руки. Где-то там, в памяти, все еще полыхают крыши Скалицы. Где-то там все ещё лежат под холодным дождём тела родителей. И всё время что-то скребётся под рёбрами: надо встать, надо бежать, надо что-то делать… Словно он до сих пор лежит в лихорадке, путая сны с явью, и нет сил ни руку поднять, ни пошевелится. Голова такая тяжёлая, что стоит ее повернуть — всё кружится, кружится, кружится… А здесь — тихо. Пекарь разжигает огонь в печи, сонно вздыхают лошадки в конюшне. Даже петухи ещё не проснулись. Трудно поверить, что никуда не надо спешить. Пока — не надо. Разве что за вином… а то пан Птачек разгневается на своего кузнеца-оруженосца, отошлёт из мягкой постели спать под телегой. Что ж, вино. Невелика задача. В ближайшей таверне разливают красное монастырское, и полусонная Берта за пару ласковых слов и серебряный перстенёк нальет кувшин, даже если таверна уже закрыта. Только Птачек, конечно, от монастырского будет отплёвываться, мол, не панское это угощение. Хотя Индро хорошо помнит, как пан за милую душу хлестал дешёвое пиво в Ратае. Как они потом сцепились прямо в корчме, с Яном и его приятелями. Тогда всё иначе было. Да, кажется, года ещё не прошло, а будто и целую жизнь назад. Был сирота-подмастерье, а стал панский оруженосец. Так что с вином-то? Лавки закрыты, монастырское не подойдёт. Надо было бы догадаться, что этим всё кончится, и запастись заранее. Индро усмехнулся — ага, кто бы мог подумать, после стольких вечеров и ночей в компании Птачека, что пара кувшинов — это им только разогнаться? Вот удивление-то! Но о таких разумных вещах всегда вспоминаешь сразу после того, как возникла нужда, а хватился — и нету. К кому можно заглянуть в такое время?.. К друзьям, конечно. Дом Рутхардов стоял не так уж и далеко, дел на пару минут. Лёгкая пробежка туда-обратно, Птачек даже соскучиться не успеет. Стражник у ворот дремал, усевшись на землю. Привалился головой к стене, обнял алебарду и сопел. Сидел он тут больше для виду, чем для охраны. Рутхарды так и не вернулись в Кутенберг, дом стоял пустым. Всё ценное, что могли, они забрали с собой. А что не смогли забрать и что не пострадало при обороне этой маленькой крепости, вряд ли понадобилось бы грабителям. Если только это не панский оруженосец, которому позарез надо достать вина. Индро по широкой дуге обошёл стражника. Устал человек, пусть отдыхает. А в поместье можно не только через дверь войти. Он погулял под стенами, стараясь на всякий случай держаться в тени. Поискал, как бы ловчее влезть. Но тут не повезло: пан Рутхард знал, как содержать поместье в порядке — ни тебе трещин, ни отвалившихся камней, ни удобных выступов — прочная, гладкая наклонная стена, даже кошка не проберется. Индро тихо выругался себе под нос: придётся лезть через катакомбы. Он уже чувствовал какой-то азарт, сталкиваясь с препятствием. Врёшь, мол, не сдамся. Если я чего решил, я своего добьюсь. Подумаешь, стена. Зря, что ли, Рутхарды так увлекались тайными проходами?.. У городских ворот Индро окликнул стражник: — Эй, ты куда это так торопишься? Злое дело задумал? — Да что на мне, креста нет? — возмутился Индро. — Что я, вор какой-нибудь? — А чего тогда шастаешь, когда все добрые люди спать должны? — стражник поднял факел повыше, прищурился, вглядываясь в его лицо. — А куда простому человеку деваться, если пан посреди ночи за вином послал? — Индро решил сыграть простачка, надеясь, что стражник сжалится и оставит его в покое. Но на его беду, стражнику явно было скучно стоять на посту, и он уцепился за возможность скоротать время за болтовнёй со случайным прохожим. — Вот вечно так — пану чего-то захочется, а ты бегай, ноги сбивай, — с явным пониманием отозвался он. — Знаешь, что? Поворачивай-ка ты назад, и скажи своему пану, что ничего не нашёл. Ни в одной корчме свет не горит, где ты в такой час вина достанешь? — Как же так можно, — притворно испугался Индро. — А если он с меня три шкуры спустит? — Так ты ему правды-то не говори, — посоветовал стражник. — Скажи, мол, всю ночь бегал, ничего не нашёл, а сам прикорни где-нибудь. И он с чувством зевнул, будто ему самому больше всего хотелось где-нибудь прикорнуть, а не торчать в воротах, охраняя ночной покой. — Ты моего пана не знаешь, — с сожалением отозвался Индро. — Такой злющий, ух!.. — Да он забудет к утру, за чем тебя посылал, — отмахнулся стражник. — Что я, не знаю? Сам три года у одного такого на посылках бегал. То ему среди ночи квашеной капусты захочется, то мочёных яблок, то бабу рыжую… Тьфу! — он звучно сморкнулся себе под ноги. — Ты мне ещё спасибо скажешь, что я тебе добрый совет дал. С утра притащишь кувшин своему пану на опохмел, он и подобреет. Спорить дальше смысла не было, вызывать подозрения своей настойчивостью Индро не хотел. Поблагодарив стражника за совет, он повернул назад, и, скрывшись за углом, перешёл на бег: до другого входа в катакомбы путь был не близкий. То, что начиналось, как лёгкая прогулка, странным образом превращалось в какую-то гонку. Индро ещё раз подумал про монастырское — и снова отмёл эту мысль. Нет уж, раз взялся — надо довести дело до конца. В этот раз, минуя городские ворота, он был аккуратнее, и сонный стражник проморгал бесшумную фигуру в тенях. В катакомбах было сыро, по полу журчала вода. Индро наощупь помнил все повороты и лесенки, проскочил по ним, кончиками пальцев касаясь стены и отсчитывая ответвления — и страшно удивился, когда упёрся носом в незнакомую дверь. И это точно была не дверь в кухню Рутхардов — хотя бы потому, что дом Рутхардов должен был стоять пустым, а за этой дверью слышалась глухая возня, скрежет и сдавленные ругательства. Индро тихонько надавил на дверь плечом. Та тихонечко приоткрылась. Два человека, сцепившись, катались по полу, полушёпотом переругиваясь. — Отдай!.. — Моё, говорю! — Я первый нашёл! — Мне нужнее!.. Индро приоткрыл дверь пошире. — Вы за что друг друга мутузите, добрые люди? — с любопытством спросил он, не решив до конца, стоит ли ввязываться. Двое на полу замерли, шумно сопя. Только теперь Индро рассмотрел, за что была драка: один прижимал к груди кожаный чехол вроде тех, в которые прятали ценные свитки, а второй пытался отнять добычу. Оба свирепо глянули на него, потом уставились друг на друга. — А ты, пёс, подмогу позвал? — Не ври, это твой прихвостень! — Я ничей прихвостень, — поправил Индро. — Меня пан за вином послал. Эта информация заставила соперников ненадолго притихнуть. Индро мог с уверенностью сказать, опираясь на свой большой опыт, что эти двое явно не были в этом доме хозяевами. Вряд ли хозяева вообще подозревали об этих гостях. — Вот и шёл бы ты… за вином, — пробурчал один. Второй, воспользовавшись моментом, рванул чехол для свитков к себе — но первый не отпустил, и они снова покатились по полу. Зацепили ногами жаровню, опрокинули — та радостно загрохотала по камням. Сверху раздались крики: — Эй! Кто там! Зовите стражу! В дом забрались воры! Индро не стал дожидаться развязки — захлопнул дверь, скрылся в темноте подземного лабиринта. Немного поблуждал по тоннелям, но вскоре наконец вернулся на верный путь. Скрипучая дверь вывела его во двор к Рутхардам. Он прислушался. Негромко потрескивал факел с той стороны ворот, стражник мирно храпел, не подозревая, что проворонил незваного гостя. В пруду за городской стеной шлёпало водяное колесо, заглушая лягушек. Дом, покинутый хозяевами, стоял тёмный, осиротевший. Индро коснулся рукой каменной кладки, будто успокаивая: это временно, они вернутся. Как только всё успокоится, здесь вновь будет жизнь, голоса, смех. Дом забудет, сколько крови здесь пролилось. Всё обойдётся. Старый Рутхард вернётся, займёт своё прежнее место. Роза засядет в башне, станет снова писать свою книгу. Даст бог, однажды и замуж выйдет, родит маленьких Рутхардов, и жизнь продолжится. Она всегда продолжается. Индро прогулялся между пыльными стеллажами винного погреба, прихватил наугад пару бутылок подороже и постарше на вид — и тут только понял, что нести-то добычу не в чем. Ни мешка, ни корзинки, а рук всего две, много не утащишь. Вернулся во двор, огляделся. Пошарил у ворот, в конюшне — ничего подходящего не нашёл. Обрывком гнилой веревки бутылки не свяжешь, и в тачке по катакомбам не повезёшь. Разве что под навесом у дома сушилось забытое бельё: штаны, чулки, какие-то тряпки, и отдельно от них — длинная, обшитая кружевом рубаха. Индро стащил ее с верёвки, завязал в котомку, повесил через плечо. Так-то удобнее будет. Птачек сидел, сонно катал кости по столу, когда Индро вернулся. — Где ты шлялся так долго? — недовольно спросил он. Индро похлопал себя по боку, где под тонкой кружевной рубашкой топорщились тяжелые бутылки. — Монастырское принёс, из той корчмы, где тебе все девчонки улыбаются? — ревниво спросил Птачек. Индро мысленно похвалил себя за сообразительность. — Разве я посмел бы поднести такой уксус своему пану, — медово начал он, и Птачек сразу заулыбался. — В том вине только сапоги мыть. Он откупорил бутылку, налил до краёв серебряный кубок. Птачек, пригубив, удивлённо промычал что-то. — Это где же ты стащил такую редкость? — довольно спросил он. — В ратушу забрался? — Вовсе нет, — Индро присел рядом за стол, подлил и себе. Вино оказалось терпким, густым — явно не местное. Неудивительно, конечно. Пан Рутхард мог себе позволить такую роскошь, как вино, доставленное издалека. Может, из самой Франции, а может, даже из Рима. — Сыграем, — Птачек потянулся к костям, высыпал их в стаканчик. Они весело загремели. — Не на что мне играть. Последние гроши на вино потратил, — без всякого сожаления соврал Индро. — Но могу башмаки поставить. Крепкие! Полгода ношу — как новые. В них и на охоту можно, и по болоту. — Зачем мне твои башмаки, сам по болотам шляйся, — отозвался Птачек, охотно подхватывая игру. — Что же мне тогда поставить? — сокрушенно спросил Индро. — Портки? — Лучше то, что в портках, — подсказал Птачек. Индро изобразил на лице сомнение. — А если проиграю, как мне выигрыш-то отдать? Он же ко мне приделаан. — Ты честный человек, Индро, — важно сказал Птачек. — Я твоему слову верю. Скажешь, мол — «этот хрен навечно принадлежит благородному пану Яну Птачеку из Пиркштайна, он может им распоряжаться по своему усмотрению в любое время, когда возникнет таковое панское желание», да и всё. Я буду знать, ты будешь знать. — Это можно, — протянул Индро, сдерживая смех. — Но тогда и ты, пан, в ответ поставь что-нибудь соответствующее. — Не дорос ты панским хреном обладать, — высокомерно заявил Птачек. — Тогда… протянул Индро, обшаривая глазами вокруг, — поставь желание. Если проиграешь — выполнишь одну мою просьбу. — Какую еще просьбу? — заинтересовался Птачек. — А это я ещё не придумал, — признался Индро. — Но если выиграю, придумаю обязательно.