Nihil magis necessarium quam amor

— Хоть бы знать, какая она из себя, эта Житка, — сказал Птачек, взявшись за горлышко бутылки и качая ее из стороны в сторону. Индро смотрел, подперев рукой голову, как вино плещется о стенки. Вино оказалось крепче, чем он ожидал. В голове не шумело, привкус во рту был приятный, терпкий — но мир замедлился, ночь тянулась, казалось, уже неделю. Индро думал — и хорошо. Дольше ночь — больше времени рядом с Птачеком. Вот только тот загрустил, вспомнив, что ему сговорили женитьбу. — С моей-то удачей — она страшная, как кикимора, и старая, как пень. — А я слышал, она молодая и хорошенькая, — подбодрил Индро. Он не видел причины грустить. Дело такое, панское — продолжать род, заводить наследников. Птачеку однажды все равно пришлось бы жениться, так что б не сейчас, пока ещё молодой? Никто ж его на привязи дома держать не будет. Исполнил долг — и гуляй по свету, езжай куда хочешь. — Я не хочу жениться, — твердо и пьяно сказал Птачек. — Мало ли что там Гануш наобещал за моей спиной! Он мне много чего обещал, да пока ничего не выполнил. — Может, она за тебя замуж тоже не особенно хочет, — предположил Индро. — Вот бы узнать… — С чего бы ей не хотеть? — вдруг возмутился Птачек. — Да кто она такая? Я пан Птачек из Пиркштайна, а не кобылий хвост! За меня любая пойдёт, только пальцем помани! Индро засмеялся, отобрал у него бутылку. Приложился к горлышку, побулькал вином за щеками, утер рот рукавом. — А давай ее уговорим, — предложил он. — То есть, отговорим? Чтоб, если она и хотела бы за тебя пойти — чтоб расхотела. — Как ты себе это представляешь? — с горькой серьёзностью спросил Птачек. — Спятил, что ли? Она же меня увидит и сразу влюбится. Там уже отговаривай, не отговаривай… нет, не пойдёт. — А ты сам не езжай, — посоветовал Индро. — Ты пошли кого-нибудь. Пусть ей расскажет, что муж из тебя никудышный выйдет — ты же пьяница и транжира, а ещё за каждой юбкой волочишься. — Кто в своём уме, — оскорбился Птачек, — станет ей такое про меня рассказывать? — Я, например. Я про тебя столько могу рассказать, что она ещё умолять будет, чтоб за тебя не отдавали. Птачек тут же нахмурился. Вот поди пойми этих благородных — и жениться не хочет, и девицу разочаровывать не желает. — Что ж ты, значит, — с расстановкой начал он, — к моей невесте ехать собираешься? Позорить меня хочешь? — Тебе-то с ней точно не стоит видеться, — возразил Индро. — А то влюбится. А я что, я могу просто мимо проехать, по твоего лордства делам, ну и заглянуть по пути. Засвидетельствую почтение от твоего имени, привезу подарков, а заодно и сболтну чего-нибудь лишнего. — Вот ты прохиндей, — заулыбался Птачек, но тут же опять нахмурился: — Я тебя туда одного не пущу! Вдруг ты сам в нее влюбишься? — Куда мне в благородных девиц влюбляться! — засмеялся Индро. — Я ж кузнецкий сын. — А ещё ты мой оруженосец, — заносчиво добавил Птачек, забирая у него бутылку и встряхивая, прежде чем плеснуть себе в кружку. — И моё панское достоинство распространяется на тебя. И никакие девицы… — тут он запнулся, видимо, осознав, что ещё чуть-чуть — и благословит Индро искать себе компанию каких-нибудь девиц. — И пусть они к тебе даже не приближаются, — невпопад буркнул он и опять помрачнел. — Ни к кому ты без меня не поедешь, и точка. Я тебе запрещаю. — Тебе, лордство моё, там точно появляться не следует, — ласково заметил Индро. — Ты же вон приметный какой — и ростом, и статью… и гонором. — А я… а я оденусь кем-то другим! — вдруг нашёлся Птачек. — и назовусь другим именем! Она же меня никогда не видела, вот и не узнает. — Сумеешь ли? — недоверчиво сощурился Индро, поддразнивая — ему вдруг понравилась эта идея — путешествовать с Птачеком, когда он как бы не Птачек, а кто-то другой, попроще. — Это, пан, непростая задача. — Да уж наверное я справлюсь получше тебя! — разгорячился тот. — Если уж из тебя и монах, и королевский виночерпий получился, то из меня прекрасный оруженосец выйдет! — Не может же быть у пана Птачека два оруженосца, — заметил Индро. — Хоть он и из Пиркштайна. Даже у Гануша двух оруженосцев нет. И потом, представь: увидит тебя Житка и сразу влюбится. А думать будет, будто в оруженосца влюбилась. Станет просить дядю, чтобы ее за птачекова оруженосца отдали… а это ж я. Что я с ней делать буду? Птачек стукнул бутылкой по столу, взгляд его бегал по комнате, будто искал выход. Индро улыбался, не скрываясь. Ему нравилась эта идея с мистификацией. И ему нравилось, что он может помочь Птачеку выкрутиться из сговоренной свадьбы. Раз уж Птачек так расстраивается из-за нее, то его, Индро, забота — сделать так, чтоб панич не расстраивался. И если для этого надо свадьбу расстроить, так тому и быть. И не в таких интригах приходилось участвовать, тут всего-то — отговорить девицу замуж идти. Да наплести ей с три короба, и хватит. — Не сомневайся, — добавил Индро, — Я и благородного изображал, очень похоже выходило. Когда надо было на серебряных рудниках вора найти, я такую ученость изображал, так нос задирал — ты бы порадовался! — Велика важность, перед рудокопами пана изображать, — пробурчал Птачек, по которому было видно, что он впечатлён и смущён одновременно. — Там же все неучи и олухи, дворовую собаку от лорда не отличат. — А вот мы и проверим, отличат или нет. Вот, представь-ка себе, что ты пани Житка, — Индро схватил недавно позаимствованную у Розы рубашку, накинул Птачеку на шею, как шарф. — А я как будто приехал тебе про своего пана говорить. — Какая я тебе пани, — заалел Птачек. — Ты с ума сошёл. — Да ты понарошку представь. Испытай меня. Ну? Птачек повертел в руках тонкую ткань, ощупал кружева, развернул. Помедлил. — Тебе даже к лицу будет, — поддразнил Индро. — А ты не глазей, — одёрнул Птачек каким-то новым голосом, прикладывая рубаху к плечам. По лицу было видно, что в нём стремительно совершалась какая-то перемена, но Индро никак не мог ухватить и понять — какая. В голове крутилось: а все-таки хорошо, что не девка. Кто б такую за кузнеца отдал, пусть и за бастарда? Выдали бы за соседа-союзника, и ходи, кусай локти, помирай от разбитого сердца. Хотя Птачека и так вон насильно женить хотят, хоть и не девка. С этакой стороны, простым людям полегче живётся… Птачек блеснул глазами, ничего не сказал. Стянул через голову свою рубаху, зажмурившись, влез в кружевной ворот. Индро засмотрелся. Было в нём что-то новое, незнакомое. Вроде и краснел так же, и смотрел по-прежнему, но что-то в нём Индро уже не узнавал. — Иди, красота ненаглядная, присядь со мной, — Индро схватил его за руку, потянул к себе. Птачек поддался, но лицо отвернул. Индро обхватил его за талию, прижал к своему бедру. — Неужели такая красавица меня не поцелует? — вполголоса спросил он. — Больно ты наглый, — севшим голосом отозвался Птачек. — Вот ещё, тебя целовать. Я к твоему пану просватана. — А я шелковую ленту подарю, в косу заплетёшь, — шепнул Индро, хотя у Птачека отродясь никаких кос не водилось. — Да ты это наверняка всем говоришь, — отозвался тот, вливаясь в игру — или, кажется, уже не понимая, где игра, а где чистая правда. — Каждой обещаешь и ленты, и перстеньки, и платки… — Богом клянусь, ни на кого, кроме тебя, даже смотреть не могу. Птачек кинул на него быстрый взгляд из-под ресниц, опять отвернулся. — Ой не верю. Почему это такой славный парень не смотрит на девиц? — Да вот я себе уже нашёл подходящую. А ты меня даже поцеловать не хочешь?.. Птачек со вздохом, с полустоном обмяк в его руках, привалился к плечу. — Знаю я вас, залётных… — еле слышно прошептал он. — Уедешь и не вернёшься, а мне потом как людям в глаза смотреть?.. Сватовство шло не по плану. Но Индро на это было уже плевать. Он забыл и про Житку, и про испытание, и про то, что собирался кого-то от чего-то отговаривать. Кого?.. Зачем?.. Из головы всё выдуло. Да что же случилось, ведь всё то же самое, подумаешь, рубаха!.. Тряпка! А вот поди ж ты. Вроде и Птачек, а вроде и нет. — Будь тогда моей наречённой, — всерьёз предложил Индро. — Чтоб я к тебе всегда возвращался. Служба у меня неспокойная, это правда. То мятеж поднять, то разбойников отыскать. Одну крепость оборони, другую на штурм возьми. Но если ты мне улыбку подаришь, я ее на сердце хранить буду. Она мне всегда подскажет, в какой ты стороне, куда к тебе возвращаться. Он сам не знал, откуда в нём прорезалось такое красноречие — может, книги тому виной, а может, нахватался панской велеречивости. Что бы там ни было, на Птачека это действовало лучше любого вина. — Обещаешь? — еле слышно выдохнул он. — Хоть сейчас на кресте поклянусь, — твёрдо ответил Индро. Птачек обвил его шею руками, прильнул к губам. Губы у него были горячие, пьяные, дыхание почти обжигало. Целовались так жарко, что Индро казалось — ещё немного, и он вспыхнет весь, как бумага. И сгорят они оба здесь, вместе с домом, вместе с кузницей, но друг от друга не оторвутся. Он опрокинул Птачека на кровать, прижал к ней всем телом, задрал ему кружевной подол. Птачек обнимал в ответ, затаив дыхание, даже вздохов не было слышно, только цеплялся пальцами за спину, за лопатки, будто хотел целиком вжать в себя Индро, слиться с ним в одно существо, стать недостающим ребром, и так и жить у него в груди, у самого сердца. Индро нашарил под рубахой его горячий и голый бок, облапал, двинул рукой выше, к широкой плоской груди. И всё казалось таким естественным и понятным, будто друг для друга их Господь и задумывал. Птачек тихонько постанывал, тонко, почти скулил. Тёрся о бедро Индро твёрдым выпуклым пахом, кусал губы — и себе, и ему. А у Индро тоже был туман в голове, он путался пальцами в завязках его штанов, дёргал, тянул, злился, что не поддаются. На полу звякнула опрокинутая бутылка, покатилась в угол. Туда же полетела сдёрнутая рубаха Индро. Птачек впился зубами ему в грудь, громко поцеловал мокрыми губами. Завязки лопнули, разошлись. Он ещё не успели толком приловчиться друг к другу, сладиться. Каждый раз получалось — быстро, задыхаясь от спешки. Где-то в затылке у Индро мелькала мысль, что хочется потише, подольше, и рассмотреть, и общупать, но у них вечно не получалось. Всё время сплетались в какой-то клубок, даже не думая, куда что девать, главное — не забыть поплевать на ладонь, сжать друг друга покрепче, подстроиться, чтоб не толкаться локтями… А теперь этого было так мало, что Индро не знал, куда деваться. Мало толкаться друг другу в кулак, тереться о живот, закусывая губы, мало. Хочется жарче, сильнее. Быть в нём. Оставить на всём его теле свои следы. Он направил свой член между бёдер Птачека, обхватил их коленями, стискивая сильнее. Там было горячо, тесно, и сухо. Птачек метался, как в лихорадке, то притягивая Индро к себе, тыкаясь упругим членом ему в живот, то, как в судороге, сжимая бёдра, чтобы не отпустить… Когда он кончал, Индро пришлось зажать ему рот. Птачек мычал и кусался, поддавая задом, долго, пока не обессилел. Когда он утих, Индро задрал ему рубаху до шеи и почти по-хозяйски спустил семя на вздрагивающий живот. Долго потом лежали рядом, молчали, глядя друг на друга. Птачек смотрел влюблённо и настороженно. Индро — серьёзно, почти без смешинки в глазах. Так же серьёзно и сказал наконец охрипшим от стонов голосов: — Не выйдет из меня свата, панич. Не поеду к твоей невесте. Птачек, сжав губы, смотрел на него, будто хотел ударить. Из уголка глаза выкатилась коротенькая слезинка. Смотрел, смотрел… Потом — захохотал. В полный голос, захлёбываясь смехом, утирая слёзы. И долго ещё не мог успокоиться.