Nihil magis necessarium quam amor

Жижка с утра был мрачнее тучи. На вопрос Богуты, что стряслось, не беспокоят ли его раны или плохие новости, ответил коротко: голуби. Потом добавил: — Чёртовы голуби всю ночь спать не давали. Им приспичило вить гнездо прямо у меня за стеной, а Господь проклял меня слишком хорошим слухом. Он мрачно вздохнул и поморщился, потирая лоб. В последнее время его часто мучила головная боль: рана на месте потерянного глаза заживала медленно. — Заведи кота, — посоветовал Богута. Солнечное лето катилось в сторону осени, в тени под стеной корчмы было по-утреннему зябко. По дощатому столу деловито ползали муравьи, подбирая крошки. Богута смотрел на них, подперев щёку ладонью. Вся их компания осела в «Чёртовом месте», чтобы подлечиться, отъесться и передохнуть. Расставаться никому не хотелось, все ждали новостей. Король Вацлав оставался в плену, а значит, до настоящего мира было ещё далеко. Возвращаться к вольной разбойничьей жизни пока никого не тянуло, даже Сухой Чёрт об этом не заговаривал. За углом корчмы раздался тихий горячий спор, Богута поднял глаза. — Ну, иди уже! — понукал Индро. — Ты первый! — шепотом упрямился Птачек. — Никто ничего не подумает, никому вообще до тебя дела нет! — А я говорю, иди первый! Послышалась тихая возня, и из-за угла бревенчатого сруба вывалились Птачек и Индро, переглянулись, торопливо отцепились друг от друга. Ясновельможный пан Птачек, тут же приняв независимый вид, благосклонно кивнул соратникам и, насвистывая, расслабленной походкой направился в сторону купален прямо через кусты. Индро, проводив его взглядом, подсел за стол к Богуте и Жижке. — А что сегодня дают пожрать? — хрипловато поинтересовался он. Богута повёл носом. Пахло от Индро… интересно. Неожиданно, пожалуй. Не то чтобы это была большая неожиданность, что от молодого, пышущего здоровьем парня, пахнет свежим сексом, но что-то Индро никто не замечал в компании местных девиц. Богута посмотрел вслед Птачеку, который фальшиво свистал какую-то мелодию, перебираясь через ручей. Вид у него был легкомысленный донельзя. Богута хмыкнул, поджав губы. Однако… Однако, всё удивительно складывалось. Что там Птачек сболтнул в ответ на вопрос «ты наконец нашёл того, кто полюбит тебя»?.. И неспроста ли он так отчаянно нажрался в свинячий хвост, когда Индро отправился в лагерь фон Аулитца? И где, кстати, Индро пропадал пару часов перед вылазкой?.. — Пожрать дают, что Бог пошлёт и на что грошей хватит, — смиренно отозвался Богута. — Сам знаешь, даром здесь даже воды не наливают. Жижка поморщился, коротко застонал сквозь зубы. — Черти бы драли в пекле сраного Гинека… — он приложил руку к раненому виску, стараясь не хмуриться. — Болит? — Индро тут же развернулся к нему. — Может, тебе ещё отвара сделать? — Он не выспался, — негромко пояснил Богута. — Говорит, голуби всю ночь мешали. Ты их не слышал? — Голубей? — растерянно спросил Индро, запоздало краснея. — Нет… Я же спал! А у меня сон крепкий. Жижка неожиданно рассмеялся. — По молодости у всех… крепкий. Богута встретился с ним длинным взглядом. — Говорю тебе, заведи кота. — Да вот ещё, — Жижка махнул рукой. — Пусть воркуют. Всё веселее, чем чужие кошмары слушать. — Тогда пей на ночь покрепче, — поcоветовал Богута. — Будешь спать, как младенец, и не завидовать юности. Жижка заухмылялся. — А ты значит, юности не завидуешь? — Мне завидовать нечему, — Богута не удержался, развернул плечи. — У меня тоже сон пока ещё крепок, слава Богу. Зевая, приплёлся Янош, разговор переметнулся на более насущные темы — что пожрать и что выпить, взять местное дрянное пиво или послать кого-нибудь расторопного в ближайшую корчму за пристойным вином, или вынудить корчемника раскупорить запасы из подвала, которые у него наверняка имелись, и за которые он безбожно драл тройную цену. — А что, отец, взялся бы ты учить меня по-латыни? — спросил Индро, смахнув со стола в ладонь хлебные крошки и кинув их под ноги. Богута рассмеялся, отнимая ото рта кружку с пивом. — Тебе придётся как следует меня напоить, чтобы я вспомнил эту проклятую латынь! Но зачем она тебе? — Никогда не знаешь, что и где пригодится, — ответил тот, глядя на Богуту честнейшими голубыми глазами. — Вон, в монастыре в Сазаве, когда меня приставили переписывать книгу, я столько ошибок наделал, что меня чуть не побили. Еле отболтался, чуть себя с головой не выдал! Если б я тогда хоть немного по-латыни знал, обошлось бы. — Мастер же ты зубы заговаривать, — крякнул Кубенка, качая головой. — А с виду такой добропорядочный, простой паря… Пока рот не откроешь. — Так я и есть простой, — чистосердечно возразил Индро. — Куда мне, как Богуте, кардинала изображать! Я и с послушником-то едва справился. Но ведь никогда не знаешь, куда судьба закинет, вот я и стараюсь нахвататься знаний то там, то здесь. — Да уж, ты из любого душу вытрясешь, — сипло буркнул Гинек. — А покажи то, а покажи сё, а что за ухват такой, а зачем ты так меч держишь… Приставучий, как клещ, — он с чувством сплюнул в траву. — Тебе-то грех жаловаться, — с укоризной сказал Кубенка. — Ты его не задарма учил, я слышал, как после ваших упражнений у тебя в мошне что-то бренчало, и чтоб я сдох, если это были твои медные яйца. — Что даром досталось, никогда не ценится, — глубокомысленно ответил Гинек и встал. — Пойду до ветру. От ваших разговоров про учёность мне сразу дристать хочется. Индро проводил взглядом его тощую фигуру, по-деловому положил оба кулака на стол, упрямо уставился на Богуту: — Так что? Возьмёшься учить меня? Volo studere! — Выпивка за твой счёт, пацан, — Богута развёл руками. — Только не местное пойло. Учти, чем лучше вино, тем яснее моя память. — Замётано, — легко согласился тот. — Раздобуду. Он разулыбался, вскочил, быстрым шагом отправился к конюшне. Кубенка тяжко вздохнул, глядя ему вслед. — Боюсь я за него, — признался он. — Испортим мальчишку, а? Научим нашему ремеслу — убивать да грабить. И кончит он свою жизнь на виселице. — Этот-то? — Богута нежно усмехнулся, глядя Индро в спину. — Вряд ли. Скорее поверю, что он нас из петли вынет, если мы в ней однажды окажемся. Вон, Птачека уже один раз с виселицы снял. — Да ты что! — изумился Кубенка. — И как же наш пан в петле оказался? — Долгая история, — доверительно начал Богута. — Началось всё с того, что Жижка принял их компанию за союзников фон Бергова… Несколько минут спустя Индро показался уже верхом. Сивка неохотно шла шагом: ей явно хотелось спокойно щипать травку где-нибудь на лужайке, но неугомонный норов хозяина не давал ему сидеть на месте. У ручья Индро окликнул звонкий голос Птачека: — Эй! Куда ты собрался? — До деревни, — беззаботно ответил тот. — Богуте вина захотелось. Еду покупать. Богута навострил уши: эта версия событий явно расходилась с действительностью. К чему бы это?.. — Хм… пожалуй, и мне захотелось вина, — тут же нашёлся Птачек. — Я с тобой! Скрывая улыбку за кружкой, Богута весь обратился в слух, краем глаза ловя две фигуры на дороге. Фигуры сблизились, заговорили тише. — Я с тобой! — требовательно сказал Птачек. — Давай, — с энтузиазмом отозвался Индро. — Но я правда только за вином и обратно. — Вот и хорошо, мне тоже не помешает проветриться, — зашептал Птачек. — Ну, седлайся, я жду. Тихий смех, шёпот ещё тише, неразличимый. Птачек стоял совсем рядом с Сивкой, буквально держал Индро за ногу. — Ну, давай, — поторопил тот, и Птачек наконец оторвался от него. — Я подожду. Богута слушал, не поворачивая головы. Слушал и улыбался. Потеплело, словно весна на миг дохнула ему в лицо. Он вздохнул поглубже, выпрямил спину. И трава зеленела ярче, и птицы звенели громче. И солнце било сквозь листву золотыми копьями не так, как прежде. И почему-то в груди было легко и тепло. Они вернулись обратно через пару дней — на подводе, слегка запыхавшиеся, с парой новых синяков и в компании двух музыкантов. — Долго же ты до ближайшей деревни ездил, — с любопытством сказал Богута. Индро, светясь от гордости, выкатил из телеги пару бочонков вина с клеймом итальянского виноградника: — Этого хватит? — Для начала, пожалуй, сойдёт, — изумлённо ответил Богута. — Это где ж вы его взяли? — А, — Птачек махнул рукой, спрыгивая с лошади. — Долгая история. Отосплюсь — расскажу. Так и не рассказал, подлец. Индро учился прилежно, схватывал всё легко. Если этот мальчишка что-то вбивал себе в голову, свернуть его с пути было нельзя. Иштван был тому (некогда) живым доказательством. — Nihil enim ita necessarium est nisi studia, — наставительно диктовал Богута, прикладываясь к кружке и облизывая губы. Вино было лёгким, но хорошо ударяло в голову, создавая в ней весенний перезвон ручьёв и трепет листвы. Настроение приподнималось с каждым глотком. Лёгкое, солнечное, как прохладное утро перед началом жаркого дня. — Audivi omnia et in memoriam condidi, — старательно отвечал Индро и незаметно косил глазами в сторону двора, где Птачек установил мишени и пулял в них — чтобы не растерять навык, как он говорил. Богута начал подозревать, что любовь Индро к учёбе вызвана не просто желанием приобрести полезные знания, а чем-то другим, когда заметил, как он чертит на земле палочкой ego te diligo, ego te amo и поспешно затирает написанное подошвой, когда кто-то приближается. Да и в вопросах начала мелькать некая последовательность. — А как, например, сказать, что я хочу яблоко? — спрашивал Индро. — А если не вообще яблоко, а вот, например, твоё? Или, скажем, «дай мне яблоко»? Или «дай мне своё яблоко»? Или, например, «мне нравится твоё яблоко». — А если ты хочешь сказать, например, «я скучаю по твоему яблоку», то тут надо говорить ego desidero pomum tuam… — поддразнивал Богута и ждал, когда же Индро перейдёт к вопросам, как называются разные члены тела. Индро, надо сказать, при всей своей внешней простоте был хитрым и осторожным, как кошка, и выждал почти неделю, чем начать расспрашивать, как на латыни будут руки, ноги, голова или, скажем, жопа. Богута отчётливо видел, к чему всё идёт, и жалел только об одном — он не увидит лицо Птачека, когда Индро однажды скажет ему «volo manducare tuum pulcherrimum asinum». Впрочем, пусть увидеть ему это и не довелось, не услышать было нельзя. Первый раз Богута возблагодарил Бога за тяжёлый ночной кошмар, и за то, что тот надоумил его пойти во двор подышать, подержаться за тёплую лошадиную морду. Хохот Птачека, звонкий, пронзительный, вспорол ночную тишину и тут же угас, превратившись в сдавленное мычание. Впрочем, долго оно не продлилось — Птачек фыркал и заливался смехом, как соловей. Богута обошёл двор, следуя за направлением звука, увидел лестницу, приставленную к амбару. Ближе подбираться не стал, чтобы никого не обеспокоить, прислонился к стене конюшни. — Почему, — всхлипывал Птачек, — как это пришло тебе в голову? А-ха-ха-ха-ха! Господи, я сейчас умру! Индро бубнил тихо, его низкий голос был почти неразличим, так что Богуте пришлось напрячься, чтобы разобрать: — Я подумал… ты же любишь латынь, наверняка тебе будет приятно… — Латынь — это язык науки, учёности и молитв! — не унимался Птачек. — Кто разговаривает на латыни… в такой момент?! — Римляне так точно на ней говорили, — резонно возражал Индро. — Ох, Христовы подштанники… Ну ты и насмешил… — Птачек вздохнул, на деревянном настиле зашуршало сено. — Хотя, ты знаешь… — он понизил голос. — Повтори-ка… или нет, скажи что-нибудь ещё. Что-нибудь… любезное. — Salvus sis semper, pretiosum meum. Тихое «ооо», «хмм», звуки поцелуев. Богута, улыбаясь, оторвался от стены, чтобы уйти, развернулся — и заметил в тени под стеной корчмы сгорбленную фигуру Жижки. Тот сидел за столом, уронив голову на локти. — Опять голуби спать мешают? — спросил Богута, брякнув на стол последний кувшин итальянского. Пора было отправлять Индро за новым бочонком, где бы он его ни раздобыл. Отсюда почти не было слышно, что происходит в амбаре — то ли всё затихло, то ли они вспомнили про осторожность, но, по крайней мере, ничего из того, что там происходило, нельзя было отличить от сонного фырканья лошадей. Жижка ответил Богуте длинным взглядом. — У меня, допустим, очень хороший слух, — сказал он и двинул вперёд свою кружку. Богута щедро налил ему почти до краёв. — Всякой божьей твари сказано: плодитесь и размножайтесь, — рассудительно сказал он, усаживаясь за стол. — Пусть у них ничего и не выйдет, но такое старание заслуживает похвалы. Все мы грешны, так или иначе. Что ж теперь, не радоваться жизни? Жижка негромко рассмеялся. — Я последний, кто будет им мешать. Фраза повисла в тишине, будто за ней тянулось что-то ещё, невысказанное. — Будь здесь Комар, упокой Господи его душу, он бы растолковал лучше, — наконец сказал Жижка. — Он никем не брезговал. Помню, однажды, — он усмехнулся с горьким задором, — мы встали лагерем в лесу. До ближайшего жилья было два дня пути. Через неделю он начал ныть, что ему не хватает бабы. Два-три раза уломал кого-то протянуть руку помощи, но никак не мог заткнуться, что ему невмоготу. Кто-то даже посоветовал ему пристроить свой елдак в кобылу, и чует моё сердце, он бы так и сделал, если бы кто-то не нашёл в лесу дикий улей в дупле старой липы… — Он же был не настолько дурак, — усомнился Богута. — Нет. Но задумка была хороша, — признал Жижка. — Он взял с собой угли, развёл дым, чтобы выкурить пчёл… А дупло было не так чтоб у самой земли, повыше. Но ему хватило ума притащить с собой лестницу. — И что, удалось? — с искренним интересом спросил Богута. — Удалось, — хмыкнул Жижка. — Хлюпало так, что только брызги летели. Он орал на весь лес, как олень во время гона… Потом достаёт — всё в меду, елда в меду, он давай оттирать, а руки липнут… А поблизости ни воды, ничего. Кто-то, не будь дурак, сказал ему: обсоси, поможет. Жижка негромко рассмеялся, пригубляя вино. Промокнул пальцем слезу на щеке. — Видел когда-нибудь, как пёс гоняется за своим хвостом? Вот Комар точно так же крутился. Ты бы слышал, как он орал: сам-то достать не мог. Но так старался!.. — Ты так рассказываешь, будто своими глазами всё видел, — сказал Богута. — Может, и видел, — загадочно усмехнулся Жижка. — А может, всё брешут люди. Знаешь… Господь свидетель, есть такие грехи, которые и грехом-то назвать нельзя. — Твоя правда, — согласился Богута. — Вот только одно меня интересует… как так вышло, что Комара после этого никто не прозвал Медовым Хером? — Он с меня слово взял, что пока он жив, я никому про это не расскажу, — ответил тот. — А не веришь, что всё было взаправду — спроси у Яноша. Небо светлело. На востоке над лесом, над кудрявыми верхушками вязов поднималась зеленоватая заря. Богута разлил по двум кружкам последние капли итальянского. — Ради чего мы воюем? — нетрезво спросил Жижка. — Ради денег? Ради славы? Ради сраного короля, которому нет до нас никакого дела? Мы воюем, чтобы жизнь продолжалась. Чтобы любой парень мог затащить свою зазнобу на сеновал и потрахаться, не думая, что завтра это место запылает, как факел, и не будет больше ни его, ни зазнобы, ни сеновала. И я хочу знать, — он с силой врезал кулаком по столу, — что всё это было не зря. Все наши усилия. Война. Жертвы. Я хочу слышать, как поёт ручей. Как трещат кузнечики, как кто-то возится и стонет в кустах. Потому что это и есть жизнь, понимаешь? Жизнь. Радость. Любовь. — И что за жизнь без доброго вина? — поддержал Богута, поднимая кружку.