The world we knew

Она проснулась от того, что его половина кровати была пуста и уже остыла. Барбара перевернулась на спину, глядя в потолок, и позволила себе минуту слабости — просто лежать, вдыхать запах его подушки, чувствовать, как ноющая сладость в теле напоминает о прошедшей ночи. За окном шумел дождь, но в спальне было тепло и тихо, и на мгновение ей показалось, что мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Внизу хлопнула дверь, послышались шаги, а через несколько минут на лестнице зазвучал его голос — он разговаривал с кем-то по телефону, судя по интонациям, с миссис Этель, уточнял детали вечернего эфира. Потом шаги приблизились, и он появился в дверях спальни — уже одетый, безупречный, с чашкой дымящегося кофе в руке. — Проснулась, — констатировал он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, предназначенное только ей. Он подошёл к кровати, поставил чашку на тумбочку и наклонился, чтобы поцеловать её в лоб. — Доброе утро. — Ты уже уходишь? — её голос был хриплым со сна. — Через пару часов. Но сначала мне нужно кое-что с тобой обсудить. Он присел на край кровати, и она тут же переплела свои пальцы с его, всё ещё не желая отпускать. — Мимзи прислала приглашение. Званый ужин сегодня вечером. Она звонила трижды, пока ты спала. — Он усмехнулся. — Кажется, она решила взять надо мной шефство в вопросах твоей социализации. Барбара поморщилась. — Я не хочу к Мимзи. — Знаю. Но тебе нужно выйти из дома. Подышать воздухом, который не пахнет моими носками и твоими чернилами. — Он погладил большим пальцем её костяшки. — И потом, если честно, я буду спокойнее, зная, что ты под присмотром, пусть даже таким дурацким, как Мимзи Девро. У меня сегодня вечерний эфир, спонсоры, банкет после — я вернусь поздно. Она хотела возразить, но промолчала. Он был прав. Последние недели они почти не выходили в свет, и это начинало сказываться — город за окнами казался чужим, опасным, но и тюрьмой тоже быть не хотелось. — Хорошо, — сдалась она. — Но если она начнёт сватать мне своего племянника, я уйду. — Я разрешаю тебе утопить его в пунше, если дойдёт до этого, — серьёзно кивнул Аластор, но в уголках его губ дрожала улыбка. Он сам заказал кэб. Барбара стояла у окна и видела, как он вышел на крыльцо, переговорил с водителем, проверил какие-то бумаги, заглянул внутрь машины. Шофер — мужчина лет пятидесяти, коренастый, с седыми усами и спокойным взглядом — кивнул, выслушивая инструкции. Аластор хлопнул его по плечу и вернулся в дом. — Его зовут Анри, — сказал он, подходя к Барбаре и поправляя выбившуюся прядь у неё из причёски. — Он работал на меня несколько лет. Можешь доверять ему как мне. Он довезёт тебя до Мимзи, подождёт, сколько нужно, и привезёт обратно. — Ты серьёзно? Проверяешь каждого водителя? — Я серьёзно отношусь к тому, что принадлежит мне, — ответил он, и в его голосе не было иронии. Только абсолютная, холодная уверенность. — А ты принадлежишь мне, Барбара. Так что да, я проверяю. Она не стала спорить. В конце концов, после того человека в сером его паранойя была оправдана. Платье она выбрала простое — тёмно-синее, в пол, с длинными расклешенными рукавами и скромным вырезом. Волосы слегка накрутила, оставила их распущенными, и, накладывая макияж, она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствует страха. Спускаясь по лестнице, она увидела его в прихожей — он ждал с бокалом вина в руке. При её появлении его брови чуть приподнялись. — Скромно, — прокомментировал он. — Но элегантно. Мимзи обзавидуется. — Я надеюсь, она просто оставит меня в покое после того, как увидит, что я не собираюсь с ней конкурировать. Он усмехнулся, подошёл и взял её за руку, разглядывая, как сидит кольцо на пальце. — Если что-то пойдёт не так, — тихо сказал он, — звони на студию. Меня вытащат из любого эфира. — Ничего не пойдёт не так, Ал. Я просто поужинаю с этой болтушкой и вернусь домой. Он кивнул, но в его глазах на секунду мелькнуло что-то — не тревога, скорее, привычка просчитывать все риски. Потом он наклонился и поцеловал её — долго, нежно, с привкусом красного вина и обещания. — Я буду скучать, — прошептал он ей в губы. — Я вернусь до полуночи, — ответила она. — И ты даже не заметишь моего отсутствия. — Замечу. Я всегда замечаю. Она вышла на крыльцо, и Анри уже ждал, открыв заднюю дверцу машины. Она залезла в салон, мужчина закрыл за ней дверь. Барбара обернулась — Аластор стоял в дверях, темный силуэт на фоне освещённого холла, и смотрел ей вслед, пока экипаж не скрылся за поворотом. Особняк Мимзи сиял огнями, но это было другое сияние — не вульгарная роскошь банкира Дуа, а уютное, почти домашнее тепло. Сама хозяйка встретила Барбару на пороге с таким восторгом, словно та была её лучшей подругой, которую не видели сто лет. — Дорогая! Наконец-то! Я уж думала, этот ревнивец совсем запрёт тебя в башне! — Мимзи расцеловала её в обе щеки, обдав облаком фиалковых духов. — Проходи, проходи! Сегодня только свои, никаких официальных церемоний! «Свои» оказались человек двенадцать — супружеские пары из её круга, несколько одиноких дам, пара мужчин в возрасте, которые, судя по взглядам, оценивали Барбару как возможное украшение своего будущего вдовства. Но атмосфера была лёгкой, разговоры — ни о чём: о погоде, о новых шляпках, о последнем скандале в опере. Барбара пила шампанское маленькими глотками, вежливо улыбалась и отвечала односложно, но в этом не было напряжения. Она вдруг поймала себя на том, что почти отдыхает. От вечного контроля, от страха, от ожидания. Здесь, в этом глупом, наивном мире, где главные проблемы — какие кружева носить на следующем балу, она чувствовала себя почти... нормальной. Мимзи, как ни странно, оказалась приятной собеседницей, когда переставала играть роль великосветской сплетницы. Она рассказывала о своём детстве в Луизиане, о том, как вышла замуж за человека, которого не любила, но который дал ей свободу, о своей тоске по настоящей страсти. — Вы с Аластором такие... настоящие, — вздохнула она под конец вечера, когда гости начали расходиться. — Я смотрю на вас и завидую. У меня никогда так не было. — У нас тоже не всегда так было, — честно ответила Барбара. — Это работа. Каждый день. — Но оно того стоит? — Мимзи смотрела на неё с почти детским любопытством. Барбара подумала о прошлой ночи. О его руках. О его шёпоте. О том, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. — Да, — сказала она. — Оно того стоит. Кэб ждал у крыльца. Фонари горели тускло, моросил мелкий дождь. Барбара попрощалась с Мимзи, обещав прийти снова, и направилась к машине. Писательница открыла дверь, запрыгнула внутрь, и только когда мотор загудел, поняла: что-то не так. Запах. В кэбе пахло не табаком и старой кожей, как утром, а чем-то другим — дешёвым мылом, потом и ещё чем-то металлическим, знакомым до оскомины. Она резко обернулась к водителю, к маленькому окошку, что было открыто, в разделяющей их перегородке. Это был не Анри. Мужчина на водительском сиденье был моложе, шире в плечах, и даже в темноте она узнала этот силуэт. Тот самый. Из серого костюма, только сейчас одетый в простую рабочую одежду. Он обернулся ровно на секунду, и в свете уличного фонаря блеснули его глаза — пустые, как у мёртвой рыбы. Он задвинул окошко. Барбара рванула к дверце. Заблокировано. Она забарабанила кулаками по стенам, закричала, но звук утонул в грохоте машины и шуме дождя. Кэб набирал скорость, унося её прочь от освещённых улиц, в темноту, в лабиринт переулков, где никто не услышит. А в кармане её пальто, на самом дне, лежал маленький револьвер, который Аластор заставил её взять с собой. «На всякий случай», — сказал он тогда. «На всякий случай», — повторила она про себя, медленно, чтобы не выдать дрожь в руках, опуская ладонь в карман. Она считала удары своего сердца, пытаясь унять дрожь в пальцах. Пальцы нащупали холодный металл револьвера. Маленький, дамский, но смертоносный. Она сжала рукоять, чувствуя, как страх понемногу отступает, сменяясь холодной, концентрированной яростью. Заброшенная стройка возникла из темноты внезапно — чёрные скелеты недостроенных стен, груды кирпича, ржавые балки, торчащие из земли, как рёбра гигантского животного. Кэб остановился так резко, что Барбару бросило вперёд, и она ударилась плечом о переднюю стенку, но револьвер не выпустила. Шаги снаружи. Хруст гравия под тяжёлыми ботинками. Лязг открываемой дверцы. Она вжалась в угол, наставив оружие на проём. В свете луны, пробивавшемся сквозь тучи, появился силуэт — широкая фигура, застывшая в дверях. В одной руке он держал белую тряпку. Запах ударил в нос даже с расстояния — сладковатый, тошнотворный, химический. Хлороформ. — Не подходи, — её голос прозвучал удивительно ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я выстрелю. Мужчина не ответил. Он просто двинулся внутрь, и пространство кэба мгновенно сжалось, заполнилось его присутствием, его запахом дешёвого мыла и холодной решимости. Барбара нажала на спусковой крючок. Грохот выстрела разорвал тишину, оглушив её саму. Вспышка осветила его лицо на долю секунды — те же пустые глаза, то же отсутствие эмоций. Грохот. Пуля разбила стекло, в самый последний момент мужчина прикрыл дверь, защитившись ей. В следующее мгновение он оказался внутри, его рука метнулась к её запястью. Пальцы, жёсткие как стальные капканы, сомкнулись, выкручивая оружие. Барбара закричала, пытаясь удержать, но разница в силе была чудовищной. Ещё один выстрел — в пустоту, в крышу над головой, сквозь дыру стали падать капли на голову — и револьвер с глухим стуком упал куда-то в темноту угла, выбитый из онемевших пальцев. Она не стала ждать, вырвала руку. Бусины браслета разлетелись по салону. Инстинкт выживания, тот самый, древний, который когда-то заставил её стоять на берегу и смотреть, как тонет Элис, проснулся и заорал: беги, дерись, живи. Она отползла назад, в самый дальний угол салона, вжимаясь спиной в холодную стенку, но бежать было некуда. Мужчина не торопился. Он наблюдал за ней с тем же отсутствующим интересом, с каким изучал её у колонны на балу. Потом медленно, почти лениво, пополз по сиденью и наклонился, хватая её за лодыжки. — Нет! — закричала она, дёргая ногами, царапая каблуками его руки, пытаясь вырваться. — Пусти! Помогите! Его хватка была неумолимой. Он дёрнул, притягивая её к себе по скользкой от дождя кожаной обивке, и её платье задралось, обнажая колени, бёдра, кружево чулок. Она молотила его свободной ногой, целясь в лицо, в пах, куда угодно, лишь бы ослабить захват. Он не обращал внимания. Тогда он просто перехватил её поудобнее и с силой уселся ей на колени, придавив бёдра к сиденью своим тяжёлым телом. Воздух вырвался из лёгких. Она оказалась распластана под ним, беспомощная, задыхающаяся. Но она не сдавалась. Её ногти впились в его лицо, оставляя глубокие кровавые борозды на щеках. Он даже не поморщился. Тогда она рванулась вверх, вцепилась зубами в его руку — ту, что сжимала тряпку, — и укусила так сильно, что на языке стал расползаться металлический привкус крови. Он отдёрнул руку, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление. А потом его ладонь с размаху врезалась ей по лицу. Удар был такой силы, что в глазах взорвались искры. Голова мотнулась в сторону, и она почувствовала, как лопается кожа на губе — тёплая, солёная влага потекла по подбородку, смешиваясь с дождевыми каплями, падающими сверху. На секунду мир потерял чёткость, поплыл, звуки стали далёкими, ватными. Этой секунды хватило. Тряпка прижалась к её лицу, закрывая нос и рот. Сладковатая, удушливая вонь хлынула в лёгкие, обжигая горло, заставляя глаза слезиться. Она попыталась задержать дыхание, рванулась, но он держал крепко, прижимая тряпку всё сильнее, и сквозь пелену отчаяния она услышала его голос — впервые за всё это время: — Спи. Один короткий, безжалостный приказ. Она боролась. Изо всех сил, собрав последние крохи сознания, она царапала его руку, дёргалась, пыталась вывернуться, но тело предательски слабело, мышцы наливались свинцом, а перед глазами всё плыло, темнело, сужалось до одной маленькой точки. Аластор. Она видела его лицо. Как он стоял на крыльце, провожая её. Как смотрел на неё сегодня утром. Как шептал в темноте спальни: «Я здесь. Я всегда буду здесь». Точка исчезла. Тьма приняла её в свои объятия, мягкие и беспощадные, как сама смерть. Мужчина ещё минуту держал тряпку, убеждаясь, что хватка ослабла, что тело обмякло, что дыхание стало ровным и глубоким — сон, а не смерть. Потом убрал руку, отбросил тряпку в угол и поднялся, разминая затёкшую спину. Она лежала на заднем сиденье кэба в беспорядке задранного платья, разбитой губой, растрёпанными волосами — беззащитная, хрупкая, прекрасная в своей беспомощности. Он смотрел на неё долго, изучая, как эксперт изучает драгоценность перед тем, как запаковать её в ящик. Он вытащил её из кэба, перекинул через плечо, как мешок с мукой, и понёс в темноту недостроенного здания, где его ждали. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с кровью от её царапин, но он не замечал. Где-то далеко, в освещённом здании радиостанции, Аластор смеялся в микрофон, рассказывая слушателям о новой джазовой пластинке, и не знал, что его мир только что рухнул в грязную лужу на окраине города. Весь вечер, сидя в студии перед микрофоном, улыбаясь спонсорам и разливаясь бархатным голосом о прелестях нового джазового альбома, Аластор ощущал под ложечкой холодный, ноющий ком. Интуиция хищника, та самая, что годами подсказывала ему правильный момент для удара, сейчас кричала: что-то не так. Он отмахивался. Глупо. Она у Мимзи. Мимзи — безобидная розовая жаба, которая заговорит кого угодно до смерти, но пальцем не тронет. Анри — старый, проверенный, надёжный. Он ждёт у дома, укрывает пледом, привозит обратно. Всё под контролем. «Под контролем», — повторил он про себя, и слово показалось чужим, фальшивым. Эфир закончился в одиннадцать. Спонсоры — толстые, самодовольные мужчины с сигарами и дешёвыми женщинами под руку — тянули его в ресторан, уговаривали выпить, посмеяться, обсудить новые контракты. Он отмазался мигренью, пообещал наверстать завтра и выскочил на улицу в мокрую, душную ночь. Дома было пусто. Он обошёл все комнаты, хотя знал, что не найдёт её. Заглянул в кабинет — её рукописи лежали на столе, недопитый чай остыл, а в мусорной корзине валялись скомканные листы с его профилями. На секунду он замер, разглядывая собственное лицо, нарисованное её рукой. Такая нежность в каждой линии, такая... любовь. Сердце кольнуло. Он сел в кресло у окна и стал ждать. Без пяти двенадцать он набрал номер Мимзи. — Аластор, дорогой! — её голос в трубке звучал сонно и удивлённо. — Какой чудесный сюрприз, но уже поздно, и... — Барбара у тебя? Пауза. Он услышал, как Мимзи села на кровати, зашуршало одеяло. — Она уехала часа полтора назад, не меньше. Я сама проводила её до кэба, он ждал... А что случилось? Он бросил трубку, не ответив. Полночь. Половина первого. Час. Кэб, который должен был доставить её домой за двадцать минут, не появился. Анри, его проверенный, надёжный Анри, не отвечал на звонки. Он ворвался в участок через чёрный ход, даже не потрудившись постучать. Инспектор ночной смены, полусонный толстяк с красными от недосыпа глазами, смотрел на него с плохо скрываемым раздражением. Перед ним лежала пачка бумаг, кружка остывшего кофе и собственное безнадёжное отношение к жизни. — Месье Аластор? Что случилось? Что вы здесь делаете в такой час? — Моя жена пропала. Он сказал это ровно, без интонаций, но от этого голоса инспектору почему-то захотелось проверить, заперт ли пистолет в кобуре. — Когда? Как? Вы уверены? Может, просто задержалась у подруги... — Она уехала от Мимзи Девро в половине одиннадцатого. Кэб, который я лично нанял и проверил, должен был доставить её домой. Кэб не приехал. Дома её нет. У неё нет привычки гулять по ночам. — Он сделал паузу, и в этой паузе инспектор услышал то, что заставило его окончательно проснуться. — Ищите. Инспектор зашуршал бумагами, закивал, забормотал: — Понимаю, понимаю... Но, месье Аластор, вы же знаете правила. Двадцать четыре часа должно пройти, прежде чем мы можем официально... — К чёрту ваш закон, — Аластор подался вперёд, и его голос упал до ледяного шёпота, от которого инспектор невольно отшатнулся. — Мою жену похитили. И если вы не начнёте её поиски прямо сейчас.. Инспектор вздохнул, почесал лысеющую макушку и сдался. Не потому, что закон позволял, а потому что взгляд Аластора обещал такие неприятности, по сравнению с которыми нарушение регламента показалось бы цветочками. — Хорошо. Я передам дело детективу Видалю. Он ведёт особо важные. Завтра утром он свяжется с вами. — Сегодня утром, — поправил Аластор, глянув на часы. — Сейчас уже три. — Сегодня утром, — кивнул инспектор, записывая что-то в потрёпанный блокнот. — Идите домой, месье. Отдыхайте. Ничего не предпринимайте сами. Аластор смотрел на него долго, так долго, что инспектор начал нервно теребить воротничок форменной рубашки. Потом резко развернулся и вышел, даже не попрощавшись. И дождь снова хлестнул по лицу. Он стоял под фонарём, сжимая трость так, что костяшки побелели, и смотрел в пустоту. «Ничего не предпринимайте сами». Смешно. Он уже предпринимал. Мысленно он перебирал все свои связи, все тёмные закоулки города, всех информаторов и должников. К утру у него будет список. К утру он поднимет таких людей, о которых полиция даже не слышала. К утру... К утру ничего не было. Сознание возвращалось медленно, кусками, выдергивая её из темноты болезненными толчками. Сначала запах. Гниль, сырость, старое тряпьё и ещё что-то металлически-сладкое, тошнотворное, от чего желудок скрутило спазмом. Потом боль — запястья саднили, стянутые грубой верёвкой, лодыжки онемели, а губа распухла и запеклась кровью. И наконец — звук. Тихий, мерный, ритмичный. Чвакающий звук, от которого волосы вставали дыбом. Она открыла глаза. Матрас под ней был старым, вонючим, в пятнах неизвестного происхождения. Комната — пустая, с голыми бетонными стенами, без окон, только тусклый свет керосиновой лампы на полу вырывал из темноты куски реальности. Стройка. Подвал. Ловушка. Она дёрнулась, проверяя верёвки, — бесполезно. Узлы были затянуты крепко, профессионально. — Доброе утро. Голос раздался слева, и Барбара повернула голову, заставляя себя смотреть. Он сидел на перевёрнутом ящике в двух шагах от неё. Тот самый. Почтальон. Человек в сером. Сейчас на нём была простая грязная рубашка, закатанные рукава обнажали руки, покрытые темными пятнами — её кровь? Его кровь от её царапин? Она не знала. Его лицо было спокойным, пустым, как у мертвеца, и от этого спокойствия мороз продрал по коже. Рядом с ним на полу лежало тело. Арни. Она узнала его по одежде — тот самый кэбмен, которого нанял Аластор, седые усы, куртка, которую она видела утром. Теперь это было просто мясо. Грудная клетка вскрыта, внутренности аккуратно извлечены и сложены в жестяное ведро рядом. Глаза Арни смотрели в потолок стеклянным, невидящим взглядом. Барбару вырвало. Желудок сжался, выплеснув остатки ужина с Мимзи прямо на матрас, но даже это не заглушило тошнотворный сладкий запах свежего мяса. Мужчина наблюдал за ней без интереса. Когда приступ закончился и она, задыхаясь, подняла голову, он протянул ей кусок чёрствого хлеба и жестяную кружку с водой. — Завтрак. Не то, что жрете вы, аристократы, но хватит, чтобы не сдохнуть. Она не взяла. Смотрела на него, пытаясь унять дрожь в голосе. — Он найдёт меня. Мужчина склонил голову, и в его пустых глазах мелькнуло что-то — насмешка? Удовольствие? — Найдёт. Мёртвой. В канаве. Он поставил хлеб и воду рядом с ней на пол, не настаивая, и вернулся к своему занятию. Поднял с пола небольшой радиоприёмник, покрутил ручку, и через шипение и треск помех прорвался голос. Его голос. Аластор. «...и, дорогие мои, если вы думаете, что джаз — это просто музыка, вы глубоко заблуждаетесь. Джаз — это состояние души. Это тот самый миг между сном и явью, когда ты уже не принадлежишь этому миру, но ещё не ушёл в другой...» Запись. Один из старых эфиров. Голос лился тёплый, бархатный, родной, и от этого контраста с тем, что происходило здесь, в этом вонючем подвале, у неё перехватило дыхание. Мужчина отошёл к телу Арни и продолжил своё чудовищное занятие. Нож в его руке двигался с пугающей уверенностью, методично отделяя мясо от костей. Чвак. Хруст. Чавканье. В такт голосу Аластора. «...Новый Орлеан — город, который никогда не спит. И, когда вы будете возвращаться домой, вслушайтесь в тишину. В ней живёт музыка. Музыка наших теней...» — Выключи, — прошептала Барбара. Мужчина не обернулся. Нож продолжал своё дело. — Выключи! Голос Аластора зазвучал громче: «...и помните, что даже в самой тёмной ночи есть место для надежды. Для света. Для того, кто ждёт вас дома...» — Выключи, сукин ты сын! — закричала она, дёргаясь в верёвках, раздирая кожу на запястьях до крови. Мужчина замер. Медленно, очень медленно он повернул голову и посмотрел на неё. В его руках блестел окровавленный нож. На полу, в свете керосиновой лампы, красовалось ведро, полное того, что ещё недавно было человеком. — Что? — спросил он тихо, с какой-то пугающей, ласковой интонацией. — Выключи его. — Что, сучка, слух режет? — Он поднялся, и ведро оказалось у него в руке. — А глазки? Она замотала головой, отворачиваясь, зажмуриваясь, но его рука уже схватила её за затылок. Пальцы, липкие от крови и жира, вцепились в волосы, рванули, и её лицо впечаталось прямо в ведро. Запах ударил такой, что сознание померкло на секунду. Тёплое, скользкое, мокрое коснулось щёк, губ, лба. Она чувствовала, как внутренности Арни давятся ей на кожу, как кровь заливает глаза, как куски мяса прилипают к волосам. — Мой брат тоже в это превратился?! — заорал он ей прямо в ухо, тряся её головой над ведром, заставляя смотреть. — А?! Ты видела? Ты видела, что осталось от моего брата, когда ваш ласковый радиоголос убил его? Она не могла дышать. Не могла кричать. Только давилась, захлёбывалась тошнотой и ужасом, чувствуя, как мозг отказывается принимать реальность. «...спокойной ночи, Новый Орлеан. Пусть вам снятся только добрые сны...» Голос Аластора звучал из приёмника, тёплый, прощальный, а её лицо было в потрохах его жертвы. Он отпустил её так же внезапно, как схватил. Она рухнула обратно на матрас, судорожно вытирая лицо плечами, задыхаясь, рыдая, не в силах остановиться. Кровь, слизь, ошмётки — всё это было на ней, во рту, в носу, въедалось в кожу. Мужчина вытер руки о штаны и вернулся на свой ящик. Смотрел на неё с тем же отсутствующим выражением. — Теперь ты знаешь, — сказал он ровно. — Знаешь, каково это — когда от твоего близкого остаётся кусок мяса в ведре. Добро пожаловать в мой мир, мисс Писательница. Радио зашипело и смолкло. В подвале остались только её сдавленные рыдания и мерный звук капающей воды где-то в темноте. Рассвет окрасил окна серым, болезненным светом. Город просыпался, начинали гудеть первые трамваи, где-то залаяла собака, захлопали двери — мир жил своей обычной жизнью, равнодушный к тому, что его мир рухнул. В восемь утра он позвонил сам. — Детектив Видаль, — ответил голос в трубке — спокойный, собранный, профессиональный. — Я как раз собирался вам звонить, месье Аластор. — Что известно? Пауза. Слишком долгая. — Ничего, — признался Видаль. — Кэб исчез. Анри Дюбуа, ваш кучер, не найден. Свидетелей, которые видели экипаж после отъезда от дома миссис Девро, нет. Мы прочёсываем окрестности, но... — Но? — Новый Орлеан большой, месье. А прошла уже почти ночь. Если похитители хотели замести следы, у них было достаточно времени. Аластор молчал. В трубке трещали помехи. — Месье Аластор, — голос Видаля стал чуть мягче. — Я сделаю всё, что в моих силах. Но вы должны быть готовы... ко всему. Иногда в таких делах... — Нет, — оборвал его Аластор. Голос его прозвучал так, что Видаль на том конце невольно выпрямился. — Она жива. И я найду её. С вами или без вас. Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. День тянулся бесконечно. Он обзвонил всех, кого мог. Больницы, морги, полицейские участки. Никто не видел женщину с тёмными волосами и седой прядью у виска. Никто не привозил раненых с огнестрелом. Ни одно тело, найденное за ночь, не подходило под описание. Он объехал на машине все маршруты, которыми мог ехать кэб, заглядывал в переулки, расспрашивал ночных сторожей и бездомных. Они смотрели на него пустыми глазами, качали головами и просили мелочь. К вечеру, вернувшись в пустой дом, он стоял на пороге её кабинета. На столе лежали рисунки — всё ещё не убратые, всё ещё его. Рядом — начатая страница нового рассказа, где мать искала своего сына-лунатика, и карандашная пометка на полях: «Она знает, что он жив. Она чувствует это кожей». Аластор провёл пальцем по строчкам, и впервые за долгие годы его рука дрогнула. Он не знал, куда идти. Не знал, где искать. Не знал, жив ли тот, кто это сделал, чтобы убить его своими руками. Он знал только одно: где-то в этом городе, в темноте, в грязи, в страхе, она ждёт его. И если он её не найдёт — он сожжёт этот город дотла. Она потеряла счёт времени. В подвале не было окон, не было солнца, не было ничего, кроме тусклого света керосиновой лампы и запаха смерти, въевшегося в стены, в матрас, в её собственные волосы и кожу. Она уже не знала, день сейчас или ночь. Не знала, сколько прошло — часы? Сутки? Вечность? Она знала только, что он вернулся. Шаги на лестнице — тяжёлые, неторопливые — прозвучали как приговор. Лязг открываемой двери. Его фигура в проёме, чёрная на фоне тусклого света из коридора. Потом лампа вспыхнула ярче, и она увидела его лицо. Он смотрел на неё с тем же пустым, изучающим выражением. Подошёл близко, сел на корточки рядом с матрасом. — Тяжело с тобой, — сказал он будничным тоном, словно жаловался на сломанный инструмент. Барбара молчала. Смотреть на него, в эти мёртвые глаза, было почти физически больно, но она заставляла себя — не отводить взгляд, не показывать слабость. Руки за спиной затекли, верёвки впились в запястья до крови, но она не подала виду. Он достал из кармана флягу, отвинтил крышку, смочил тряпку. И вдруг — совершенно неожиданно — протянул руку и начал стирать с её лица запёкшуюся кровь. Ту, что осталась после ведра. Ту, что въелась в кожу, смешалась со слезами и засохла коркой. Его прикосновения были... почти нежными. От этого контраста — между тем, что он сделал с ней, с Арни, с тем, как он сейчас осторожно водил тряпкой по её щеке, — к горлу подкатила тошнота. — Такое красивое личико, — пробормотал он, стирая грязь с её скулы. — И связалась с таким плохим человеком. Она замерла. Его пальцы скользнули по её подбородку, приподнимая лицо, заставляя смотреть прямо в эти пустые глаза. — А не покажешь хорошему дяде, — его голос упал до интимного шёпота, от которого внутри всё сжалось от отвращения и ужаса, — на что способен этот милый ротик? Он смотрел на её губы. Разбитые, запёкшиеся, но всё ещё её губы. Барбара не думала. Она просто сделала то, что приказывал инстинкт — собрала всю слюну, какая осталась в пересохшем рту, и плюнула ему прямо в лицо. Он замер. Тряпка выпала из его руки. Медленно, очень медленно он провёл ладонью по щеке, стирая плевок, и посмотрел на неё. В его пустых глазах впервые за всё время мелькнуло что-то живое. Злость. — Нравится только по-плохому? — спросил он тихо. — Ладно. Он поднял тряпку с пола. В следующую секунду она оказалась у неё во рту — глубоко, до рвотного спазма, заглушая крик, лишая возможности даже замычать внятно. Он забил её так плотно, что ткань распёрла щёки, упёрлась в нёбо, в горло. Она закашлялась, забилась, но он уже не смотрел на её лицо. Его руки схватили её за лодыжки. Рывок — и она оказалась притянута ближе, матрас проехал по бетонному полу, оставляя за ней грязный след. Он перевернул её на живот, уселся на её лодышки. Его пальцы вцепились в подол платья — того самого, синего, простого, в котором она ужинала с Мимзи, — и рванули. Ткань затрещала, разошлась от подола до бедра, обнажая кожу. — Мм-м-м! — замычала она, дёргаясь, брыкаясь, пытаясь вырвать ноги из его хватки. — М-м-м! Он не обращал внимания. Он оттянянул резинку чулок, которая со звонким щелком оставила красный след. Стянул их. Ещё один рывок — и бельё разорвалось, повисло жалкими лоскутами. Холодный воздух подвала коснулся самого сокровенного, и от этого прикосновения ужас стал почти физическим, осязаемым, как лезвие ножа. Она металась по матрасу, извивалась, пыталась ударить его, схватить его, но верёвки на руках не давали нормально двигаться, а он был слишком тяжёлым, слишком сильным. Он просто навалился сверху, прижимая её бёдра к матрасу своим весом, и его лицо оказалось прямо над её ухом — пустые глаза, ровное дыхание, никакой страсти, только холодная, расчётливая жестокость. — Чем больше будешь дёргаться, тем больнее будет, — сказал он ровно, как инструкцию. — Выбирай. Она замерла на секунду. Но только на секунду. Потом ярость — та самая, древняя, что когда-то заставила её стоять на берегу и смотреть, как тонет Элис, — вспыхнула с новой силой. Нет. Она не будет лёгкой добычей. Она не будет тихой жертвой. Она умрёт, но не сдастся. Она забилась снова, замычала сквозь тряпку, вцепилась зубами в ткань, пытаясь выплюнуть её, закричать, позвать хоть кого-то, хоть что-то, хоть пустоту. Он ударил её. По ягодицам. Вжал голову в матрас, в глазах потемнело, но сознание не отпустило — только размыло реальность, превратило её в набор цветных пятен и звуков. А потом его руки сжались на её бёдрах, раздвигая, приподнимая, готовя к тому, что должно было случиться. Боль пришла резко, неожиданно, разрывающая, как удар ножом снизу вверх. Она закричала в тряпку — беззвучно, отчаянно, — выгибаясь дугой, пытаясь сбросить его с себя, но он был неумолим. Он двигался внутри неё с той же механической размеренностью, с какой час назад потрошил труп, и от этого механического, бездушного ритма хотелось умереть. Он остановился, перевернул её на спину. Рывок. Холод касается груди. Его рука, язык. Затем он закидывает её ноги на плечо. И продолжает. Она смотрела в сторону. Там, в углу, в тусклом свете лампы, лежал Арни. Вернее, то, что от него осталось. Его пустые глаза, уже начавшие мутнеть, смотрели прямо на них. Прямо на неё. Мёртвый свидетель того, что происходит с теми, кто попадает в руки этого чудовища. — Смотри на меня, — его голос прозвучал откуда-то издалека. Она не послушалась. Продолжала смотреть на мёртвые глаза Арни, чувствуя, как сознание начинает скользить, уходить в спасительную темноту. Боль стала фоновой, далёкой. Тело онемело. Осталось только это — взгляд мёртвых глаз, устремлённых в никуда. Он ударил её, возвращая в реальность. Схватил за подбородок, повернул к себе, заставил смотреть в его пустое лицо. — Я сказал — на меня. Она смотрела. Не потому, что хотела. Потому что выбора не было. И в его глазах, в этой бесконечной пустоте, она увидела своё отражение — разбитое, униженное, истекающее кровью, но всё ещё живое. Всё ещё здесь. Всё ещё не сломленное до конца. Он кончил так же механически, как делал всё остальное. Отстранился, встал, поправил штаны. Посмотрел на неё сверху вниз — на разорванное платье, на голые бёдра, на кровь, смешивающуюся с грязью на матрасе. — Передохни, — сказал он. Он вышел. Лязгнула дверь. Шаги затихли. Она осталась одна в темноте, с тряпкой во рту, с верёвками на руках, с болью между ног и с мёртвыми глазами Арни, которые смотрели на неё из угла, напоминая, что смерть — это не самое страшное, что может случиться с человеком. Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота. Та самая, ледяная, бездонная, в которую она проваливалась всё глубже с каждым его движением. А потом слёзы просто потекли сами — без рыданий, без звука, только мокрая дорожка на грязных щеках и солёный вкус, смешивающийся с кровью на губах. Она лежала и смотрела в потолок, слушая, как где-то далеко, в городе, который она, возможно, больше никогда не увидит, идёт своя жизнь. Люди смеются, пьют кофе, слушают радио, занимаются любовью, не подозревая, что здесь, в этом вонючем подвале, от неё отрывают кусок за куском. Он вернулся не через час и не через два. Она не знала, может вообще минуты две, лёжа в темноте, глядя в потолок и чувствуя, как боль пульсирует в такт сердцебиению. Шаги на лестнице. Лязг замка. Свет лампы ударил по глазам, заставив зажмуриться. Он вошёл, поставил лампу на пол и молча смотрел на неё несколько долгих секунд. Потом подошёл, наклонился и — совершенно неожиданно — начал резать верёвки на её запястьях. — Не дёргайся, — бросил он, когда она инстинктивно отдёрнула руку. — Ты сейчас даже стоять не сможешь, не то что драться. Он был прав. Когда верёвки упали, она попыталась пошевелить пальцами и едва сдержала крик — иглы боли пронзили онемевшие кисти. Кровообращение возвращалось, и вместе с ним возвращалась способность чувствовать. Он вытащил тряпку у неё изо рта. Челюсть свело судорогой, губы не слушались. Она просто лежала, глядя на него снизу вверх, не в силах даже плюнуть в него снова. Он отошёл к ящику, на котором стояла лампа, и вернулся с чем-то в руках. Мужская рубашка — старая, серая, но чистая. Он наклонился и, не спрашивая разрешения, начал стаскивать с неё остатки платья. Лохмотья синей ткани, бельё — всё полетело в угол. — Не трогай меня, — прошептала она, но голос прозвучал как хрип чуждого существа. Он проигнорировал. Натянул на неё рубашку, застегнул пуговицы — не глядя, не касаясь лишнего. Потом поднял её, прислонил спиной к стене, чтобы она сидела, а не лежала. — Хочешь чего-нибудь? — спросил он, усаживаясь на свой ящик напротив. — Могу налить покрепче. Она молчала. Смотрела на него пустыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме усталости и глухой, тлеющей ненависти. — Я спрашиваю, хочешь выпить? — Нет. Он вздохнул, достал флягу, отвинтил крышку и, подойдя ближе, схватил её за подбородок. Сильным, грубым движением запрокинул голову и влил жидкость прямо в горло. Она закашлялась, забилась, но часть проглотила — обжигающая, горькая, виски пополам с чем-то ещё. Пламя разлилось по груди, ударило в голову, на секунду затуманило реальность. — Так-то лучше, — сказал он, убирая флягу. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как алкоголь смешивается на языке с привкусом крови и грязи. — Что тебе от меня нужно? — спросила она. Голос всё ещё хрипел, но в нём появились нотки — ледяные, твёрдые. — Ты уже взял то, зачем пришёл. Так убей и закончим. Он посмотрел на неё с чем-то похожим на уважение. Или на интерес. — Не всё сразу, — сказал он. — Я хочу, чтобы твой муж страдал. По-настоящему. Не просто узнал, что ты мертва. А чтобы он знал, что перед смертью ты была вот здесь, со мной, и что я брал тебя кусками. Чтобы он сходил с ума от этого знания. Он поднялся, подошёл ближе, присел перед ней на корточки. — Так что давай, помоги мне. Какую часть в тебе он любит больше всего? — его пальцы коснулись её волос, перебирая пряди. Остановились на седой. — Волосы? Нежно гладил по головке? Она дёрнула головой, вырывая прядь из его пальцев. — Или может быть... — его рука скользнула к её уху, потрогала мочку, — уши? Он шептал тебе в них всякие нежности? — Не смей. — А может, руки? — он схватил её за запястье, сжал, проводя большим пальцем по синякам. — Которыми ты пишешь свои страшилки? Она вырвала руку. — Или глаза, — он вдруг приблизил своё лицо к её, заглядывая в самые зрачки. — Такие красивые глаза. Не бось смотрела ему прямо в глаза, а мне не хотела... Внутри неё что-то оборвалось. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое — дикое, первобытное, то, что живёт на самом дне души, где уже нет ничего человеческого. Она закричала. Не слова — просто крик, вырвавшийся из самой глубины, полный такой ненависти и боли, что даже он на мгновение отшатнулся. А потом она бросилась на него. Он не ожидал. Думал, что сломана, что выпита, что неспособна на сопротивление. Она вцепилась ему в лицо и рвала кожу, целясь в глаза, в рот, куда угодно. Он взревел, пытаясь оторвать её от себя, но она вцепилась мёртвой хваткой, вцепилась зубами в его руку, в палец, и сжала челюсти с такой силой, что на языке снова стал расползаться металлический привкус крови. — Сука! — заорал он, отбрасывая её ударом, от которого она отлетела к стене и сползла на пол. — Сумасшедшая сука! Он поднёс руку к лицу, и в тусклом свете лампы увидел — пальца на правой руке, мизинца, не было. Вернее, был, но наполовину — выше второго сустава болтался окровавленный огрызок, а нижняя часть осталась у неё во рту. — Ты отгрызла мне палец! — заорал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то человеческое — боль, ярость, неверие. — Тварь! Чёртова тварь! Она выплюнула кусок плоти на пол и улыбнулась ему разбитыми, окровавленными губами. В голове шумело, перед глазами плыло, но в груди горел холодный, чистый огонь. — Это малая часть того, что ты получишь, — прошептала она. — Он придёт за тобой. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль. Он занёс ногу, чтобы пнуть её, добить, растоптать этот вызов в её глазах, но в этот момент откуда-то сверху, из глубины здания, донёсся звук. Шаги. Много шагов. И крики. — Проверить здесь! — донёсся приглушённый расстоянием голос. — Все входы перекрыть! Он замер. В его пустых глазах мелькнуло что-то — расчёт, страх, бешенство. Он посмотрел на неё, на дверь, на свою окровавленную культю, и принял решение. Он схватил её за шиворот, рванул вверх, и её голова мотнулась, как у тряпичной куклы. Рука, сжимавшая её плечо, была липкой от крови — его собственной, из обрубка пальца, который всё ещё пульсировал болью. — Встала, — прошипел он, таща её к двери. — Быстро. Она не сопротивлялась. Не потому, что хотела идти — потому что ноги не слушались, а он тащил её волоком, и сопротивляться не было сил. Шаги наверху становились громче. Крики — ближе. Голоса, чужие, незнакомые, но такие живые, такие человеческие, врывались в этот склеп, как свет. — Сюда! Здесь дверь! — Ломайте! Он выволок её в коридор, протащил мимо каких-то бочек, мимо ржавых труб, к лестнице, ведущей наверх. Ступени были бетонными, разбитыми, в щебне и мусоре. Она споткнулась на первой же, упала на колени, и он рванул её вверх, заставляя подняться. — Иди, сука, иди, или я прикончу тебя прямо здесь! Она пошла. Потому что где-то там, наверху, были люди. Потому что, может быть, если она выберется, если доживёт — она увидит его. Аластора. Мысль о нём толкала вперёд сильнее любой угрозы. Они вырвались на первый этаж — огромное пространство недостроенного здания, голые бетонные колонны, груды кирпича, ржавые балки, торчащие из стен и пола. Лунный свет пробивался сквозь дыры в крыше, выхватывая из темноты куски реальности — лестницу, ведущую в никуда, провал в полу, тёмный, как бездна, арматуру, торчащую из бетона острыми, как копья, штырями. Сзади грохнуло — выбили дверь в подвал. Голоса зазвучали громче, отчётливее: — Полиция! Ни с места! Он рванул быстрее, таща её за собой, но она уже не бежала — она спотыкалась, падала, он поднимал её, снова тащил, и в какой-то момент, когда он на секунду ослабил хватку, чтобы перехватить поудобнее, онв вцепилась в ржавую балку, торчащую из стены. Её ладони обожгло ржавчиной, но хватка была мёртвой. Он дёрнул — она не отпустила. Он замахнулся, чтобы ударить, но шаги за спиной звучали уже совсем близко, голоса гремели, освещая темноту дрожащим светом фонарей. — Тварь! — выдохнул он и побежал дальше один, растворившись в темноте, как крыса, спасающаяся с тонущего корабля. Она осталась одна. Стояла, вцепившись в ржавый металл, тяжело дыша, слушая, как удаляются его шаги, как приближаются другие, чужие, — спасители, преследователи, она не знала. В голове шумело, мир качался, и вдруг нога под ней — старая, гнилая ступенька, которой она не видела в темноте, — подломилась. Она полетела вниз. Короткий, бесконечный миг падения. Хруст. Удар. И резкая, ослепительная боль, пронзившая всё тело, разорвавшая его на куски. Она не сразу поняла, что произошло. Лежала на спине, глядя в звёздное небо сквозь дырявую крышу, и чувствовала, как что-то держит её, пригвождает к месту. Попыталась пошевелиться — и закричала. Арматура. Ржавые прутья, торчащие из бетонной плиты, в которую она упала, вошли в неё, как ножи. Один — в бедро, пробив тонкую ткань рубашки, разорвав мышцы, упёршись в кость. Второй — в бок, между рёбер, войдя глубоко, горячо, наполнив рот железным привкусом крови. Третий — она не сразу поняла, что это третий, потому что боль смешалась в один сплошной, всепоглощающий крик, — вошёл в глазницу. Мир раскололся. Она видела всё и ничего одновременно. Звёзды над головой распались на миллионы осколков, рассыпались, сложились в его лицо — Аластора, каким она видела его в последнюю ночь, склонённого над ней, с тёплыми глазами, с улыбкой, предназначенной только ей. — Ал... — прошептали разбитые губы, и кровь хлынула горлом, заливая лицо, смешиваясь с тем, что текло из пустой глазницы.