The world we knew

Теплая, густая новоорлеанская ночь обволакивала дом. В гостиной, освещенной лишь одиноким абажуром, Барбара сидела перед печатной машинкой. Пальцы замерли над клавишами. Перед ней был черновик новой главы — история о существе, что живёт в самых далеких уголках этого мира и питается людскими страхами. Сегодня все тени сходили со страниц и прятались в углах ее собственного дома. Бессонница, ее старый недруг, вернулась с удвоенной силой. Последние два месяца она точила ее, делая края мира острыми и зыбкими. И в этой хрупкой реальности все чаще пропадал Аластор. Обычно его шаги на пороге были самой надежной музыкой в ее жизни. Его голос, бархатный и уверенный, что лился из радиоприемника, вещая о джазе и погоде, дома согревал ее лучше камина. Они были идеальным дуэтом: он — голос города, она — его темное сердце, выплескивающее на бумагу ужасы, вдохновленные Лавкрафтом и По, но пропущенные через ее собственную, обостренную чувствительность. Но сейчас музыка их жизни сбилась с ритма. Он возвращался затемно, пахнущий ночным воздухом, чужими духами и чем-то еще… металлическим, едва уловимым. Готовленный ею ужин остывал, превращаясь в немой укор. Он извинялся — работа, неотложные дела на радио, непредвиденные встречи. — Этого не избежать, моя дорогая, — говорил он, и его улыбка, та самая, что заставляла ее сердце биться чаще, теперь казалась слишком яркой, слишком выверенной. Бессонница принесла с собой и старую привычку, которую Барбара считала похороненной. Пальцы снова потянулись к сигаретам. Первую затяжку она сделала тайком у окна, когда он в очередной раз задержался. Дым жгло легкие, но тревогу — сильнее. Аластор учуял запах табака мгновенно. —Барбара, — его голос потерял бархатность, став стальным. — Мы же договаривались. Это дурная привычка, которая тебя губит. Я не позволю. Он говорил это с такой заботой, что ей хотелось плакать. Потому что за этой заботой она слышала что-то еще — раздражение. Нетерпение. А в газетах тем временем печатали сводки. Еще одно убийство. И еще. Жертв находили в темных переулках Французского квартала, и репортеры, смакуя, описывали «зверскую, почти ритуальную жестокость». Барбара читала и чувствовала, как леденеет кровь. Ее собственные монстры на страницах казались теперь жалкими и безопасными. В ту ночь он вернулся особенно поздно. Шаги его были бесшумными, но скрип половицы под его весом разбудил ее от тревожной дремоты. —Аластор? — голос ее сорвался. —Спи, дорогая, — он появился в дверях спальни, силуэт на фоне слабого света из коридора. Его улыбка была бледной тенью. — Все в порядке. Но все было не в порядке. Он поцеловал ее в лоб, и его пальцы были холодными, как мрамор. Пока он был в душе, а струи воды заглушали все остальные звуки, Барбара поднялась с кровати. Сердце колотилось где-то в горле, посылая в виски ритм дикого танца. Она подошла к его пиджаку, аккуратно повешенному на спинку стула. Рука сама потянулась к нему, движимая инстинктом, более сильным, чем доверие. В кармане — носовой платок, ключи, несколько монет. Ничего. Затем внутренний карман. Пальцы наткнулись на что-то маленькое, твердое, холодное. Она вытащила на свет запонку. Она была сделана из темного, почти черного серебра, с инкрустацией в виде маленького, стилизованного черепа. Изящная, дорогая, мрачная. И абсолютно чужая. Аластор предпочитал строгий, элегантный стиль — простые золотые запонки или перламутровые пуговицы. У него ничего не было подобного. «Нашел по дороге?» — отчаянно попыталась она убедить себя. Но холод металла прожигал ладонь, говоря об обратном. Это была не находка. Это был трофей. Она услышала, как в ванной щелкнул кран. Быстро сунув запонку обратно, она метнулась к кровати, притворившись спящей. Он лег рядом, пахнущий мылом и свежестью, но под этим ароматом все равно угадывался тот самый, ночной, чужой. Он обнял ее, его дыхание скоро стало ровным и глубоким — искусной имитацией сна. Она чувствовала, как ее реальность, выстроенная за годы любви и доверия, дает трещины, и из этих трещин на нее смотрело нечто бездонное и ужасное. И самое страшное было не в том, что ее муж, возможно, монстр. А в том, что, глядя в эту бездну, она с ужасом понимала — ее собственная тьма смотрела на него в ответ, и в этом взгляде было не только отвращение, но и жуткое, невыносимое понимание. Барбара лежала без сна, вглядываясь в узор теней на потолке. В ушах все еще звенело от бессонницы, а в памяти всплывали обрывки прошлого, такого яркого и безоблажного на фоне нынешней тревоги. Три года назад. Особняк мистера Тибодо на Сент-Чарльз-авеню. Барбару, тогда еще просто Барбару Тёрнер, сироту из приюта Святой Женевьевы, выбившуюся в люди исключительно силой своего пера, пригласила миссис Тибодо. Та была поклонницей ее мрачных новелл, находила в них «пикантный ужас, достойный Эдгара По». Барбара чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег, в этом море шелка, жемчугов и притворных улыбок. Она стояла в стороне, с бокалом шампанского, который не хотела пить, и наблюдала. И вот в зале появился он. Аластор. Его имя уже было на устах у всего города. Голос, покоривший радиоэфир, харизма, которая притягивала взгляды. Он был окружен роем восторженных поклонниц, и его знаменитая улыбка, широкая и ослепительная, казалась Барбаре слишком уж демонстративной. «Выскочка, — подумала она с привычной для писательницы-отшельницы колкостью. — Слишком много зубов и слишком мало души». Но миссис Тибодо, словно читая ее мысли, подвела ее к нему. «Месье Аластор, позвольте представить вам нашу жемчужинку, мисс Барбару Тёрнер. Та самая, что пишет эти восхитительно леденящие душу истории». Аластор повернулся, и его взгляд, обычно скользящий по людям как луч прожектора, остановился на ней. Не на ее скромном платье, не на её криво уложенной причёске, не на нервно сцепленных пальцах, а прямо в глаза. И его улыбка изменилась. Она стала менее широкой, но более… заинтересованной. «А, мисс Тёрнер! — его голос был таким же бархатным, как в эфире, но сейчас в нем чувствовалась неподдельная искра. — «Тень над заливом Байу». Вы не представляете, как я был впечатлен. Вы заставили меня, человека, не ведающего страха, проверить, заперта ли дверь». Они заговорили. Сначала о литературе, о По, о Лавкрафте. Он оказался на удивление начитан. Потом разговор зашел о ее выступлениях в маленькой библиотеке на Бурбон-стрит, где она читала свои рассказы горстке энтузиастов. «Вы обладаете даром, мисс Тёрнер, — сказал он, понизив голос так, что его слышала только она. — Вы не просто пугаете. Вы впускаете тьму в душу слушателя и заставляете ее чувствовать себя… как дома». И что-то щелкнуло. Его высокомерие оказалось ширмой, за которой скрывался невероятно острый ум. Его внимание было не лестью, а признанием равного. Неделя спустя после вечера у Тибодо. Аластор пригласил ее не в модный ресторан, а на ночную экскурсию по одному из старейших кладбищ Нового Орлеана. Луна освещала склепы и испанский мох, отбрасывая длинные, причудливые тени. «Большинство дам сочли бы такое предложение оскорбительным», — заметила Барбара, кутаясь в его пиджак, который он тут же снял при первом же ее вздрагивании. «Но вы — не большинство дам, мисс Тёрнер, — ответил он, его голос звучал в тишине кладбища особенно звучно. — Вы ценительница подлинной атмосферы. А что может быть подлиннее для автора ужасов, чем эти древние камни и истории, которые они хранят?» Он рассказывал ей легенды о вампирах Вуду и призраках креолов не как дешевые байки для туристов, а с почти научной, уважительной интонацией коллекционера. И тогда она впервые увидела не радиозвезду, а другого человека, который тоже смотрит в темные уголки мира, только находит в них не сюжеты для книг, а что-то иное... что-то, что его завораживало. В ту ночь, провожая ее до порога, он не попытался ее поцеловать. Он просто поднес ее руку к губам и сказал: «Ваше воображение, Барбара, — это самый опасный и прекрасный инструмент, который я когда-либо встречал. Берегите его». И она поняла, что пропала. Он ухаживал с той же методичностью и страстью, с которой вел свои радиопередачи. Присылал цветы с записками, цитирующими ее же рассказы. Приходил на ее чтения в библиотеку и стоял в задних рядах, его улыбка была видна только ей. Он видел в ней не сироту, не странную писательницу, а родственную душу, человека, который понимает, что истинная красота часто скрывается в тени. На их свадьбе, скромной, но изысканной, он прошептал ей на ухо, целуя руку: «Ты — единственный рассказ, который я хочу слушать снова и снова, моя дорогая. До самого конца». Помнится, это был рассказ «Шепот в стенах приюта». Барбара вложила в него слишком много — холодный камень коридоров Святой Женевьевы, гулкую тишину сиротской спальни, где страх и одиночество становились почти осязаемыми, и тот ужас, что приходит не извне, а прорастает изнутри, из самых потаенных уголков детской души. Это была не просто история о призраке; это была исповедь, вывернутая наизнанку. Критика в «Новоорлеанском обозрении» вышла разгромной. Рецензент, некий мсье Леблан, язвительно высмеял «дешевый сентиментализм», «незрелый мистицизм» и «напыщенный слог, пытающийся скрыть отсутствие подлинного таланта». Он написал, что «мисс Тёрнер стоило бы перестать копаться в своем сиротском прошлом и научиться писать настоящую литературу, а не подростковые кошмары». Он не просто раскритиковал ее рассказ — он обесценил ее боль, ее страхи, ее самый сокровенный опыт. Казалось, он заглянул в ее душу и плюнул туда. Это было публичное унижение. Ее самые сокровенные страхи, ее боль одиночества, которую она впервые осмелилась извлечь на свет, — все это было выставлено на посмешище. Она не выходила из дома три дня, лежала в постели, уставившись в стену, и чувствовала, как старые раны, затянутые было его любовью, вновь разверзлись и кровоточат. Она снова была той маленькой девочкой из приюта, которую никто не хотел слушать. На следующее утро, когда она сидела у окна в том же оцепенении, из гостиной донесся знакомый бархатный голос. Аластор вел свою утреннюю программу. Он говорил о джазе, о новых спектаклях, и вдруг, легко и непринужденно, сменил тему. «…А знаете, друзья мои, что самое простое и самое трусливое занятие на свете? — его голос стал сладким, как мед, с каплей яда. — Критиковать то, чего не способен постичь. Есть люди, которые, не имея и искры таланта, берутся судить о пожаре гения. Они тычут пальцем в солнце и кричат, что оно слишком яркое и обжигает их слепые глаза. Они принимают глубину души за неловкость, а боль — за отсутствие мастерства. Но запомните, — его тон стал стальным, — истинное искусство рождается из ран. И тот, кто смеет высмеивать эти раны, просто демонстрирует собственную духовную нищету и некомпетентность. Не позволяйте таким людям украсть ваш свет». Барбара замерла. Он не назвал имен. Но она знала. Знала всем своим существом, что это — для нее. Это был щит, подставленный ей в самый нужный момент. Это был меч, обнаженный в ее защиту. А та ли это была защита? Или это было первое проявление той самой, холодной и безжалостной стороны его натуры, которая не терпит неповиновения и стирает с пути всё, что считает помехой? И если он был готов так легко уничтожить репутацию человека лишь за оскорбление ее чувств, на что еще был способен тот, кто прятал в кармане безделушку с чужого, наверняка мертвого, запястья? Он был идеальным мужем — внимательным, заботливым, обожающим. Он строил для нее кабинет с видом на внутренний дворик, где она могла творить. Он гордился ею. В обществе они были образцовой парой — блестящий радиоведущий и его талантливая, загадочная супруга. Но теперь, глядя на его спящий профиль, Барбара вспоминала и другое. Ту почти хищную удовлетворенность, которая иногда появлялась в его глазах, когда в новостях передавали сводки о очередном загадочном исчезновении. То, как он мог исчезнуть ночью и вернуться с запахом дождя и железа на пальто. Она тихо повернулась к нему, прижалась лбом к его спине, ощущая знакомый теплый запах его кожи, смешанный с ароматом мыла. Она любила его. Безумно, отчаянно. Но тьма, которую она так любила описывать, больше не была безопасной выдумкой. Она просочилась в их дом, в их постель, в самое сердце того, кого она любила.