The world we knew

Барбара вела свое расследование с методичностью, которой позавидовал бы герой детективного романа. Она стала актрисой в собственном доме, играя роль выздоравливающей, успокоенной жены. И Аластор, казалось, поверил в этот спектакль. Она соглашалась с ним. Когда он, целуя ее в макушку, говорил: «Видишь, как хорошо, когда ты не куришь и не забиваешь голову ерундой? Ты снова похожа на себя», — она улыбалась и кивала. Эта улыбка отзывалась в ней ледяной оскоминой. Она понимала каждый механизм этой манипуляции, каждый шестеренок в отлаженном механизме его контроля. И он, чувствуя ее покорность, стал менее осторожен. Исчезли многословные оправдания о «работе». Теперь он просто целовал ее в лоб и говорил: «Мне нужно уйти». И уходил, оставляя в доме гулкую, звенящую тишину. Ее визит на радиостанцию был обставлен как трогательная забота жены. Она принесла ему теплый шерстяной шарф — «ночью становится холодно, а ты так легкомысленно одеваешься». Секретарша, старая миссис Этель, умильно всплеснула руками. «Месье Аластор, какая у вас заботливая супруга!» Аластор принял подарок, его улыбка была ослепительной, но в глазах на секунду промелькнуло что-то — не умиление, а быстрая, почти невидимая переоценка ситуации. Он провел ее в свой кабинет, комнату с панорамным окном, выходящим на оживленную улицу. Здесь царил безупречный порядок. Ни пылинки. Пока он диктовал миссис Эель текст для вечернего эфира, Барбара, притворяясь рассеянной, «убиралась». Она поправляла стопки бумаг на столе, проводила пальцем по верхней полке книжного шкафа, заглянула в ящик с диктофонными лентами — все было чисто, стерильно. Ничего. Ни одного клочка бумаги с подозрительными пометками, ни одной чужой вещицы. «Ищешь что-то, дорогая?» — его голос прозвучал прямо у нее за спиной. Она вздрогнула, обернулась. Он стоял в дверях, все так же улыбаясь. «Пыль, — выдавила она, заставляя себя расслабить плечи. — Везде пыль. Миссис Этель явно халатно относится к своим обязанностям». Он рассмеялся, тот самый бархатный смех, который когда-то заставлял ее таять. «Позволь мне хоть здесь иметь свой маленький хаос. Не превращай мою крепость в еще один уголок нашего идеального дома». В тот вечер, возвращаясь одна в опустевший дом, она поняла очевидное: дурак стал бы прятать улики в своем кабинете. Аластор не был дураком. У него было для этого особое место. Место, где его «ночная» жизнь была в безопасности. Ее следующим шагом стали газеты. Она скупала их все, не только крупные издания, но и бульварные листки, где кровавые подробности описывались с особой любовью. Она разложила их на полу своего кабинета, превратив его в штаб следователя. Даты, время обнаружения тел, места — темные переулки Французского квартала, заброшенные доки, старые кладбища. Она достала блокнот. Тот самый, в кожаном переплете, с их с Аластором общими инициалами, вытесненными золотом на обложке. Подарок на годовщину. «Для твоих великих романов, моя муза», — сказал он тогда. Теперь он стал досье на самого дарителя. Острым карандашом она чертила схемы, вычисляла: сколько времени нужно, чтобы добраться от радиостанции до места, где нашли тело? А от их дома? Она сравнивала время его уходов и возвращений с временными рамками преступлений. Совпадения складывались в жуткую мозаику. Он успевал. Более чем успевал. И в тот момент, когда она, склонившись над своими схемами, почувствовала леденящий ужас истины, она услышала его шаги. Не было времени прятать. Не было времени паниковать. Чистый, обостренный инстинкт выживания сработал быстрее мысли. Она резким движением сгребла все газеты под стол, а сама опустила голову на раскрытый блокнот, раскинув руки. Когда Аластор вошел, он увидел ее спящей за рабочим столом, лицом на чистой странице, как будто муза так и не посетила ее. Он подошел, она чувствовала его взгляд на своей спине. Он потянулся, чтобы забрать блокнот из-под ее щеки? Подвинуть ее? Но вместо этого его пальцы нежно коснулись ее волос. «Бедная моя девочка, — прошептал он. — Твои монстры снова не дают тебе спать». На следующее утро она купила небольшой замок с ключом. Теперь ее письменный стол, ящик, где лежал блокнот, и шкатулка с ее старыми, еще «сиротскими» вещами — все, что она считала своим, интимным, — было заперто. Ключ она носила на цепочке под блузкой, на шее, рядом с сердцем, которое уже не принадлежало ему. И в этой новой, выстроенной ею крепости молчания, она продолжала наблюдать. Играя в покорную жену, она изучала его. И чем лучше она играла, тем более расслабленным он становился. Он перестал не только оправдываться, но и следить за своими словами. Как-то раз, за завтраком, по радио передавали сводку новостей. Диктор, с придыханием, сообщил об очередном исчезновении — молодого официанта из джаз-клуба на Бурбон-стрит. Аластор отхлебнул кофе и поставил чашку с тихим, довольным стуком. «Глупость,— произнес он задумчиво, глядя в окно. — Идти в одиночестве в такой час через тот район. Почти... напрашивался». Барбара не подняла глаз от тарелки. Она просто медленно перевернула ломтик тоста, чувствуя, как холод от ключа на ее груди проникает прямиком в душу. Он не просто знал. Он оценивал. Он выносил вердикты. И она поняла, что игра входит в новую, еще более опасную фазу. Теперь он не просто скрывал правду. Он начал делиться ею. Не фактами, а своим отношением. Своей философией. И в этом была не только угроза, но и вызов. Приглашение в свой темный мир. Она решила играть по своим правилам. Приглашение на благотворительный вечер в ту самую библиотеку на Бурбон-стрит стало для нее не просто поводом выйти в свет, а оружием. Когда за несколько часов до выхода Аластор, с деланным сожалением, объявил, что у него «внезапно появились неотложные дела на станции», Барбара лишь сладко улыбнулась. «Ничего страшного, дорогой. Я прекрасно справлюсь и без тебя». Он ожидал, что она, как обычно в его отсутствие, наденет что-то скромное, темное, неприметное — его застенчивую мышь, прячущуюся в норке. Но Барбара выбрала платье. Алое, как пролитая кровь, с открытыми плечами и низким вырезом на спине, облегавшее ее фигуру с вызывающей откровенностью. Она сделала укладку, надела единственные дорогие серьги, доставшиеся ей от неизвестной матери, и накрасила губы в тон платью. Это был не просто наряд. Это была броня. И вызов. Смотри, что ты теряешь. Смотри, кого ты пытаешься запереть в четырех стенах. Вечер стал ее триумфом. Освобожденная от его подавляющего присутствия, от его властной руки на своей талии, она расцвела. Она была остроумна, блистательна, ее мрачные рассказы, прочитанные под сводами старой библиотеки, завораживали. Мужчины смотрели на нее с восхищением, женщины — с завистью. Она была не тенью знаменитого Аластора, а главной звездой вечера. И ей это нравилось. Она выпила несколько бокалов шампанского, ровно столько, чтобы снять остроту страха и зажечь внутри дерзость. Она вернулась далеко за полночь. Дом был погружен в тишину, но в гостиной горел свет. Аластор сидел в кресле, в темном халате, с книгой на коленях, которую он явно не читал. Его лицо было каменной маской, но когда он увидел ее, переступившую порог в этом алом платье, с сияющими от шампанского и победы глазами, маска дала трещину. Его рот на мгновение буквально разинулся от шока. Он видел ее прекрасной, но никогда — такой ослепительно чужой и неуязвимой. Он поднялся, и его фигура заполнила дверной проем. «Барбара», — его голос прозвучал тихо, но в нем зазвенела сталь. Она прошла мимо него, умышленно медленно, позволяя ему вдохнуть аромат ее духов, смешанный с запахом ночного воздуха и алкоголя. «Ты выпила, — констатировал он, следуя за ней в прихожую. — Ты одна, в этом... виде, бродила по ночному городу. Это было безрассудно. Опасно». Барбара остановилась, повернулась к нему. Ее улыбка была такой же широкой и выверенной, как когда-то его собственная. «Опасно? — она рассмеялась, коротко и звонко. — Ты же был дома. Других убийц в городе, я пока не находила». Она произнесла это легко, почти небрежно, как будто просто констатировала факт, и пошла на кухню, оставив его стоять в ошеломленном молчании. Воздух за ее спиной казался застывшим, вымороженным ее словами. В кухне она налила себе стакан воды, ее пальцы не дрожали. Она слышала его тяжелые, размеренные шаги. Он вошел и остановился в дверях, наблюдая за ней. Маска полностью восстановилась, но в его глазах бушевала буря — гнев, недоверие и что-то еще... животный, первобытный интерес. Ее неповиновение, ее ядовитая шутка не просто разозлили его. Они задели что-то глубокое, темное, что он так тщательно скрывал. «Ты что-то хочешь сказать, дорогой?» — спросила Барбара, отхлебнув воды и глядя на него через край стакана. Впервые за долгие месяцы она чувствовала не страх, а пьянящий вкус власти. — Это говорит в тебе алкоголь, — произнес он, и его голос снова обрел ту бархатную, ядовитую убедительность, которая раньше заставляла ее сомневаться в себе. Но сейчас она была неуязвима. — Ого... Нужно закусить, ты прав! — парировала она с притворной легкостью, проходя мимо него в гостиную. Она плюхнулась на диван, тот самый, где они обычно сидели вдвоём, (она, прижимаясь спиной к его груди, чувствуя ритм его сердца. В руках она держала свежие, еще пахнущие типографской краской страницы. «Послушай новую главу?» — спрашивала она, запрокидывая голову, чтобы видеть его лицо. «Всегда,моя дорогая», — отвечал он, обнимая ее крепче, и его подбородок касался ее виска. И она читала. О древних проклятиях, о тенях, ползущих из болот, о вампирах, тоскующих по забытому солнцу. Он был идеальным слушателем — внимательным, чутким, он смеялся в нужных местах и замирал в напряжении в самых страшных. Он задавал вопросы, вдумчивые и точные, показывая, что действительно погрузился в ее мир.) С вызывающей небрежностью она закинула ноги на бархатную обивку. Платье опасно съехало вверх, обнажив стройные лодыжки. Это не было кокетством — это был жест собственника, бросающий вызов его власти в его же крепости. Она взяла с журнального столика вазочку с дорогими шоколадными конфетами, которые он обожал, и, не предлагая ему, отломила кусочек одной из них. И начала говорить. Ее речь была легкой, немного сбивчивой от шампанского, но полной едких деталей. — Ты не представляешь, какой это был вечер, Аластор, — сказала она, с наслаждением растягивая слова. — Мистер Хендерсон, владелец типографии, сказал, что мой последний рассказ — это «не Лавкрафт, а нечто более острое и личное». А миссис Аркенсо... помнишь, она всегда скептически на меня смотрела? Так вот, она сказала, что без тебя я «расцвела как ночной цветок». Странный комплимент, не правда ли? Она наблюдала за ним краем глаза. Он стоял неподвижно, как изваяние, его пальцы сжали спинку кресла так, что кости побелели. — И мужчины... — она притворно смутилась, прикрыв глаза. — Кажется, я и не знала, что в нашем городе столько ценителей не только джаза, но и готической прозы. Молодой репортер из «Обозрения»... кажется, его зовут Люсьен... провожал меня до машины. Все время говорил, что такой талант не должен прятаться в тени. — Она сделала паузу, чтобы подчеркнуть последние слова. — Смотри, теперь я достойна того, о чем ты говорил, да? Внимания. Признания. Она замолчала, наслаждаясь вкусом шоколада и гнетущей тишиной, которая повисла в комнате. Ее сердце колотилось, но не от страха, а от предвкушения. Она не просто разозлила его. Она ударила точно в цель — в его гордыню, в его ревность, в его потребность контролировать. Аластор медленно подошел к дивану. Он не сел. Он наклонился над ней, опершись руками на спинку по обе стороны от ее головы, загораживая свет от лампы. Его тень накрыла ее. Он пах ночным воздухом и чем-то напряженным, диким. — Ты играешь в очень опасную игру, Барбара, — прошептал он. Его бархатный голос стал низким, почти звериным рыком. В нем не было ни капли прежней снисходительности. Была только голая угроза. — Эти «ценители»... они не знают, с кем имеют дело. Они видят красивую обертку, но понятия не имеют, какая тьма скрывается внутри. А я знаю. Его глаза смотрели на нее без улыбки, впервые за долгое время — без какой-либо маски. И в их глубине она увидела не просто гнев, а нечто куда более пугающее — холодное, бездонное понимание. Он видел ее игру. И ему это... нравилось. Барбара не отвела взгляд. Она подняла руку и кончиком пальца стряхнула невидимую пылинку с его халата. — Всякая тьма, дорогой, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза, — требует своего зрителя. А ты в последнее время так редко бываешь дома. Она щелкнула его по носу. Легкий, почти детский жест, но в нем было столько презрительной небрежности, что воздух в гостиной буквально зарядился электричеством. Это было невыносимое унижение, плевок в лицо его власти, его контролю. — У меня иногда создаётся впечатление, что если бы ты мог бросить меня и жениться на своей работе, ты бы так и сделал. В чем вообще смысл этих убийств? Слова повисли в воздухе, острые и оголенные, как лезвие. Она не просто намекала. Она назвала вещи своими именами. «Убийства». Не «дела», не «проблемы в городе». Убийства. И прямо связала их с его «работой». Реакция Аластора была мгновенной и пугающей. Он не отпрянул. Не закричал. Его тело, нависшее над ней, стало абсолютно неподвижным, застывшим в напряжении, как у хищника перед прыжком. Бархатная маска обветшала и рассыпалась в прах. Его лицо стало чужим — гладким, безжизненным холстом, на котором лишь глаза горели холодным зеленоватым огнем, как у кошки в темноте. Он медленно выпрямился, отступив на шаг. Тишина, что воцарилась, была гуще и страшнее любого крика. Когда он наконец заговорил, его голос был низким, тихим и абсолютно лишенным какого-либо привычного тембра. Это был не голос радиозвезды. Это был скрежет камня под землей. — Что ты сказала? — Он произнес это не с вопросом, а с констатацией. Словно давал ей единственный шанс забрать свои слова обратно. Но Барбара, подпитанная алкоголем, обидой и месяцами подавленного ужаса, не отступила. Она все еще сидела в своей вызывающей позе, но внутри все сжалось в ледяной ком. — Ты прекрасно слышал. Ты пропадаешь ночами. Возвращаешься с чужими запахами. И в это же время в городе находят тела. Это не совпадение, Аластор. Я не идиотка. Ты что, думал, я не замечу? Или тебе просто все равно? Он рассмеялся. Коротко, сухо, без тени веселья. Звук был похож на треск ломающейся кости. — Заметила? — он повторил, и в его голосе проскользнула леденящая насмешка. — О, моя дорогая писательница. Ты, с твоим богатым воображением, способна заметить монстра в каждой тени. Но ты задаешь не тот вопрос. Он сделал шаг вперед, и теперь его фигура снова затмила свет. Но на этот раз в его движениях не было театральности. Была только абсолютная, нечеловеческая уверенность. — Ты спрашиваешь «в чем смысл?». Смысл не в смерти. Смысл — в очищении. Этот город гниет изнутри, Барбара. Он полон слабости, глупости, порока. Кто-то должен выносить мусор. — Его глаза с немигающей интенсивностью впились в нее. — И я не «женат на своей работе». Я служу цели. Более высокой, чем наши с тобой мещанские представления о браке. Он наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание на своей коже. Оно было холодным. — А теперь ответь мне, — его шепот был слаще яда. — Ты действительно хочешь знать смысл? Или ты просто боишься, что однажды я перестану видеть разницу между городским мусором... и непослушной женой, которая слишком громко задает вопросы? Он не угрожал. Он просто констатировал факт. И в этом заключался самый настоящий, первобытный ужас. Он не отрицал. Он признавал. И этим полностью обезоруживал ее. Игра была окончена. Теперь начиналась война. — Хммм... — она протянула звук, притворно задумавшись, ее палец все еще лежал на его халате, как будто она оценивала качество ткани. — Тебе честно или красиво? Этот вопрос, заданный с такой ядовитой вежливостью, обезоружил его сильнее любой истерики. Он ожидал страха, слез, оправданий. Он готовился давить, доминировать, возвращать контроль. Но этот холодный, почти клинический сарказм был ему незнаком. Это был его же собственный метод, обращенный против него. Его глаза сузились. Зрачки, еще секунду назад похожие на черные дыры, на мгновение дрогнули. — Я всегда предпочитаю правду, — выдохнул он, и в его голосе впервые за этот вечер проскользнула неуверенность. Он пытался вернуть себе почву под ногами, вернуться в роль ментора, поучающего неразумную жену. — Честно? — Барбара медленно убрала ноги с дивана и встала. Алое платье было безжалостным к его нервам. — Честно — я не боюсь. Не боюсь города. Не боюсь этих твоих... санитарных рейдов. — Она сделала шаг к нему, заставляя его инстинктивно отступить на сантиметр. — И уж тем более не боюсь тебя. Она остановилась так близко, что могла сосчитать ресницы на его глазах. — А красиво... — она продолжила, ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Красиво было бы сказать, что я в ужасе, что я умоляю тебя остановиться, что я готова закрыть глаза на все, лишь бы сохранить наш хрупкий мирок. Но это будет ложью. Она обошла его вокруг, как хищница, оценивая добычу. Ее взгляд скользнул по его напряженной спине, по сжатым кулакам. — Красиво было бы притвориться, что я верю в твою высокую «цель». Но я-то знаю, Аластор. Монстры — моя специализация. И я прекрасно вижу, что твоя цель — не очищение города. Это просто предлог. Тебе нравится власть. Нравится решать, кто достоин жить, а кто — нет. Нравится этот... азарт. Этот страх в их глазах. Ты не санитар. Ты коллекционер. Она снова оказалась перед ним, ее лицо было спокойным, почти отрешенным. — Так что выбирай. Честно — и я уйду отсюда прямо сейчас. Или красиво — и мы продолжим этот жалкий фарс, где ты — благородный судья, а я — твоя наивная, запуганная жена. Но знай, — ее губы тронула ледяная улыбка, — что играть я буду только по-честному. И мои правила тебе не понравятся. Она повернулась и пошла к лестнице, оставив его одного в гостиной, с его разбитой маской и гнетущей тишиной, которая звенела теперь ее победой. Уже стоя на первой ступеньке лестницы, обернувшись к нему через плечо, она добавила. Ее поза была вызовом — изгиб спины, блеск в глазах, застывшем между вызовом и приглашением. — И если ты выбираешь красиво, — голос ее был густым, как мед, и острым, как лезвие бритвы, — то я жду тебя в нашей гребаной спальне, чтобы ты снял с меня это чертово платье и швырнул на кровать, как любящий муж! Она не ждала ответа. Развернувшись, она пошла наверх, ее каблуки отбивали по дереву ступеней четкий, властный ритм. Это был ультиматум, обернутый в шелк и кожу. Она давала ему выбор, но оба варианта были ловушкой. Честно — и она уйдет, уничтожив иллюзию, которой он, возможно, дорожил больше, чем думал. Красиво — и он должен будет исполнить роль страстного супруга, зная, что она видит насквозь его «санитарные рейды» и играет с ним в эту игру, будучи абсолютно трезвой в своем расчете. Аластор остался стоять внизу. Воздух в гостиной, еще секунду назад звеневший от ее слов, теперь был тяжелым и густым. Его кулаки разжались. По его лицу пробежала тень — не ярости, а чего-то более сложного. Глубокого, почти шокированного уважения к ее дерзости. И дикого, неприкрытого возбуждения. Она не просто бросила ему вызов. Она превратила их темную игру в нечто опасное и невероятно соблазнительное. Он медленно поднялся по лестнице. Дверь в спальню была приоткрыта. Она стояла спиной к нему посреди комнаты, у кровати, в своем алом платье-обвинении, ждала. Он вошел. Ни слова не говоря, он подошел к ней. Его движения были лишены прежней театральности — они были экономичными, точными, полными сконцентрированной энергии. Его пальцы, холодные, нашли молнию на ее спине. Резким, одним движением он расстегнул ее. Ткань с шелестом соскользла с ее плеч и упала на пол, как пролитая кровь. Он не швырнул ее на кровать. Он схватил ее за плечи, развернул к себе и притянул так близко, что их тела слились в одном порыве. Его губы нашли ее губы в поцелуе, который не имел ничего общего с любовью. Это была борьба. Это было признание. Это было соглашение между двумя монстрами, нашедшими, наконец, друг в друге равную силу. — Ты играешь с огнем, Барбара, — прошептал он, его губы скользнули по ее шее, оставляя на коже жгучую влагу. — Огонь, — она откинула голову, ее голос был прерывист, но тверд, — это единственное, что может прогнать тьму, дорогой муж. Или ты боишься обжечься? В ту ночь в их спальне не было ни любви, ни доверия. Была только грубая, животная страсть, замешанная на ненависти, страхе и жгучем, невыносимом влечении двух людей, которые наконец-то сбросили маски и увидели друг в друге свое самое опасное и самое желанное отражение. А на полу, у кровати, алое платье лежало, как знамя начавшейся войны.