The world we knew

Телефон зазвонил в половине шестого утра. Аластор не спал. Он сидел в её кресле, в её кабинете, и смотрел на её рисунки. Уже третьи сутки. Или четвёртые? Он сбился со счёта. Рубашка мятая, воротник расстёгнут, под глазами — тени, которых не мог скрыть даже грим, но он уже не гримировался. Не выходил в эфир. Миссис Этель звонила, плакала в трубку, умоляла вернуться. Он положил трубку. Теперь этот звонок. — Месье Аластор? — голос в трубке был незнакомым, официальным, с той особенной интонацией, которой учатся в полицейских участках, чтобы сообщать плохие новости. — Детектив Видаль. Мы нашли вашу жену. Тишина. Три секунды, за которые мир успел остановиться и начать вращаться в другую сторону. — Где? — спросил Аластор. Голос не дрогнул. Только пальцы на трубке побелели. — Заброшенная стройка в седьмом округе. Район доков. — Пауза. Видаль явно подбирал слова. — Месье Аластор, вы должны быть готовы. С ней... случилось непоправимое. — Она мертва? Прямой вопрос. Без эвфемизмов. Видаль на том конце, кажется, выдохнул — то ли с облегчением, то ли с уважением к этой стальной прямоте. — Да. Смерть наступила несколько часов назад. Точное время скажет экспертиза. — Что с ней сделали? Снова пауза. Видаль явно не привык к таким разговорам. Обычно родственники кричат, падают в обморок, задают бессмысленные вопросы. А этот сидит там, в своей пустой квартире, и режет словами, как скальпелем. — Месье Аластор, может быть, лучше, если вы приедете и... — Что с ней сделали? Видаль сдался. — Мы нашли кэб со следами борьбы. Скорее всего похититель привёз её сюда в нем. Дальше её держали в подвале. Мы нашли следы... насилия. Физического и сексуального. Она сопротивлялась. На месте нашли откусаную фалангу пальца — скорее всего, она откусила. Ему удалось скрыться, мы ведём поиски. Ваша жена... она выбралась наверх, когда мы ворвались в здание. Но в темноте... — Видаль запнулся. — Там была строительная арматура. Старые плиты с торчащими прутьями. Она упала. Тишина. Аластор смотрел на рисунок — свой собственный профиль, выведенный её рукой. Тонкие линии. Любящие линии. — Месье Аластор? Вы меня слышите? — Подробности. — Что? — Подробности, детектив. Я хочу знать, как я увижу её. Чтобы не отвести взгляд. Видаль помолчал. Когда он заговорил снова, его голос потерял официальную сухость. Он просто говорил как человек, который видел страшное и не хочет, чтобы другой человек увидел это без подготовки. — Три раны от арматуры. Одна в бедро, глубокая, задета кость и артерия, большая потеря крови. Одна в бок, между рёбер, проникающая. И одна... — Он снова запнулся. — Одна в левую глазницу. Навылет. Прут вошёл и вышел через затылок. Лицо... повреждено. Сильно. Её обнаружили наши люди, когда уже светало. Аластор молчал. — Месье Аластор, если вы не готовы, мы можем провести опознание по одежде, по личным вещам. Вам не обязательно... — Я буду через сорок минут. Он повесил трубку. Морг находился в подвале городской больницы. Белый кафель, люминесцентный свет, запах хлорки, формалина и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, от чего сводило желудок. Аластор шёл по коридору, и его шаги отдавались эхом от стен. Трость понадобилась ему впервые за несколько дней — ноги подкашивались, но не от слабости. От чего-то другого. От того, что внутри, под рёбрами, больше ничего не было. Детектив Видаль ждал у двери с табличкой «Морг. Посторонним вход воспрещён». Он был именно таким, каким Аластор его представлял: лет тридцать пять, худощавый, с цепким взглядом человека, который привык видеть ложь и научился от неё отворачиваться. Сейчас в этом взгляде было что-то, похожее на сочувствие, но Аластор отрезал это сразу: — Я не нуждаюсь в жалости, детектив. Просто покажите мне её. Видаль кивнул, пропуская его внутрь. Она лежала на металлическом столе, накрытая простынёй до подбородка. Даже под белой, казённой тканью угадывалось, как мало от неё осталось. Хрупкие плечи, очертания тела под простынёй — слишком плоские, слишком безжизненные. Рядом на столике стояла эмалированная миска. Аластор не сразу понял, зачем. Потом увидел — рядом с миской лежал пинцет и какие-то инструменты. И до него дошло. То, что осталось от глаза, собрали в миску. Он подошёл ближе. Сердце — то самое, которое он считал давно мёртвым, — пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Её лицо. Точнее, то, что от него осталось. Правая половина была почти нетронута. Та самая щека, которую он целовал в последнюю ночь. Высокая скула, тонкая бровь, закрытое веко с длинными ресницами. Седая прядь, выбившаяся из-под простыни, — та самая, что появилась после той ночи, с пистолетом и кровью на паркете. Она лежала на белой ткани, как единственное напоминание о том, что это его Барбара. Левая половина... Левая половина была провалом. Пустотой. Там, где должен быть глаз, зияла чёрная, запёкшаяся воронка. Края раны были рваными, с синеватым отливом мёртвой плоти. Арматура вошла под углом, разворотив кость, вырвав всё внутри, и вышла где-то в затылке, под волосами, которые теперь навеки слиплись от крови. Он смотрел на это долго. Очень долго. Потом протянул руку и кончиками пальцев, почти не касаясь, провёл по её щеке — по здоровой, по той, что ещё напоминала её. Холодная. Он знал, что мёртвые холодные. Знал. Видел. Но одно дело — знать, и другое — почувствовать это. Он отдернул руку, как обжёгшись. — Можно остаться? — спросил он, не оборачиваясь к Видалю. Детектив помялся. — Обычно не положено. Но... да. Я подожду в коридоре. Сколько нужно. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Они остались вдвоём. Аластор стоял неподвижно, глядя на неё, и внутри него что-то происходило. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Это не было горем — горе требует слёз, крика, раздирания одежд. Это не было яростью — ярость требует выхода, удара, крови. Это было... Пустота. Та самая, которую она когда-то заполняла своим присутствием, своим дыханием, своим шёпотом в темноте, теперь разверзлась внутри него, как чёрная дыра, засасывающая всё: свет, звук, смысл. Он смотрел на её руку, лежавшую вдоль тела. На безымянном пальце блестело кольцо. Он сам надевал его. В другой жизни. В другом мире. Он взял её руку в свою. Ледяная. Тонкая. Пальцы, которые держали карандаш, сжимали бритву, гладили его по щеке, вцеплялись ему в волосы в те ночи, когда они забывали, кто они такие. Теперь эти пальцы не сожмутся в ответ. Никогда. — Барбара, — сказал он вслух. Имя упало в пустоту и не нашло отклика. Он поднёс её руку к губам. Поцеловал в то место, где под кожей когда-то бился пульс. Ничего. Тишина. — Ты откусила ему палец, — прошептал он. — Надо же.. Он улыбнулся. Криво, одними уголками губ, и эта улыбка была страшнее любых рыданий. — Моя девочка. Он опустился на колени прямо на холодный кафельный пол. Не потому, что ноги подкосились — просто так было правильно. Быть с ней на одном уровне. Смотреть в её лицо, в эту жуткую, развороченную пустоту там, где был глаз, и видеть за ней всё остальное. — Я найду его, — сказал он тихо. — Ты слышишь? Я найду его. И то, что я с ним сделаю, будет длиться дольше, чем длилась его жалкая жизнь. Он будет молить о смерти через час. А я буду дарить ему жизнь ещё сутки. Двое. Трое. Сколько понадобится. Он говорил это спокойно, ровно, почти ласково, как говорят с ребёнком, обещая наказать обидчика. — А потом я приду к тебе. Не знаю как. Не знаю когда. Но я приду. Ты же знаешь, я всегда прихожу. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Там, где начиналась седая прядь. — Подожди меня, — прошептал он. — Только подожди. Он сидел на полу ещё долго. Держал её руку. Смотрел на неё. А за дверью, в коридоре, детектив Видаль стоял, прислонившись к стене, и курил, хотя курить здесь было нельзя. Он слышал сквозь дверь только тишину. Ни рыданий. Ни криков. Ничего. Странный человек, — подумал Видаль. — Странная пара. Странная любовь. Но в глубине души, там, где живёт настоящий детектив, он знал: эту тишину он будет помнить до конца своих дней. Потому что есть крик, который слышат все. А есть крик, от которого стынет кровь, хотя никто не произносит ни звука. Из-за двери не доносилось ничего. Но Видалю казалось, что он слышит, как внутри, на холодном полу морга, умирает что-то последнее, человеческое, что ещё оставалось в Аласторе. И на его место приходит нечто другое. Нечто, чему в этом мире больше не место. Туман пришёл на рассвете и лёг на город, как мокрая вата. Он заполнил улицы, облепил стены домов, превратил деревья в призраков. К полудню он не рассеялся — только стал гуще, тяжелее, и воздух сделался таким плотным и влажным, что его можно было жевать. Дышать — всё равно что пить тёплую воду. Рубашка липла к телу через пять минут после того, как выходишь на улицу. Новый Орлеан хоронил своих мёртвых в такую погоду неохотно. Кладбища, и без того сырые, в такой день становились болотом. Но ждать было нельзя. Аластор стоял у открытой могилы и смотрел на гроб. Гроб был закрыт. Он настоял на этом, когда договаривался с похоронным бюро. Сухо, жёстко, тоном, не терпящим возражений: «Гроб будет закрыт. Наглухо. Без вариантов». Клерк за стойкой закивал, заюлил, забормотал что-то про «последнее прощание», но встретился взглядом с этими глазами — и заткнулся. Сейчас гроб стоял на лентах над ямой, чёрный, лакированный, с бронзовыми ручками. Слишком дорогой. Слишком новый. Слишком правильный для того, что внутри. Доктор сделал всё, что мог. Эта мысль пришла и ушла, не задержавшись. Тот самый доктор — щуплый, в поношенном костюме, с кейсом наперевес, который три недели назад вывозил из их дома труп и стирал кровь с паркета. Доктор не задавал вопросов. Только кивнул, назвал цену и сказал: «Привезу её в порядок. Насколько возможно». «Насколько возможно». Аластор не спрашивал подробностей. Не хотел знать, как собирают лицо, в котором не хватает глаза и половины черепа. Чем залепляют дыры. Как гримируют то, что уже не должно быть увидено. Он просто заплатил. И теперь стоял и смотрел на закрытую крышку, за которой лежала она — та, кого он не увидит больше никогда. Даже мёртвой. Даже прощаясь. Позади, на складных стульях, сидели те, кого пришлось позвать. Их было немного. Мимзи Девро в чёрном платье, которое явно надевали нечасто — оно сидело мешковато и пахло нафталином. Она не рыдала в голос, но её плечи вздрагивали, а в руках она комкала кружевной платок, уже мокрый насквозь. Рядом с ней — Луи Дуа-младший, бледный, сжавшийся, с глазами человека, который чувствует себя виноватым, хотя ни в чём не виноват. Он смотрел на гроб и, кажется, не видел ничего вокруг. Чуть поодаль — миссис Этель, секретарша с радиостанции, в старомодной шляпке с траурной вуалью, которая совсем не шла к её доброму, заплаканному лицу. Она держала в руках букет белых лилий и тихо, беззвучно шевелила губами — то ли молитва, то ли просто прощание. И ещё несколько человек. Владелец библиотеки на Бурбон-стрит, где Барбара иногда выступала. Хмурый мужчина в потрёпанном пальто — дальний родственник, о существовании которого Аластор даже не подозревал. Пожилая пара, соседи, которые иногда кивали при встрече, но никогда не заходили в гости. И всё. Церковь была почти пуста. Священник, молодой ещё, с испуганными глазами, бубнил положенные слова, но Аластор не слышал их. Он слышал только тишину. Ту самую, что поселилась в доме после её исчезновения и теперь заполнила всё вокруг. Детектив Видаль стоял в стороне, у ограды, под старым дубом, обвешанным испанским мхом. Он не был приглашён — он пришёл сам. Как наблюдатель. Как человек, который ещё не закрыл дело и не собирался его закрывать. Он смотрел на Аластора. На то, как тот стоит у гроба — неподвижно, как статуя. На его спину — прямую, напряжённую, будто вместо позвоночника вставлен стальной прут. На его руки, сжимающие трость так, что костяшки побелели. На его лицо — безупречную, мраморную маску, за которой Видаль не мог прочесть ровным счётом ничего. Что сейчас происходит внутри этого человека, — подумал детектив. Что-то в этой неподвижности было страшнее любых рыданий. Что-то, от чего у Видаля, привыкшего к мертвецам и горю, по спине пробежал холодок. Он не прощается, — понял вдруг детектив. — Он считает. Он стоит там и считает, сколько дней ему понадобится, чтобы найти того ублюдка. И сколько часов — чтобы его убить. Видаль перевёл взгляд на гроб. И ради неё. Точно ради неё. Служба кончилась. Священник замолчал, облегчённо выдохнув. Гроб начали опускать в землю. Ленты заскрипели, могильщики крякнули от натуги, и чёрный лакированный ящик медленно, слишком медленно, пополз вниз, в сырую, разверзшуюся яму. Мимзи всхлипнула в голос. Миссис Этель зажала рот рукой. Луи стоял, глядя в землю, и его губы дрожали, как у ребёнка. Аластор не шелохнулся. Он смотрел, как гроб опускается всё ниже, ниже, пока не скрылся в темноте ямы. Слушал, как комья сырой земли глухо стучат по крышке. Первый. Второй. Третий. Каждый удар отдавался где-то внутри, в той самой пустоте, что разверзлась после морга. Но боли не было. Было только эхо. Когда могильщики закончили и на свежем холмике земли остался лежать единственный венок — белые лилии от миссис Этель, — Аластор сделал шаг вперёд. Все замерли. Он опустился на одно колено прямо в сырую, жирную грязь, не заботясь о брюках, о ботинках, о приличиях. Протянул руку и кончиками пальцев коснулся свежей земли. Провёл по ней, как по её щеке в последний раз. И прошептал — так тихо, что никто не услышал: — Я скоро. Потом встал. Отряхнул колено. Повернулся к немногочисленным гостям и кивнул — сухо, официально, обозначая, что церемония окончена. — Прошу вас возвращаться в город. Экипажи ждут у ворот. Благодарю, что пришли. Голос его был ровным. Бархатным. Тем самым, из эфира. Мимзи открыла рот, чтобы что-то сказать, но встретилась с его взглядом — и закрыла. Луи попытался подойти, пожать руку, выразить соболезнования, но Аластор уже отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Они уходили медленно, неохотно, оглядываясь. Миссис Этель плакала навзрыд, и Луи вёл её под руку, сам едва сдерживая слёзы. Мимзи семенила следом, прижимая платок к лицу. Последним уходил Видаль. Он задержался у ограды, глядя на одинокую фигуру, застывшую у свежей могилы. Туман сгущался, окутывал кладбище, превращал надгробия в призраков. Аластор стоял среди них — такой же чёрный, такой же неподвижный, такой же мёртвый внутри. Он не придёт больше в эфир, — вдруг понял Видаль. — Не скоро. Может быть, никогда. Потому что тот голос, который знал город, умер здесь, вместе с ней. Детектив перекрестился — скорее по привычке, чем по вере — и пошёл к воротам, оставляя Аластора одного. Аластор остался стоять. Туман сгущался, оседал на волосах, на плечах, на ресницах. Где-то далеко, за оградой, просигналил автомобиль. В кронах старых дубов шуршал испанский мох. Пахло сыростью, гниющими листьями и — странно, почти невыносимо — магнолиями, которые цвели где-то неподалёку, не в силах понять, что здесь произошло. Он смотрел на холмик земли и не видел его. Он видел её. Сидящую за машинкой. С карандашом в зубах. С седой прядью, упавшей на лицо. В алом платье на лестнице. С разбитой губой, улыбающуюся ему из-под той скотины. Туман молчал. Кладбище молчало. Молчала земля, принявшая её тело, но не сумевшая принять её душу. Аластор стоял до тех пор, пока не начало темнеть. Пока туман не стал почти осязаемым, живым, дышащим. Пока ноги не онемели от холода и сырости. Потом он развернулся и пошёл к воротам. Он не оглянулся. Он знал, что вернётся. Но не к могиле. За кладбищенской оградой, в сгущающихся сумерках, его ждал экипаж. Кучер, старый негр с седыми бакенбардами, взглянул на него и молча открыл дверцу. Аластор сел внутрь, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. — Домой, месье? — спросил кучер. — Да. Кучер кивнул и тронул лошадей. Экипаж покатил по мокрой мостовой, унося Аластора прочь от кладбища, от тумана, от свежей могилы. Теперь охота началась.