С чистого листа

Ночью ему снился Стамбул. Не тот душный, пропитанный страхом гарем, в котором он теперь просыпался, а прежний — великий, шумный, пахнущий морем и специями. Он стоял на балконе покоев Топкапы, тех самых, что выходили на бухту Золотой Рог, и чувствовал, как утренний ветер треплет волосы. — Думаешь о том, как прошло собрание? Голос за спиной заставил его улыбнуться еще до того, как он обернулся. Сулейман стоял в дверях — не падишах, не повелитель мира, а просто Сулейман, уставший после ночного совета дивана, в легком домашнем кафтане, с тем особенным блеском в глазах, который появлялся у него только здесь, наедине с близкими людьми, с Ибрагимом. — Жду Вас, — ответил Ибрагим, вежливо поклонившись. — Я обещал доложить об итогах заседания. Сулейман подошел, встал рядом, опершись о перила. Их плечи соприкоснулись. Ибрагим чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание. И было в этом что-то такое простое и одновременно бесценное, так, что дыхание сковывало. — Смотри, — Сулейман указал на горизонт, где занимался рассвет. — Еще один день начинается. Наша империя просыпается. — Наша? — Ибрагим поднял бровь, скрывая улыбку. — Наша, — твердо повторил Сулейман и повернулся к нему. Взгляд его был открытым, доверчивым, полным той юношеской веры, которая потом, годы спустя, исчезнет под маской величия и подозрительности. — Ты — моя правая рука, Ибрагим. Без тебя я как без рук. Ибрагим кивнул, его щеки его дрогнули в легкой едва скрываемой улыбке довольства человека, познавшего власть и дружбу с самим повелителем мира. — Я всегда буду рядом, — услышал Ибрагим собственный голос. — Клянусь. Сулейман открыл глаза и улыбнулся той самой улыбкой, которую Ибрагим помнил до мельчайшей черточки — с легкой асимметрией губ и ямочкой на левой щеке... И проснулся. Резко, словно его выбросило из воды. Сердце колотилось где-то в горле, грудь сдавило — то ли от боли в ребрах, то ли от того, что осталось от сна. Вокруг была темнота спальни. Ибрагим лежал неподвижно, боясь пошевелиться, пытаясь удержать ускользающие ощущения. Тепло его присутствия. Прикосновение плеча. Тот взгляд, полный доверия. Я всегда буду рядом. Клянусь. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от этой горькой иронии. Он сдержал клятву. Он был рядом до самого конца. А Сулейман? Сулейман предпочел поверить наложнице и шейху, а не тому, кто делил с ним все — от хлеба в детстве до верной службы империи. Ибрагим перевернулся на бок, осторожно, чтобы не потревожить ребра, и уставился в стену. Перед глазами все еще стояло лицо Сулеймана — молодого, любящего, доверяющего. Такого, каким он был когда-то. Такого, каким он, Ибрагим, в том числе, его создал. Я вылепил Вас, господин. Из робкого наследника, который боялся своего отца, я сделал Льва, перед которым трепетал мир. Я дал Вам все. А Вы взяли и отняли так просто… Мысли шли, накатывая волнами горечи и странной, болезненной нежности. Этот новый Сулейман, здешний, был жалкой пародией. Наложник, который так боится потерять расположение госпожи, что ревнует к каждому взгляду, брошенному на Хюррем. Ни величия, ни мудрости, ни той внутренней силы, которую Ибрагим пестовал годами. И все же. И все же, когда Ибрагим закрывал глаза, он видел не это жалкое существо, а того, другого. Того, кто называл его «братом моего сердца». Того, ради кого он готов был умереть. И умер в итоге. — Ненавижу, — прошептал он в подушку, но в этом шепоте не было уверенности. Он ненавидел предательство. Ненавидел ту покорность, с которой Сулейман принял наветы. Ненавидел за то, что тот не пришел, не спросил, не дал объясниться. Но мог ли он ненавидеть того юношу, что искал у него защиты от отцовского гнева? Воспоминания хлынули снова, непрошенные, болезненные. Первая встреча. Как давно это было. Они еще жили в Манисе, до смерти Селима Явуза. Сулейману было шестнадцать, Ибрагиму — чуть больше. Потом долгие вечера за книгами и картами, уроки персидского, который давался наследнику с трудом. Он чувствовал себя нужным. Избранным. А потом пришла власть. Потом пришла Хюррем. И тот Сулейман, который клялся в вечной верности, начал смотреть на него чужими глазами. — Ты слишком много берешь на себя, Ибрагим, — сказал он в последний раз, когда они остались наедине, за неделю до казни. В голосе не было тепла, только холодное раздражение. — Империя — это я. А ты всего лишь мой раб. Не забывай об этом. Ибрагим тогда промолчал. Он уже знал, что все кончено. Знал по тому, как Сулейман избегал его взгляда, как отводил глаза. Чужая ложь, которая оказалась слаще двадцатилетней правды. Веревка палача стала освобождением. Ибрагим открыл глаза. В комнате было тихо, лишь где-то в углу засопел во сне Лука. Всего лишь раб. Да. Теперь он снова раб. В гареме женщины, которая его погубила. Среди наложников, которые даже не подозревают, кто он на самом деле. И Сулейман здесь — похоже еще один раб, такой же жалкий и бесправный, как и все. Ибрагим сел на кровати, осторожно, стараясь не разбудить соседа. Провел ладонью по лицу, стирая остатки сна. — Значит, встретимся, брат моего сердца, — прошептал он едва слышно. — Посмотрим, кто ты теперь без меня. Посмотрим, узнаешь ли ты меня. В темноте блеснули его глаза — те самые, что видели рождение империи. В них не было ненависти. В них было что-то пострашнее: память о том, какой любовь бывает, когда она настоящая, и какая пустота остается после того, как ее убивают. Наутро он встал с первыми лучами солнца. Азиз, поднявшийся наверх с подачи Сюмбюля аги, уже крутился рядом, предлагая помочь, но Ибрагим отказался. Ему нужно было двигаться, нужно было убедиться, что тело слушается. Гарем просыпался, и начиналась, очевидно, новая глава с его унижениями и мелкими радостями. *** Сулейман вышел на балкон минарета, когда первые лучи солнца только коснулись верхушек кипарисов. Внизу, подернутый утренней дымкой, лежал Стамбул —настоящий, живой и дышащий в унисон с его сердцем. Азан еще звучал в ушах, разливаясь по телу привычным спокойствием. Здесь, на высоте, лицом к лицу с рассветом, он чувствовал себя ближе к Всевышнему, чем в любом другом месте. Ветер трепал полы кафтана, щипал глаза, но Сулейман не двигался. Альхамдулиллях. Он провел ладонью по лицу, заканчивая молитву, и еще минуту стоял неподвижно, собираясь с мыслями. Сегодняшний день обещал быть долгим. Совет, если его можно так назвать — скорее совещание при особе валиде, где мужчины вроде него могли лишь предлагать, но не решать. А потом, возможно, встреча с посланцем из Сирии. Точнее, с тем, что осталось от сирийского эялета после последних стычек. Он спускался по узкой винтовой лестнице не спеша, касаясь рукой холодного камня. Внизу его ждал Мерджан-ага, приставленный к нему еще в юношестве — единственный человек в гареме, которому Сулейман доверял безоговорочно. — Паша, — Мерджан склонил голову, протягивая кувшин с водой для омовения. — Госпожа Махидевран прислала весточку. Будет ждать Вас после утреннего приема. Сулейман кивнул, принимая кувшин. Махидевран. Странное создание. Черкеска, носящая титул ханым паши империи — такого не случалось в империи со времен ханым-пашей раннего Османского бейлика. И все же она заслужила это право. Хафса-султан, приведшая Сулеймана и верную черкеску в гарем, благоволила ей, и лично подписала указ. Диван роптал, но замолчал, когда Махидевран явилась на заседание в первый раз при своем повышении. «В гареме, как среди янычар, Сулейман. Медлительность рождает смуту». — Ты сегодня задумчив, — голос Махидевран хатун раздался за спиной неожиданно, хотя Сулейман знал, что она умеет подходить бесшумно, когда захочет. Он обернулся. Она стояла в простом, но роскошном кафтане, без украшений, и только кинжал на поясе с эмблемой семьи султанш выдавал в ней не просто женщину. — Сирия, — ответил он коротко. — Знаю. Посланец уже здесь. Ждет в твоих покоях. Сулейман поднял бровь. — Ты его пропустила? — Я его привела, — Махидевран усмехнулась уголком рта. — Не тащить же его через гарем, где каждая калфа будет пялиться и строить догадки. Думаешь, почему я ждала тебя здесь? Он кивнул. Посланец оказался мелким, юрким человечком с бегающими глазами и руками, которые он не знал, куда деть. Сулейман слушал его доклад, стоя у окна и глядя в сад. Говорили о набегах, о нехватке воды, о том, что местные бедуины снова подняли головы, почуяв слабину центральной власти. Цифры, факты, жалобы — все как всегда. — Передай своей госпоже, — сказал Сулейман, когда тот закончил, — что я обязательно доведу это до сведений Селим Хана Хазретлери. Если набеги повторятся, мы будем готовы. Господин щедро отблагодарит Вас, семья ценит лояльность и преданность. Посланец закивал, пятясь к двери, и исчез. Махидевран хмыкнула — одобрительно. Она всегда ценила его за практичность и прозорливость. Ровно, как учила своим примером Хафса султан. Она ценила эту его черту больше всего. Рядом с ним можно было молчать и чувствовать себя понятой. Не нужно вечно притворяться сильной. Он принимал ее такой, какой она была — может быть, единственный из всех. Жаль, что ты не мой муж, — мелькнула мысль, которую она тут же отогнала. Впереди был долгий день, а значит — работа. — Ты говорила с той женщиной? — спросил Сулейман, когда посланец скрылся за дверью. — С Нигяр? Махидевран поморщилась, вспоминая утренний разговор. Нигяр-хатун, старшая калфа гарема, приставленная к общим спальням, была из тех, кто знает всё. Но держалась особняком и далека от Дивана. — Эта кошка не подпускает к себе чужих. Но дождаться болтливого осведомителя — лишь вопрос времени. Насколько известно, ты же и так общался с фаворитом госпожи. Сулейман нахмурился. Неужели так очевидно?            Махидевран позволила себе короткую усмешку. — Я лишь проверила. Не дергайся, никто не знает. Кроме меня. В ее глазах светилось понимание. Она доверяла чутью этого человека — оно еще ни разу их не подводило. Если кажется, что есть опасность, значит так оно и есть. *** Тем временем, пока за окнами Стамбул готовился к вечерней молитве, а голоса муэдзинов перекликались над городом, Селим Хан отложил свиток и потер переносицу. Глаза устали — день выдался долгим, наполненным докладами, прошениями и мелкими дрязгами, которые он ненавидел, но которые неизбежно сопровождали власть в лучах света его любимой дочери. — Дайе Хатун, — позвал он негромко. Из тени у двери бесшумно выступила женщина в простом темном платье. Немолодая, с лицом, испещренным мелкими морщинами, и глазами, которые видели слишком многое, чтобы чему-то удивляться. Хатун-ага служила ему верой и правдой тридцать лет — сначала нянькой, потом доверенным лицом, без которой он уже не мыслил своего существования. — Слушаю, господин. — Что там с вечером? Все готово? — Да, господин. Повара колдуют с третьего часа, музыканты будут лучшие из тех, что смогли найти. Хюррем султан будет довольна. Он встал, прошелся к окну. Вечер в честь Хюррем — идея, пришедшая в голову не спонтанно. Придя к власти, дочь много работала, выстраивала связи, укрепляла позиции, и Селим Хан, при всей своей нелюбви к излишней суете, хотел сделать ей приятное и отвлечь хоть немного от дел. — Приглашения разослали? — Да, господин. Все, кого вы указали. А еще он помнил того нового наложника. Тео, теперь уже Ибрагим. Появился в гареме месяц назад, привезенный из Греции. Обычная история, каких сотни. Но этот... Этот сразу привлек внимание. Интересно, — подумал Селим Хан, возвращаясь взглядом к окну. Очень интересно. Селим Хан помнил тот вечер, когда тот впервые взял в руки скрипку в музыкальной комнате. Он же зашел случайно, делая обход, услышал звук и замер в дверях. Такого он еще не слышал в стенах гарема. Скрипка плакала и смеялась, рассказывая свою историю. Селим Хан всегда запоминал исключительные вещи. — Что скажешь? — спросил он Дайе-Хатун, не оборачиваясь. — О ком, господин? — Об Ибрагиме. Ты же уже составила мнение о нем? Хатун-ага помолчала, подбирая слова. Она никогда не торопилась с ответами — еще одно качество, за которое Селим Хан ее ценил. — Умен, — сказала она наконец. — Держится с достоинством... — она запнулась. — Но мне не нравится его взгляд, будто знает что-то, чего не знаем мы. — Да, — кивнул Селим Хан. — Я тоже это заметил. Он отошел от окна, сел обратно в кресло. Мысли текли медленно, взвешенно. Хафса султан, покойная жена, мать его старшего сына Увейса и достойнейшей дочери Хюррем, часто говорила о таких людях. О тех, кто рожден не для рабства, но судьба распоряжается иначе. Она вообще умела видеть людей насквозь — редкий дар, который Селим Хан в себе не находил, но которому доверял в ней безоговорочно. — Помнишь, что она говорила о Сулеймане? — спросил он вдруг. Хафса любила Сулеймана. Она вкладывала в него все, что знала сама, и, кажется, преуспела. — В нем есть стержень, которого не было ни в ком из его сверстников. Что он не сломается, не прогнется, не предаст. Селим Хан кивнул. — А еще,— она говорила о его честолюбии, — добавил уже сам. — Вы думаете... это опасно? Селим Хан помолчал, глядя на язычки пламени в масляной лампе. —Моя дочь просит привести Ибрагима на вечер. Лично переданная просьба. Через свою верную Нигяр, — что приходила утром. Посмотрим, кем станет для нее этот Ибрагим. Это может быть интересно. Он встал, давая понять, что разговор окончен. — Передай Сюмбюлю: пусть готовит этого наложника из Греции. Посмотрим, как он поведет себя при свете. Дайе Хатун поклонилась и бесшумно исчезла. — Посмотрим, — сказал он тихо, обращаясь к темнеющему небу. — Увидим, что ты такое, Ибрагим.