С чистого листа

Пока мужчины дерутся за трон, Аллах отворачивается от османов. Тогда Ибрагим решил, что это насмешка. Теперь, пожив в Топкапы уже продолжительное время, он знал: это не так. Это закон. Закон, рождённый в крови. Мужчины не могли стать кадиями, адмиралами, и уж тем более великими визирями — их место было в услужении управленцев. Женщин империи. В Европе, как он позже узнал от других слуг в их немногочисленных беседах, подслушанных у покоев Селима Хана, тоже так: королевы сидели на тронах от Испании до Англии, а сильный пол — ирония, — мог лишь претендовать на позицию кардинала при его Величестве. Мир привык. Ибрагим — нет. Он лежал на жесткой койке в общей спальне, куда его вновь определили после того, как ему стало лучше, и смотрел в потолок. Не было уже той острой, выбивающий дух боли, что преследовала его первые дни. Тело заживало. Душа — не очень. Еще он знал, что вечер в честь вступления на трон султанши прошел мимо него. «Луку подготовили к выступлению». «Распоряжение Селим Хана». «Говорят, сам Сулейман ходил к Селим-хану и сказал, что ты болен, что не сможешь играть». — Представляешь? — рассказывал ему Азиз. Ибрагим не представлял. Ему было все равно. — Жизнь вообще нечестная штука, Азиз, — Ибрагим закрыл глаза. — Иди спать. Азиз обиженно засопел, но уходить не спешил. — А знаешь, что еще говорят? — не унимался он. — Говорят, Нигяр-хатун узнавала про тебя у Мерджана-аги. Спрашивала, как ты, что с тобой. Она могла это султанше передать. — Может поэтому за тобой не послали? Ибрагим открыл глаза и посмотрел на Азиза. Тот сидел на краю его койки, поджав под себя ноги, и в его темных глазах светилось искреннее любопытство, смешанное с чем-то похожим на сочувствие. — Нигяр-хатун, — повторил Ибрагим медленно, будто пробуя имя на вкус. — И что она именно говорила? — Откуда я знаю? — Азиз пожал плечами. — Я же не под дверью стоял. Мерджан-ага потом говорил кому-то, что ты «кислый весь». Что не до игры тебе. — Кислый, — Ибрагим усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. — Значит, я теперь кислый. Хорошее определение для человека, которого могли убить. — Не убили же, — Азиз попытался его утешить. — Отлежишься и встанешь. А Лука... ну что Лука? Он играл, но, говорят, госпожа даже не улыбнулась ему по-настоящему. Все видели. Так что не расстраивайся. Было бы чему. Ха. Ибрагим промолчал. Мальчишка был слишком проницателен для своих лет. — Ладно, — Азиз слез с койки и потянулся. — Пойду я. Утром надо помогать на кухне, а то Мерджан-ага опять ругаться будет. И он ушел, оставив Ибрагима одного.   Нигяр узнавала про меня? Зачем? Ответов не было. Это было странно, ведь Ибрагим знал, что пока он здесь — никто. Раб, которого избили и вышвырнули обратно в общую спальню, как только стало понятно, что ветреная рыжая госпожа о нем забыла. Забыла, — повторил он про себя. Мысль была глупой, даже смешной. Какое дело султанше до какого-то раба, пусть даже получившего от нее имя? У нее империя, у нее совет, у нее Сулейман, та же Нигяр рядом, дочь — сотни забот поважнее уж точно, чем думать о нем. И все же... Он помнил ее взгляд, когда она давала ему имя. Вспомнил, как она смотрела на него, когда он рассказывал о себе. Вспомнил прикосновение ее пальцев к своей щеке, когда лежал без сознания у ее ног. Нет, — оборвал он себя. — Это ничего не значит. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шел. ** Покои Хюррем султан были тихими в ту ночь. Дверь тихо скрипнула. Сюмбюль вошёл на цыпочках, как всегда делал, когда чувствовал, что госпожа не в духе. Он поклонился так низко, что едва не коснулся лбом ковра. — Госпожа, — начал он осторожно, — Вы звали. Хюррем не обернулась сразу. Она продолжала смотреть в ночь, пальцы медленно перебирали жемчужины на браслете — подарок Сулеймана, тот самый, с жемчугом из Персидского залива. — Подойди ближе, Сюмбюль-ага, — сказала она наконец. Голос был ровным. Слишком ровным. Сюмбюль сделал два шага вперёд и замер. Он знал этот тон. — Вечер удался, — продолжала она, всё так же не глядя на него. — Гости были довольны. Отец постарался. Танцовщики , музыканты. Всё было красиво и почти идеально. Она наконец повернула голову. Глаза её, обычно яркие, сейчас казались тёмными, как вода в колодце. — Почти, — добавила вкрадчиво мягко. — Вот так ты служишь мне, Сюмбюль? Вам с Нигяр было передано поручение о том, кого я хочу видеть на вечере. «Знай свое место». Сюмбюль опустил голову. — Госпожа… это было последнее распоряжение Вашего отца. Он неожиданно поменял решение о выборе наложника на праздник. Мерждан ага доложил, что Ибрагиму всё еще нездоровится... «Не те слова». Воздух в комнате словно сгустился. — Больной раб, — сказала она тихо. — Даже если он сильно слаб, Сюмбюль, это не причина не явиться по моему зову. Сюмбюль опустился на колени. — Простите, госпожа. Я виноват. Я должен был доложить вам сразу. Я… — Молчи, — оборвала она. — Я не хочу слышать оправданий. Я хочу, чтобы ты понял: в моём гареме нет места своенравию. Ни от Сулеймана, ни от тебя, ни от кого бы то ни было. Когда я зову — приходят. Когда я приказываю — исполняют. Она отвернулась, подошла к окну и положила ладонь на холодное стекло. — Позови Разие, — сказала она вдруг. — И Сулеймана. Пусть приходят вместе. Сюмбюль поднялся, всё ещё кланяясь. — Будет исполнено, госпожа. Хюррем осталась одна. Последние дни были сложны, хотя ее готовили к судьбе наследницы всю жизнь. Она смотрела на огни города и думала о том, как странно всё сложилось. Её главный наложник — красивый, сильный, умный — ревнует к рабу. К человеку, которого она видела всего несколько раз. Сулейман обычно рассудителен, но последнее время решения его спорны. Излишне вольны. Хюррем не сомневалась с чьей подачи Ибрагим действительно мог заболеть. ** Мерджан-ага стоял в полутёмном коридоре за общей спальней наложников, там, где свет от одной-единственной лампы едва доставал до стены. Гарем после праздного вечера все еще продолжал гудеть, но аге удалось на общем фоне волнения оставаться спокойным. Хотя чувствовало сердце, что еще аукнется его господину та смелая выходка с заменой. Давно не была тут такого кипишения. — Ну что, ага? — спросил Искандер тихо, почти шёпотом. — Есть какие-то новости от господина? Мерджан слегка повернул голову в сторону такого же высокого человека, скрытого в тени факела. — Я говорил господину: не стоит рисковать. А сейчас лучшее орудие – молчание, Искандер. Госпожа вряд ли позовёт греческого раба еще раз. Искандер усмехнулся, сверкнув в полумраке зубами. — Хорошо бы. Этот выскочка слишком много о себе мнит. Пусть вспомнит свое место. — Его место, — спокойно ответил Мерджан, — определит госпожа. А наше дело — исполнять. — Ты слишком осторожен, Мерджан, — Искандер покачал головой. — Мой господин... Искандер хотел что-то добавить, но в этот момент из-за поворота коридора донеслись быстрые тихие шаги, и ему пришлось прерваться к досаде. Сюмбюль, кто же еще. — Мерджан-ага! — выпалил подошедший слуга Хюррем, не обращая никакого внимания на Искандера, который попытался тихо удалиться. — А ты чего здесь стоишь, Искандер? — Сюмбюль резко повернулся к нему, и его голос, обычно вкрадчивый, сейчас звенел, как натянутая струна. — Почему не работаешь? В гареме после праздника столько дел, столько дел! Помощники нужны, а он тут в темноте прячется! Искандер скривился, но промолчал, бросив быстрый взгляд на Мерджана. — Я здесь по делу, Сюмбюль-ага, — начал он, но Сюмбюль не дал ему договорить. — По делу? По делу он! — Сюмбюль всплеснул руками, едва не выронив свиток. — В гареме калфы зашиваются с уборкой, музыканты свои инструменты разобрать не могут, а он — по делу! Кыш отсюда, быстро! Чтобы через пять минут был на кухне, помогать посуду пересчитывать! И если хоть одна чашка разобьется — лично с тебя спрошу! Искандер открыл рот, чтобы возразить, но, встретившись взглядом с Мерджаном, который едва заметно покачал головой, передумал. Он молча поклонился и исчез в темноте коридора, бросив на прощание злой взгляд в сторону Сюмбюля. Сюмбюль проводил его взглядом, вытер лоб платком и только потом повернулся к Мерджану. — Ну и дела, ну и дела, — забормотал он. — Весь гарем вверх дном, все бегают, суетятся, а эти... — он не договорил, досадливо махнув рукой в сторону, где скрылся Искандер. Мерджан смотрел на него с обычным бесстрастным выражением лица, ничто в нем не выдавало догадку. — Что случилось, Сюмбюль-ага? У госпожи есть какое-то поручение? Младший ага приподнял бровь — единственное проявление эмоций, которое он себе позволял в таких случаях. —Я к тебе по делу, Мерджан. Госпожа велела передать молодому господину, чтобы шел к ней с дочерью на вечернюю трапезу. — Сейчас? Уже поздно. — Госпожа так хочет. Значит, так и будет , — отрезал Сюмбюль. — Ты проследи, чтобы господин Сулейман был готов. И ханисултан Разие чтобы привели обязательно. — Я понял, — кивнул Мерджан. — Можешь идти, Сюмбюль-ага. Я передам. Сюмбюль постоял еще минуту, словно решая, стоит ли добавить что-то еще, потом махнул рукой и быстро зашагал обратно по коридору, бормоча себе под нос что-то о том, как трудно быть главным евнухом, когда все вокруг только и делают, что создают проблемы. Мерджан остался один. Он постоял в тишине, глядя на огонек лампы, потом медленно развернулся и направился в сторону покоев Сулеймана. Госпожа зовет, — думал он. — Это хорошо или плохо? Ох, прав был он в своем беспокойстве за господина. Не к добру это. ** Пока Мерджан передавал просьбу Хюррем своему господину, А Хюррем читала вечерний намаз в ожидании двух близких людей, в своих покоях, маленьких и скромных, но таких привычных за долгие годы, Нигяр сидела у окна и смотрела на ночной Стамбул. Свеча догорала, оплывший воск стекал по подсвечнику, но она не замечала. Пальцы машинально перебирали четки — привычка, оставшаяся с детства, когда мать учила ее терпению и молитве. Терпение, — думала она. — Я всегда умела ждать. Всю свою жизнь она ждала. Ждала, когда Хюррем позовет. Ждала, когда Хюррем улыбнется. Ждала, когда Хюррем, уставшая от дворцовых интриг, придет к ней и позволит быть просто подругой, а не хранительницей покоев. Нигяр не жаловалась. Она выбрала эту жизнь сама, когда еще девочкой пришла в Манису и увидела ту, кому решила служить до конца дней. Хюррем была для ней всем — солнцем, луной, смыслом. Другого Нигяр не искала. Но сейчас... Хюррем давно пыталась подловить ее на интересе к кому-то. Сколько раз за эти годы султанша, лукаво улыбаясь, спрашивала: «Нигяр, а не приглянулся ли тебе кто? Может, из стражников? Из слуг? Из наложников?» И каждый раз Нигяр отвечала спокойно, ровно, глядя прямо в глаза: «Мне никто не нужен, госпожа. Кроме Вас». Это была правда. До недавнего времени. До него. Нигяр открыла глаза и посмотрела на свои руки. Руки хранительницы покоев — аккуратные, ухоженные, но с въевшейся под ногти пылью от старых свитков. Руки, которые никогда не касались мужчины. Никогда. Она не была наивной девочкой. Она видела достаточно в этом гареме, чтобы понимать: романтические чувства — роскошь, которую она не может себе позволить. Ее место рядом с Хюррем. Ее долг — служить. Ее жизнь — не принадлежать себе. Но когда она думала о нем, все эти годами выстроенные стены начинали шататься. Кто ты, Ибрагим? Почему я не могу выкинуть тебя из головы? Ответа не было. Только тишина ночи и догорающая свеча. Нигяр вздохнула и заставила себя думать о другом. О Сулеймане стал все чаще терять терпение рядом с новеньким. О том напряжении, которое висело в воздухе гарема после возвращения Ибрагима в общую спальню. Да, она следила за ним. Может, мне стоит присмотреться к нему получше, — решила она. — Не из романтических чувств, нет. Из осторожности. Чтобы знать, чего от него ждать. Чтобы защитить госпожу, если понадобится. Она убеждала себя в этом, хотя где-то в глубине души понимала: врет. Ей просто хотелось увидеть его еще раз. Просто посмотреть в эти странные, всезнающие глаза. Просто понять, почему он не выходит у нее из головы. Тонкий, — подумала она, вспоминая его лицо. — Тонкий и непростой. Ох, непростой. Нигяр встала, задула свечу и легла, не раздеваясь. Спать оставалось всего ничего, но она знала, что не уснет. Мысли о нем не дадут. Ибрагим, — прошептала она в темноту. — Что прячешь ты в своей душе, Ибрагим? Тишина не ответила. Только ветер качнул занавеску, впуская в комнату запах моря — того самого, что отделяло этот гарем от всего остального мира, где, наверное, были ответы на все вопросы. Но сюда, за эти стены, они не доходили.