Te Amo

Так холодно и темно, холодно и темно

Мне лучше залечь на дно, нужно залечь на дно

Кто спрятался в голове, спрятался в голове

Я знаю движенье лун, я помню движения век

Кувырок назад, кувырок

Пополам себя, поперёк

Между строк читай, между строк

Кувырок назад, кувырок

© Земфира — КУВЫРОК

      Неделя.       Фритц Смит работает у нас ровно неделю. И за эту одну, чёртову неделю что-то в пиццерии сломалось. Нет, не аниматроники. С ними-то как раз теперь всё идеально. Они двигаются плавнее, чем когда-либо при Фрэнке, не скрипят и не дёргаются в самые ответственные моменты. Я бы назвал это чудом, если бы не видел собственными глазами, как этот человек возится с их механизмами, напевая себе под нос и болтая с Бонни, как со старым приятелем.       Сломалась атмосфера. Вернее, она… перевернулась. Стала яркой, громкой и невыносимо весёлой.       Он не просто чинит. Он участвует. Вчера, во время детского дня рождения, когда перегруженный подарками "Фокси" едва не отправил торт в полёт, Фритц не стал бежать к пульту. Он вскочил на сцену, принял коробку из дрожащих металлических лап, изобразил эпическую битву за торт с аниматроником, чем привёл детей в неистовый восторг, а затем — я до сих пор не верю — провёл конкурс на лучшую «пиратскую» песню. Он был ведущим, аниматором, механиком и клоуном в одном лице. И дети его обожают. Смотрят на него, как на волшебника.       Джереми этим безумно доволен. Сияет, как лампочка. «Видишь, Майк? Я же говорил! Находка! Золотые руки и золотое сердце!» — повторяет он за ужином, за завтраком, просто так, проходя мимо. Каждое это «золотой» вонзается мне под ребро тупой иглой ревности. Глупой, детской, нелепой ревности, о которой я никогда не скажу вслух. Потому что какой в этом смысл? Джереми счастлив, что нашёл хорошего сотрудника. Пиццерия процветает. Я должен радоваться. А вместо этого я сижу и смотрю, как мой парень, мой будущий муж смотрит на другого мужчину с восхищением, которое я у него в последнее время не видел.       Но самое отвратительное — это Фрэнк.       Фрэнк, который встретил Фритца с таким ледяным презрением, будто тот лично виноват во всех его жизненных проблемах. Фрэнк, который со мной до сих пор общается либо сквозь зубы, либо через язвительные шутки про мою внешность, про отца и так далее. Уничтожительные, грубые, привычные. Я не хочу с ним дружить. Чёрт возьми, я даже не хочу с ним разговаривать-то особо. Но всё равно… обидно. Как будто я навсегда застрял в той роли, которую он для меня назначил: выродок Уильяма Афтона, проблема, приложение к Джереми. А с Фритцем? С Фритцем он за неделю стал приятелем. Я слышал, как они шутят на кухне, как Фрэнк хрипло смеётся над какой-то его глупостью. Видел, как Фрэнк протянул ему сигарету — жест почти братский. Фритц что, разобрал и починил не только Фредди, но и Сото? Смазал чем-то его заржавевшую душу? Или просто Фрэнку нужно было свежее лицо, на которое можно смотреть без груза старой ненависти?       Но всё это — просто фон. Раздражающий, жужжащий фон.              Настоящая пытка начинается, когда я вижу их.       Элизабет и Фритца.       Фритц находит Элизабет в самых дальних углах, куда не заглядывает даже свет от неоновых вывесок. Не ждёт приглашения. Подходит, садится на пол рядом, небрежно, как будто так и надо. И начинает говорить. О чём? Обо всём. О погоде за окном, о дурацких дизайнах старых аниматроников из чертежей, которые он купил, о вкусе пиццы «Пепперони феста». О своей «мама́», которая коллекционирует фарфоровых кошек. Ничего важного. Ничего из того, что имеет вес. А Лиз… она смотрит на него. Не сквозь него, а на него. Её взгляд не остекленевший и не пустой. Он живой. Заинтересованный. Она кивает. Потом робко улыбается. А потом — я видел это своими глазами вчера — она смеётся. Тихий, призрачный смешок, больше похожий на шелест листьев, но это был смех. Настоящий. Они не говорят об отце. Не говорят обо мне. Не говорят о Нормане, о её смерти, о том аду, в котором мы все варимся. Они говорят о ерунде. И эта ерунда делает её более живой, чем любое наше молчаливое стояние по разные стороны комнаты за все эти годы.       Я должен быть благодарен. Кто-то наконец пробивается к ней. Кто-то даёт ей то, чего я не могу. Но благодарности во мне нет. Есть только горечь, похожая на пепел. И зависть, острая и ядовитая. Он пришёл и за неделю сделал то, на что у меня не хватило целой вечности. Без усилий. Без боли. Просто потому, что он — Фритц Смит, социальная бабочка с золотыми руками и даром видеть призраков.       Каждый раз, когда я вижу его, даже тогда, когда просто вспоминаю у меня в груди тихо закипает что-то гадкое и колючее. Что-то, что шепчет: он слишком идеален. Слишком лёгкий, слишком солнечный, слишком нужный.       И я понимаю одну отвратительную вещь. Меня начинает подбешивать эта его дурацкая, невыносимая идеальность. Я жду, когда он где-нибудь ошибётся, скажет что-то не то и все посмотрят на него иначе. Не как на эталон идеальности, которой никогда не будет у меня, потому что я, в отличии от него, безвозвратно сломанный человек.

***

      Вечер после слишком оживленной рабочей смены в пиццерии. Мы с Джереми в спальне. Джереми сбрасывает футболку, бросает её в корзину и падает на кровать рядом со мной, закинув руки за голову. На его лице усталое, но довольное выражение. Я знаю, что будет дальше. Каждый вечер — один и тот же ритуал. — Ты представляешь, — начинает он, глядя в потолок, — сегодня Фритц буквально из какого-то мусора, как мы с Фрэнком думали, сделал маленького аниматроника-мышонка, который успокоил слишком шумных детей своим «гипнотическим» танцем круглыми лапками.       Я молчу, глядя на трещину в штукатурке над шкафом. Она за неделю не изменилась. В отличие от всего остального. — И с Фокси он вроде как разобрался, — продолжает Джереми, поворачиваясь на бок ко мне. Его глаза сияют тем самым восхищённым блеском. — Тот мерзкий скрежет при повороте головы исчез. Фритц говорит, это была какая-то смещенная шестерёнка в шейном блоке. Гений, правда? Я даже не думал, что там можно так аккуратно… — Хватит.       Это слово вырывается из моего рта само. Я не планировал его говорить.       Джереми замолкает, моргая. — Что? — Я сказал, хватит. — я отрываю взгляд от потолка и смотрю на него. В груди что-то тяжёлое и горячее начинает раскручиваться, набирая обороты. — Хватит уже каждую минуту петь оды этому… этому клоуну.       На лице Джереми сначала проскальзывает недоумение, потом настороженность. — Майк, о чём ты? Фритц просто хороший работник. Я делюсь с тобою… — Ты не делишься! Ты ему поклоняешься! — мой голос становится громче, срывается. Я сажусь на кровати, сжимая простыню в кулаках. — «Фритц гений». «У Фритца золотые руки». «Фритц спас день». Он уже неделю здесь, а из твоего рта не вылетает ни одного предложения без его имени! Ты оглянись, Джереми! Пиццерия стояла на месте и жила ещё до его появления!       Джереми тоже садится, его лицо темнеет. — О, понимаю. Речь не о пиццерии. Речь о тебе. Ты ревнуешь. К работе? Серьёзно? — Я не ревную! — вру я, и это звучит жалко даже в моих ушах. — Меня просто бесит эта ваша всеобщая любовь! Фрэнк, который ненавидел весь мир, теперь с ним лучшие друзья! Дети его обожают! Даже Лиз… — голос срывается. Я не могу это сказать вслух. Мысль об этом обжигает изнутри. — Даже Лиз что, Майк? — спрашивает Джереми тихо, холодно. — Даже Лиз он развеселил? Даже Лиз он заставил улыбнуться? То, чего ты не мог сделать годами, он сделал за пару дней простой человеческой добротой? И это проблема? Это что, плохо?       Каждое его слово — как удар ножом. Потому что это правда. Горькая, невыносимая правда. — Ты думаешь, это просто? — шиплю я, чувствуя, как меня начинает трясти. — Прийти и быть «просто добрым»? У меня нет этой… этой солнечной дурости! У меня за плечами не семья с фарфоровыми кошками, а трупы! Я не могу быть таким, как он! И не хочу!       Джереми встаёт с кровати. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде нет обычного тепла. Есть усталость и раздражение. — Знаешь что, Майк? Может, дело не в том, чтобы быть как он. Может, дело просто в том, чтобы перестать зацикливаться на себе и своей вине и попробовать сделать что-то для другого, не ожидая при этом аплодисментов или немедленного прощения! Фритц не пытается её «исправить» или получить от неё что-то. Он просто с ней общается. Это так сложно? — Для меня — да! — кричу я, вскакивая на ноги. Слёзы жгут глаза, но я не дам им начать течь по моему лицу. Не сейчас. — Для меня всё сложно! Всё больно! А ему легко! Всё ему легко! И тебе с ним легко! Может, тебе стоит тогда проводить вечера с ним, раз он такой идеальный!       Я вижу, как он сжимает челюсть. Вижу, как боль от моих слов бьёт в него, и где-то в глубине я хочу остановиться, но не могу. — Знаешь, что самое ироничное? — говорит Джереми, и его голос становится ледяным и тихим, от этого только страшнее. — Ты сейчас ведёшь себя точь-в-точь как он. Как Уильям Афтон. Видишь кого-то счастливее, успешнее, легче — и сразу впадаешь в ярость от того, что у тебя так не получается. Только вместо того, чтобы ломать чужие «игрушки», ты ломаешь наши вечера.       Воздух вырывается из моих лёгких, словно мне нанесли удар в солнечное сплетение. Я отшатываюсь.       Он это сказал. Джереми сравнил меня с ним. Случайно. Мимоходом. Но попал в самую сердцевину моего кошмара.       Я больше ничего не говорю. Не могу. Просто резко разворачиваюсь и выхожу из спальни, хлопнув дверью так, что дребезжат стёкла в раме на кухне.       На кухне пахнет едой и его дурацким любимым кофе. Я, шатаясь, подхожу к столу, руками, которые предательски дрожат, нащупываю в кармане смятую пачку и зажигалку. Вытряхиваю сигарету. Зажигалка щёлкает раз, другой — мои пальцы скользят, не попадая на колёсико. Наконец, язычок пламя вырывается, и я чуть не поджигаю себе волосы, поднося его к кончику. Делаю первую, глубокую, яростную затяжку. Дым обжигает горло, и я захожусь в сдавленном кашле. Слёзы, которые я так героически сдерживал, теперь вырываются наружу тихими, горячими потоками. Они текут по щекам, капают на стол. Я не рыдаю. Я просто сижу, трясясь как в лихорадке, и плачу беззвучно, делая очередную короткую, прерывистую затяжку. Кашель снова сотрясает грудь.       Джереми сравнил меня с отцом.       А Фритц Смит тем временем, наверное, чинит у себя дома какого-нибудь робота и улыбается. Идеальный.       Я слышу осторожные шаги. Не оборачиваюсь. Знаю, что это он. Джереми останавливается в дверном проеме. Молчит. Смотрит, как у меня трясётся рука с сигаретой, как слёзы оставляют тёмные пятна на столешнице. — Чёрт, — наконец, тихо выдыхает он. Не «прости». Не «я не это имел в виду». Просто какое-то гребанное чёрт.       Он подходит, забирает у меня из пальцев сигарету, аккуратно тушит её в раковине. Потом его руки ложатся мне на плечи. — Я сволочь, — говорит он прямо мне в затылок. — Самый последний кретин. Я не думал… это просто вырвалось. Я злился. Это не оправдание.       Я не отвечаю. Просто закрываю глаза, позволяя остаткам дрожи пройти через меня. Его пальцы осторожно разминают напряжённые мышцы моих плеч. — Он не идеален, Майк, — шепчет Джереми, прижимаясь лбом к моей спине между лопатками. — У него свои тараканы. Свои страхи. Просто… они другие. И они не задевают тебя. Поэтому кажется, что всё легко.       Он делает паузу, обвивает меня руками, прижимая к себе. — Я не хочу, чтобы ты был как он. Я хочу, чтобы ты был собою. Даже если это иногда взрывной, ревнивый, сложный ты. Тот, который знает все мои шрамы… Фритц может починить Фокси, но он никогда не смог бы сделать этого.       Я наконец расслабляюсь, облокачиваясь на него. Слёзы ещё текут, но уже не от ярости. От стыда. От страха, что он прав. От облегчения, что он здесь. — Прости, — хрипло выдавливаю я. — Взаимно, — он целует меня в висок. — Пошли в комнату. И… пожалуйста, не кури на кухне. Воняет потом.       В его голосе снова появляется знакомая, тёплая нота. Та самая, которая принадлежит только нам. Я киваю, вытираю лицо рукавом и позволяю ему отвести меня обратно в спальню. Мы возвращаемся в комнату и сразу же ложимся на кровать.       Джереми осторожно, как будто боясь спугнуть, начинает водить ладонью по моей спине, прямо под краем рубашки. Внутри меня всё ещё клокочет остаток той ярости, смешанный с холодным, тошным страхом от его слов и жгучим облегчением от примирения. Нужно что-то ещё. Нужно ощутить не только прощение, но и власть. Не ту показную, над пиццерией, а настоящую, здесь, между нами. Чтобы убедиться, что я всё ещё могу её иметь. Что он всё ещё отдает её мне.       Его губы касаются моего плеча, мягко, почти нежно. Это он. Он начинает. Его рука скользит ниже, ладонь ложится на моё бедро, теплая и тяжелая через ткань джинсов.       Обычно я поддаюсь. Позволяю вести. Сегодня — нет.       Я переворачиваюсь на спину, ловлю его взгляд в полумраке. Он замирает, в его глазах вопрос, но не сопротивление. Я поднимаю руку, касаюсь пальцами его щеки, потом провожу ими по линии его челюсти к подбородку, мягко, но недвусмысленно направляя его лицо вниз, к себе. Мой взгляд держит его. Жди. Джереми понимает. Что-то меняется в его выражении — уступает место вниманию, готовности следовать. Он позволяет мне вести. Мои пальцы находят подол его футболки, задирают его. Джереми помогает, скидывает её через голову. Я притягиваю его к себе, и наш поцелуй уже не мягкий, а голодный, требовательный. В нём весь мой сегодняшний страх, вся ревность, всё желание стереть следы той ссоры не словами, а кожей. Я кусаю его за нижнюю губу, и он вздрагивает, но не отстраняется, а отвечает тем же, его руки запутываются в моих волосах, срывая резинку.       Я отрываюсь от его губ, дышу Джереми в шею, чувствуя, как бьётся его пульс. Мои руки скользят вниз, расстёгивают его джинсы. Он пытается помочь, но я отстраняю его ладони в сторону. Нет. Тихо. Он замирает, наблюдает, как я освобождаю его от одежды. В его глазах сейчас нет восхищения гением-механиком. Здесь только я. Только его Майкл. Это то, что мне нужно.       Когда Джереми остаётся обнажён, лунный свет ложится на его мужественно красивые изгибы, я отталкиваю его назад, на кровать, и встаю над ним. Снимаю с себя остатки одежды, не спеша, под его пристальным, темным взглядом. Потом наклоняюсь, беру с тумбочки тюбик, выдавливаю гель себе на пальцы. Все движения — четкие, медленные, подконтрольные. Я не спрашиваю разрешения. Я просто смотрю на него, пока готовлю себя, и он смотрит, завороженный, его грудь тяжело вздымается. Джереми пытается приподняться, протянуть руки, но я снова останавливаю его взглядом и легким нажатием ладони на грудь. — Майк… — его голос срывается в хриплый шепот.       Я не отвечаю. Просто, когда чувствую, что готов, опускаюсь на него сверху, беру его в себя. Это резко, почти больно, и воздух вырывается у меня из лёгких хриплым стоном. Но это моё решение. Мой контроль. Я закидываю голову, закрываю глаза на секунду, привыкая к ощущению, к его рукам, которые тут же впиваются мне в бедра, но не двигают, а просто держат, позволяя мне руководить и я начинаю двигаться. Неторопливо, сначала, задавая ритм. Мои руки упираются в его грудь, пальцы впиваются в кожу. Я смотрю на него сверху вниз, и он смотрит вверх, его взгляд пьяный от желания и полной капитуляции. Он отдал мне всё. — Да… вот так, — выдыхает Джереми, и его бедра непроизвольно дёргаются навстречу, пытаясь углубить толчок.       Я кладу ладонь ему на живот, останавливая его. Тише. Я сам решу, как быстро, как глубоко. Я ускоряюсь, сбрасывая остатки осторожности. Теперь в моих движениях вся та ярость, что клокотала во мне. Каждый подъём и опускание — это стирание. Стирание его слов, стирание образа Фритца, стирание собственного бессилия. Я доказываю. Себе. Ему. Что здесь, в этой комнате, на этом теле, я — не тень отца. Я тот, кто может брать. Тот, кого хотят таким, какой он есть — взрывным, сложным, ревнивым.       Джереми не может больше молчать. Его стоны рвутся наружу, грубые и не сдерживаемые. Его руки скользят по моей спине, но он не переворачивает меня, не пытается взять верх. Он позволяет. Он принимает. Его глаза затуманены, губы приоткрыты. — Майк… Боже, Майк…       Именно это мне и нужно. Видеть его таким — абсолютно потерянным, беззащитным, моим. Это даёт мне последний толчок. Контроль начинает ускользать, тело сотрясают спазмы, ритм сбивается. Я падаю вперёд, на него, прижимаясь губами к его шее, заглушая собственный крик в его горячей коже. Джереми тут же обхватывает меня, держит так крепко, будто боится, что я рассыплюсь, и с тихим, сдавленным рыком находит свою разрядку внутри меня.       Тишину нарушает только тяжелое, прерывистое дыхание. Я лежу на Джереми, не в силах пошевелиться, чувствуя, как наша потная кожа слипается, как его сердце колотится под моей щекой. Контроль испарился, растворился в этом катарсисе, оставив только пустоту и острую, почти болезненную нежность. Его рука медленно поднимается, пальцы осторожно, будто касаясь чего-то хрупкого, проглаживают мои растрёпанные волосы. — Всё? — шепчет он, и в его голосе не насмешка, а настоящая забота. «Ты доказал что хотел? Успокоился?»       Я не могу говорить, просто киваю.       Джереми обнимает меня крепче, перекатывается на бок, укрывая нас обоих одеялом. Мы лежим, сплетенные так тесно, что не понять, где заканчивается он и начинаюсь я. И в этой темноте, под его размеренное дыхание, последние острые осколки ревности и страха наконец отпускают. Он здесь. Он мой. И никакой Фритц Смит со своими золотыми руками не сможет это изменить.

***

      На следующий вечер Джереми, уже после того как мы вернулись домой с работы, на время уходит из дома и возвращается с маленьким красочным бумажным пакетом. Он ставит его на стол в гостиной с таким видом, будто это секретное оружие. — Что это? — спрашиваю я, не отрываясь от экрана телевизора, где снова идёт тупая реклама самой бесполезной вещи с улыбчивыми лицами, что пытаются этот кошмар тебе продать. — Лекарство от плохой памяти, — загадочно говорит он, вытряхивая из пакета две коробки шоколадных конфет. Не простых. Тех самых, с жидкой начинкой из ликёра внутри. — И профилактика от излишней серьёзности.       Я фыркаю, но уголок губ сам тянется вверх. Это так на него похоже — превращать в игру то, о чём трудно говорить напрямую. — Правила простые, — объявляет он, садясь напротив меня на ковёр и разворачивая первую золотую обёртку. — По очереди. Съедаешь конфету — задаёшь вопрос. Второй съедает конфету — честно отвечает. Потом меняемся. «Правда», но без «действия». Только мы и наши секреты. Не про вчера и, не дай боже, не про Фритца. О прошлом. О будущем.       Правила выглядят безопасно. Слишком безопасно, чтобы быть правдой от Джереми.       Я пожимаю плечами, сажусь на пол у дивана. — Ладно.       Мы садимся напротив друг друга, скрестив ноги, как дети. Он вскрывает коробку. Аромат горького шоколада и апельсинового ликёра заполняет пространство между нами. — Я начну первым, — говорит Джереми и берёт первую конфету из коробки. — Любое воспоминание из детства, в котором участвуют все члены твоей семьи?       Я задумываюсь на пару секунд, сначала взяв конфету. — Зима. Мама сказала, что «сегодня» мы все идем гулять на улицу. Элизабет вся светилась от радости. Я помог Лиз и Норману одеться в тёплую одежду и вот, когда все уже были готовы, оказалось, что отец идти не хочет. Он ненавидел зиму… Впрочем, он находил причины ненавидеть каждое время года. Мама еле как уговорила его пойти с нами. Отец ворчал всю прогулку, а в самом её конце наступил не туда, упал и сломал ногу… Потом устроил нам всем испытания его характером. — Уф, — фыркает Джереми. Он протягивает мне следующую конфету. Я принимаю её из его рук и оставляю фантик в его ладони. — Твой вопрос. — Какое твоё самое теплое воспоминание из детства? Без тёти Орабэль. Только ты, мама, папа.       Джереми отправляет конфету в рот. Он смотрит куда-то мимо меня, в прошлое. — Субботние утра, — говорит он наконец, глотая. — Папа не работал. Он ставил пластинку какого-нибудь джаза, негромко. Мама готовила гигантские блинчики с кленовым сиропом, которые мы потом ели прямо на полу в гостиной, на пледе. И мы все трое просто… лежали. Читали комиксы, болтали. Он рассказывал смешные истории из своего детства в Алабаме. Пахло кофе, жареным тестом и его одеколоном. Больше всего я скучаю по этому запаху.       Я слушаю, съедая последний кусочек своей конфеты.       Теперь его ход. Джереми разворачивает две конфеты сразу, одну сует мне. — Самый глупый поступок, который ты совершил в пиццерии Мэри Шмидт, когда работал там охранником? — Пришёл на первый корпоратив, — я жую конфету. — Это был первый раз, когда я попробовал алкоголь. Напился как чёрт знает кто… Лапал коллегу за грудь. Но самое глупое и ужасное — пытался поцеловать Скотта фон Гая, когда он отвёз меня домой. — Да ну, — Джереми удивленно смотрит на меня. Я взглядом доказываю, что говорю правду. — Боже мой! — Филипп, — мой голос звучит пьянее. — Скучаешь ли ты по нему, когда проводишь время со мною? — Боже, нет, — он качает головою. — С того самого дня, как он изменил мне с Меланией у нас на квартире, скучать по нему было бы тупейшим действием в моей жизни. Я не полный идиот. Следующий вопрос. Ты вчера… когда был сверху. Это было про контроль. Или про то, чтобы что-то доказать мне?       Воздух в комнате становится гуще. Алкоголь бьёт в голову, затуманивая осторожность. Я честно пожимаю плечами. — И то, и другое. Мне нужно было… чувствовать, что ты всё ещё мой. Что я всё ещё могу заставить тебя хотеть только меня. Даже если я веду себя как придурок. — Ты всегда можешь, — он говорит это так просто, так убеждённо, что мне хочется в это поверить. — Даже когда ты придурок. Особенно тогда.       Мы замолкаем, просто смотрим друг на друга через груду разноцветных обёрток. Голова приятно кружится, тело расслаблено, и между нами тянется незримая, липкая от сладости и алкоголя нить доверия. — Мой вопрос, — говорю я, и мой язык уже немного заплетается. — Ты… ты когда-нибудь представлял нас… с кем-то ещё? Втроём, например?       Джереми широко открывает глаза, потом фыркает и закатывает глаза. — Боже, нет. Я едва с тобою-то справляюсь. — но потом его выражение становится серьёзнее. — Не-а, Майк. Никогда. Только ты. Даже в фантазиях. Я не хочу тебя ни с кем делить. Ты мой, черт возьми. И никто другой мне тоже не нужен.       Это именно то, что мне нужно было услышать. Глупое, иррациональное, но необходимое. — А ты? — переспрашивает он, открывая последнюю пару конфет. Шоколадный ликёр и что-то мятное. — Ревновал бы? Если бы я… не знаю, флиртовал с кем-то.       Я беру свою конфету, смотрю на неё, потом прямо в его глаза. — Убил бы, — говорю я ровно, и в голосе нет и тени шутки.       Джереми замирает на секунду, а потом начинает смеяться — громко, искренне, сбрасывая накопившееся напряжение. — Знаю, — выдыхает он, вытирая слезу. — Чёрт, знаю. И это, на удивление, меня успокаивает.       Мы доедаем последние конфеты, и молчание, которое наступает, уже не неловкое. Оно сытое, тёплое, немного пьяное.       Джереми неуклюже подползает ко мне, опирается лбом о моё плечо. — Я тебя люблю, своевольного, ревнивого идиота, — бормочет он, и его слова слегка смазаны. — И я тебя, — отвечаю я, обнимая его за плечи и чувствуя, как мир мягко плывёт вокруг. — Даже когда ты покупаешь отвратительно сладкий алкоголь.       Мы начинаем смеяться. Смех довольный и счастливый.       Смех постепенно стихает, перетекая в тихое, довольное бормотание. Мы лежим на ковре, запутавшись в конечностях, и теплота ликёра разливается по телу тягучими, томными волнами. От мысли пошевелиться тошнило, но в этой неподвижности было своё блаженство. И своё напряжение — низкое, животное, прорывающееся сквозь алкогольную пелену.       Джереми поворачивает голову, его губы оказываются в сантиметре от моего уха. — Надо бы встать, — бормочет он, но его рука, лежавшая у меня на животе, не двигается. — Голова завтра будет… как чугун. — Да плевать, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло и глухо. Моя собственная рука нащупывает его бедро, сжимает. Все барьеры были смыты этой странной игрой в откровенность. Остались только инстинкты, разогретые выпивкой и близостью.       Я чувствую, как он замирает, а затем как напрягаются его мышцы. Его дыхание становится глубже, горячее у моего виска. — Чёрт, мы же пьяные, — шепчет он, но это уже не было возражением. Просто фактом. — Не стоит. — Стоит, — я перекатываюсь на живот, отталкивая подушку. Позвоночник мягко прогибается под тяжестью собственного веса и ожидания. — Не думай.       Он не стал. Слышно, как он снимает с себя футболку. Потом его вес ложится на меня, тяжёлый, горячий, знакомый. Пальцы впиваются в мои бока, не с нежностью, а с силой, чтобы удержать, зафиксировать. Алкоголь притупил осторожность, оставив только желание. — Расслабься, — его голос звучит прямо у уха, грубее, чем обычно. Не приказ, а констатация. Он не стал долго готовить, просто использовал свою слюну, и его пальцы были неосторожными, почти резкими. Я выдыхаю, впиваясь пальцами в ворс ковра, но боль острая, чистая, желанная.       Когда Джереми входит, это не плавное погружение, а один глубокий, решительный толчок, выбивший из меня воздух. Я вскрикиваю, и он тут же прикрывает мне рот ладонью, пригвоздив к полу всем своим весом. — Тише, — шепчет он, и в его голосе была хриплая, пьяная дерзость, которой я в нём почти не знал. Его другая рука вцепляется мне в волосы у затылка, не больно, но твёрдо, откидывая голову назад, обнажая шею.       И Джереми начинает двигаться. Не в том медленном, выверенном ритме, что был у меня вчера.Каждый толчок отдается глухим ударом в таз, заставляя меня сползать по ковру. Он держит меня за бедро и за волосы, контролируя, не давая развалиться, и это ощущение — быть зафиксированным, быть ведомым в этой грубой простоте — сводит с ума. Я не пытаюсь ничего контролировать. Просто отдаюсь потоку, хриплому дыханию у своего уха, солёному вкусу ковра на губах, жжению в мышцах. Мир сузился до точки трения, до тяжести на спине, до его сдавленных стонов, которые становились все грубее, все беззащитнее.       Я кончаю первым, молча, всем телом вздрогнув в его железной хватке, лицом прижавшись к полу.              Волны спазмов кажутся бесконечными, вымывая из головы последние мысли. Он чувствует это, его движения становятся хаотичными, отчаянными, и через несколько секунд он с тихим, похожим на рык звуком обрушивается на меня всем весом, впившись зубами мне в плечо.       Мы лежит так, может, минуту, может, десять, слушая, как наше дыхание приходит в норму. Липко, неудобно, пахнет сексом, потом и перегаром. Совершенно отвратительно и совершенно прекрасно. Наконец Джереми с трудом перекатывается на бок, плюхнувшись на ковёр рядом. Я переворачиваюсь на спину, глядя в потолок, где пляшут тени от уличного фонаря. — Боже, — хрипло выдавливает Джереми, проводя рукой по лицу. — Чёрт, Фрэнк был прав. Мы как чёртовы плодящиеся кролики.       Память выдает обрывок: Фрэнк, его сиплый смех, что-то про «запах секса в подсобке» и сравнение с кроликами в течку. Тогда это злило. Сейчас вызывает только слабую, пьяную усмешку. — Да, — просто говорю я, нащупывая его руку в темноте. Мои пальцы сплетаются с его липкими пальцами. — Мы на них похожи.       Джереми тянется ко мне, обнимает за талию, притягивает к себе. Я закрываю глаза, отдаваясь теплу его тела.       Утром сознание возвращается ко мне через густую, пульсирующую пелену похмелья. Голова — чугунная гиря, вжатая в подушку. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, режет глаза как лезвие. Я лежу на боку и всё тело ноет приятной, разлитой усталостью. Мы в постели. Каким чудом мы сюда добрались остаётся загадкой.       За моей спиной слышится сонное, недовольное кряхтение. Джереми. Его рука лежит у меня на боку, тяжёлая и тёплая, а потом я чувствую другое. Твёрдое, горячее, настойчивое давление в спину, чуть ниже талии. Утренний стояк. Неистовый и требовательный, как всегда у него.       Джереми ёрзает, пытаясь найти удобное положение, его дыхание становится чуть чаще. Обычно в такие моменты он либо смирялся, либо тихо уходил в ванную, чтобы разобраться с этим сам. Я всегда притворялся спящим. Сегодня что-то иначе. Его пальцы осторожно забираются под мою одежду, проводят по позвоночнику. Потом ладонь скользит ниже, нащупывая край моих трусов. Он не толкается, не настаивает. Просто лежит, прижавшись ко мне всем телом.       Я не открываю глаз. Просто издаю тихий, хриплый звук — не протеста, а… разрешения. Или усталой капитуляции перед неизбежным. Слегка раздвигаю ноги.       Джереми замирает на секунду, будто не веря, а затем его рука резво стягивает с меня трусы. Холодок воздуха сменился жаром его кожи. Он приподнимается на локте, и я чувствую, как его член, мокрый от предэякулята, скользит по ягодице, ища путь. Он пытается направить его внутрь, кончик касается входа, и всё моё тело инстинктивно сжимается от неготовности и похмельного дискомфорта. — Внутрь… нельзя, — выдыхаю я.       Джереми понимает. Он немного отстраняется, плюёт себе в ладонь, смазывает себя грубо. Потом снова прижимается и на этот раз толстый, горячий ствол скользит в ложбину между моих сомкнутых бёдер, упёршись в основание моего члена.       Джереми издаёт сдавленный стон облегчения и начинает двигаться. Его руки обхватывают меня — одна сжимает бедро, прижимая его к себе, чтобы усилить трение, другая пролезает спереди, обхватив мой вставший, несмотря на похмелье и сон, член. Он дрочит мне в такт своим толчкам, дыхание его горячее и прерывистое в моих растрёпанных волосах.       Я лежу, почти не двигаясь, позволив волне ощущений накатывать на меня. Давление между ног, ритмичное, монотонное. Работа его руки. Его стоны, становившиеся всё громче, беспомощнее. Отстранённость постепенно тает, уступая место нарастающему, низкому возбуждению.       Моё собственное дыхание учащается. Я утыкаюсь лицом в подушку, подавив хриплый звук, когда его пальцы ловко проводят по самой чувствительной части моего ствола.       Джереми кончает первым, с резким, обрывистым выдохом, выкрикнув моё имя. Горячая жидкость остаётся на бедрах. Его толчки становятся судорожными, а затем и вовсе прекращаются. Но его рука на моём члене не останавливается. Она двигается быстрее, настойчивее, словно он, удовлетворив свою первостепенную нужду, теперь сосредоточился на мне полностью. И это срабатывает. Через несколько секунд волна накрывает и меня, тихо, без крика, выжимая из меня всё напряжение последних дней, всю остаточную ревность, всю сонную тяжесть. Я вздрагиваю в его руках, и он прижимает меня крепче к себе, целуя в плечо, в шею, бормоча что-то неразборчивое и липкое от сна.       Мы лежим так, в липкой, душной, странно нежной тишине, слушая, как наши сердца успокаиваются. Его член, теперь мягкий, всё ещё зажат между моих бёдер. Моя спина влажная и липкая.       И тут в тишину комнаты врезается резкий, безжалостный звук будильника на его телефоне. Мы оба вздрагиваем, как от выстрела. Джереми первым поднимается с кровати. — Бля, — просто говорит он, глядя на экран. Потом его взгляд метнулся к окну, где солнце светило уже слишком ярко для раннего утра. — Бля!       Два слова, а столько эмоций…       Я с трудом приподнимаюсь, костяшки позвоночника жалобно хрустят. Взгляд падает на циферблат его телефона.       Мы проспали на полчаса.       Всё сонное блаженство, вся липкая интимность момента тут же испаряется. Мы опоздали на работу. В пиццерию, где нас уже ждал идеальный, никогда не опаздывающий Фритц Смит. — Чёрт, — ругаюсь я.       Следующие несколько минут полны паники, пока мы пытаемся за минимальное количество времени привести себя в нормальный вид.