Цена выбора: Гарри Поттер

Альбус шагнул в вагон — и будто провалился в другой мир. Его сразу окутал головокружительный запах: тёплое дыхание старого дерева, тонкая горечь дыма и сладкий шёпот карамели. Поезд бережно хранил в своих стенах рецепт шоколада детства. Коридор перед ним вытянулся длинной, бесконечной изгибающейся линией. Вагоны тронулись. Гул рельсов отдался в груди. Тёплый свет нежно струился по стенам из тёмного отполированного дерева. В резных узорах мелькали фигуры: сова, готовая взлететь, и змея, хвост которой едва заметно дрогнул. Слева тянулись овальные окна. Ускользающий вокзал растворялся в клубах пара, за ним мелькали крыши домов, поля, рощи, мосты — всё проносилось мимо в ускоряющем ритме. Пол был устлан тёмным ковром с золотым узором. Под потолком тянулась тонкая хрустальная лоза, по которой плавно, не спеша текли медовые капли света. Справа уходили ряды одинаковых, но в то же время разных купе. В одном на запотевшем стекле кто-то оставил сердечко, в другом виднелись отпечатки лба и носа. Где-то слышался смех, где-то гремела тележка со сладостями, и ведьма-продавщица напевала себе под нос. У стены сиротливо стояла пустая клетка для совы. Поезд жил. — Альбус…, — раздался знакомый голос, — я искала тебя. Он резко обернулся, едва не задев её плечом. За спиной стояла Роуз. Лучи падали, трогали её волосы — осторожно, как пламя трогает воздух. Взгляд настойчивый. — Меня? — он моргнул, едва сдерживая раздражение. — Зачем? — Альбус… четвёртый год. — Она запнулась, потянула ремешок сумки на плече. — Новый год. Для всех. И… для нас тоже. Я подумала, может, хватит. Давай снова нормально общаться. Как раньше. Поезд качнуло. В стеклянной трубе под потолком жидкое золото дернулось и разлилось бликами. Лицо Альбуса застыло каменной маской. — Мы никогда не были друзьями. — Да ты что?! — Роуз едва не расхохоталась. — В шесть лет ты так не говорил. Ты тогда держал меня за руку и всем кричал, что я твоя лучшая подруга. Адьбус чуть приподнял бровь, отмахиваясь. — Всё это было давным-давно, — буркнул он, медленно шагая дальше, — как из другой жизни. — В шесть лет? — Он повернулся боком, случайно задев стену, — ты бы еще песочницу вспомнила.  — Альбус, стой. Ее пальцы сомкнулись у него на запястье. Он не успел ни возразить, ни подумать — дверь купе хлопнула, и коридор остался снаружи. В отражении мелькнула чужая тень. — Ты что, не слышал? Альбус съёжился. Роуз подалась вперёд, рука накрыла его пальцы, оставив на них едва заметную тяжесть. — Министерство провело рейд. Твой отец… Альбус нахмурился. — Что отец? Откуда?.. Почему ты всегда знаешь всё раньше меня? — Родственники, — пожала она плечом. Она понизила голос ещё сильнее, обернулась. — У Теодора Нотта нашли артефакты. Много. И… одну вещь. Не обычную. — Договаривай, не тяни если уж начала? — Улучшенный Маховик времени. Сердце подпрыгнуло, гул рельс слился с его пульсом. Альбус провёл языком по нёбу. — И… — он поморщился, — мой отец? — Тише, — Роуз вскинула ладонь, приблизилась ещё ближе. — Да. Он его забрал. Лампы вспыхнули. Тени сместились, перевернулись, перепутав очертания. — Это все меняет! Срочно нужно найти Эйвелин… и Скорпиуса. Вагон дёрнулся. Дверь купе распахнулась и тихо отскочила назад. Шаги его прозвучали тяжело, глухо. Золотые огоньки над головой поплыли быстрее, сбившись в неровную цепочку. Роуз поспешила за ним. Дыхание рвалось. — Они должны быть где-то в середине, — бросила она, стараясь не отставать. Запах мёда, обжаренных орехов и чуть приторного чая тянулся по коридору густой, тёплой волной. Иногда двери купе сами собой приоткрывались — на мгновение, — показывая клочок чужой жизни. На столах раскиданы книги; шахматы, где фигурки тихо перешёптывались между ходами. Чья-то нога, закинутая слишком высоко. В одном купе горячо спорили о квиддиче, в другом кто-то радостно вскрикивал, перелистывая свежий номер «Пророка».  Но стоило им приблизиться, двери закрывались — без хлопка, с аккуратной вежливостью, отрезая их от чужих миров. — Вот, — Роуз дотронулась до его плеча. — Слышишь? Из-за двери, чуть дальше по коридору, доносился чей-то голос. Потом смех — хрипловатый, не совсем уверенный. Альбус замер, инстинктивно прислушиваясь. Латунная табличка на двери мелькнула в тусклом свете — «12» … «14» … и снова «12». Он толкнул дверь. Купе встретило мягким золотистым светом. Сиденья, обтянутые бордовым бархатом с тонкой золотой вышивкой факультетских мини-эмблем, мягко прогнулись под весом предыдущих пассажиров. Потолок, высокий и обшитый тёмным дубом, держал над головой латунные полки, на которых мирно покоились сумки, зонты и свёртки. Поезд тянул глухую ноту. Он остановился на пороге. Эйвелин сидела у окна. Солнечные блики ложились на её лицо, играли в локонах, будто пытались сказать за неё то, что она не осмеливалась произнести вслух. В руках она бережно держала тяжёлый том. Страницы неспешно перелистывались сами собой — казалось, книга нетерпеливо подсказывала, что читать дальше. На противоположном диване сидел Скорпиус. Он не любил, когда на него смотрели слишком пристально, поэтому всегда приходил первым. Это давало ему возможность устроиться поудобнее — и не дать нацарапать на чемодане «сын Волан-де-Морта». Он склонился над шахматной доской: миниатюрные фигуры еле слышно переговаривались, переминались с ноги на ногу, ожидая его хода. — Наконец-то, — сказал он, не отрывая взгляда от доски. — Мы уж подумали, ты решил остаться дома. Пальцы на секунду замерли над доской, один из коней шагнул вперёд. Роуз вошла следом, плотно прикрыв за собой дверь. На миг воцарилась внимательная тишина. Скорпиус вдруг поднял голову, прищурился и улыбнулся уголком рта: — О, привет, Роуз. А это... чем от тебя так пахнет? — Чем от меня пахнет? — удивлённо приподняла брови она. — Ну… приятно. Как будто цветы и свежий хлеб перемешались, — Скорпиус смутился, слова застряли у него на языке, и он откашлялся, чтобы скрыть неловкость. Роуз покачала головой. На мгновение кончики губ приподнялись, и она тут же отвела взгляд к окну. Альбус заметил это и едва удержался от улыбки. — Альбус, я рядом, — тихо произнесла Роуз, выходя из купе. — Если что — я помогу. Он тяжело выдохнул, словно сбрасывал с плеч то, что давило всё утро. — Я вас искал, — сказал он, задержав взгляд на Эйвелин. Её пальцы остановились на краю страницы. Книга притихла. Она медленно подняла глаза. Эйвелин не улыбнулась. Но уголок её губ дрогнул — словно она собиралась сказать что-то тихое, важное, и в последний миг передумала. Альбус подошёл ближе. Он не стал раздумывать. Просто обнял её — и сердце сбилось, потеряв привычный ритм. Его губы едва коснулись её щеки — не поцелуй, а мысль. — Привет, — шёпот сорвался сам. — Привет. Он выдохнул, будто только сейчас позволил себе воздух. — Просто… странные двадцать четыре часа, — сказал он наконец. Эйвелин слегка отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо. — Странные? Поезд всё быстрее резал рельсы, дрожь проходила по вагону. — Мы должны сойти, — тихо, не отрывая глаз от Эйвелин сказал Альбус. — Поздно. Мы уже в пути. Поезд то волшебный. Следующая остановка Хогвартс! — протяжно сказал Скорпиус, думая над следущим ходом. Альбус бросил взгляд в окно. Лес, река, мосты — всё уносилось стремительным вихрем. — Тогда придётся прыгнуть на ходу, — выдохнул он. Дверь скрипнула. — Что-нибудь из сладостей, дорогие? —  в проём заглянула ведьма-проводница, подталкивая перед собой тележку. Но её слова растворились в ветре. Альбус уже распахнул окно, и в купе ворвался резкий поток холодного воздуха. — Вопрос первый. — Его глаза сверкнули. — Что вы знаете о Турнире трёх волшебников? — Легко! Три школы, три чемпиона, три испытания… — Скорпиус оживился, — Но при чём здесь это? Эйвелин побледнела так, что даже её губы стали почти прозрачными. — Турнир? Но его запретили… больше двадцати лет назад. — В последнем турнире участвовал мой отец. —  голос Альбуса стал тяжёлым, будто он произносил заклинание — И Седрик Диггори. Они добрались до финиша вместе. Кубок оказался порталом. Седрик погиб. Турнир отменили. Альбус резко вскинул голову, глаза потемнели. — Разве смерть Седрика была необходима? — выкрикнул он. — Нет! Волан-де-Морт сказал: «Убей лишнего». Седрик умер только потому, что оказался рядом с отцом. Случайность! Отец не смог его спасти. — Голос его сорвался. — А мы сможем. Холодный ветер рвал слова и уносил их прочь. Альбус перевёл взгляд на друзей. Эйвелин нежно прикоснулась его ладони. — Альбус, я пойду с вами, — в её глазах вспыхнула тихая, но несокрушимая решимость. — Значит, пора исправить ошибку, —его слова резали воздух с юношеской дерзостью. — Мы используем Маховик времени и вернём Седрика. Скорпиус нахмурился, теребя рукав мантии, словно не знал, куда деть руки. Мысль о прыжке в неизвестность жгла сознание — все внутри клокотало, сжималось, как бы пытаясь спрятаться глубже. Он видел, как Альбус уже приготовился — в глазах того светилась непрошибаемое упорство. Любые доводы казались бессильными. «С ума сошёл… — мелькнуло у Скорпиуса. — Прыгнуть с поезда? Да это же самоубийство! А если мы разобьёмся? А если это конец?» Но вместе с этим в груди отзывался другой голос — тихий, но настойчивый: «А если Альбус прав? Если это шанс? Единственный шанс изменить хоть что-то…» Воспоминания нахлынули сразу: насмешки в коридорах, слова «сын Волан-де-Морта», бесконечные взгляды, полные подозрений и ненависти. В этом мире он всегда был лишним, случайным, не тем. И только рядом с Эйвелин и Альбусом он переставал быть чьим-то сыном. Только возле друзей он был просто Скорпиус. Он закрыл глаза на миг. Мысли метались, как птицы в клетке. Он знал: стоит остаться — и будет ненавидеть себя за трусость. Но стоит прыгнуть — и неизвестность может изменить всё. — Мерлинова борода, — прошептал он сквозь зубы. — Разве я могу позволить, чтобы мои единственные друзья пошли без меня? Альбус уже ухмыльнулся, отрезая все пути назад, и одним движением перемахнул через подоконник. Секунда — и Скорпиус, с замирающим сердцем, оттолкнулся от пола. Эйвелин осталась одна. Купе опустело. Тишина ударила в уши громче любого шума. Поезд продолжал нестись, но его гул ушёл куда-то за пределы слуха. Дыхание сбивалось, ладони вспотели. Она смотрела на распахнутое окно, где ветер метался, как загнанный зверь. Занавеска билась о раму, скручивалась в узел, расправлялась и снова шла в атаку. Ветер вытягивал наружу остатки тепла и уюта. На секунду захотелось остаться — просто опуститься на бархатное сиденье, закрыть глаза, уткнуться в книгу и сделать вид, что всё это лишь странный сон. Но. Перед глазами стоял Альбус. Его рука. Прикосновение, от которого внутри всё сбивалось. И это «привет» — тихое, неловкое. Мир дёрнулся, перевернулся, и холод вцепился в кожу. Пол исчез.