Восемь шансов

Когда Джули замолчала, тишина в гостиной стала почти осязаемой — тягучей, как утренний мёд, и прозрачной, как первая вода в океане после шторма. Она повисла в воздухе, заполняя все углы, и никто не решался её нарушить.           Джули сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край свитера, и смотрела куда-то в сторону кухни, будто пыталась спрятаться взглядом в тени старого буфета. Щёки её горели — тем особенным, почти болезненным румянцем, который выдаёт человека, только что вывернувшего душу наизнанку перед почти незнакомыми людьми. Она уже жалела, что начала. Жалела, что не нашла способа отшутиться, когда Джейк спросил. Жалела, что вообще открыла рот.           Но было поздно. Слова уже прозвучали, и теперь их не вернуть.           Алекс, сидевший слева, почувствовал, как дрожит её плечо под тонкой тканью свитера. Он не стал ничего говорить — просто положил ладонь ей на плечо. Тяжёлую, тёплую, чуть шершавую. Ладонь, которая говорила больше любых слов: «Я здесь. Я рядом. Ты не одна».           Джейк, обычно не способный усидеть на месте больше минуты, вдруг замер. Он смотрел на Джули с каким-то новым выражением — в его голубых глаза, обычно полных озорных искорок, сейчас плескалось что-то глубокое и тёплое. Он подался вперёд, опершись локтями о стол, и сказал тихо, но твёрдо:           — Ты невероятная. Правда. Столько выдержать — и не сломаться. Это... это круто, Джули. Очень круто.           Голос его звучал без обычной дурашливости, без привычных ноток вечного подкола.           Сара, сидевшая во главе стола, молча подлила Джули ещё чаю — горячего, почти обжигающего, с веточкой мяты, плавающей в кружке. Жест был простым, будничным, но в нём читалось столько заботы, что у Джули защипало в носу.           А потом тишина лопнула, как мыльный пузырь.           — Слушайте, а кто съел мой йогурт? — спросил Джейк, обводя подозрительным взглядом стол. — С кусочками персика. Я его специально вчера оставил на сегодня, а он исчез. Магия?           Том, сидевший рядом, поперхнулся чаем.           — Я думал, это общий, — пробормотал он, утираясь рукавом.           — Общий? С каких это пор йогурты стали общими? У нас даже молоко подписано!           — Ну прости, я не знал, что у тебя с персиком личные отношения.           — Они глубокие и доверительные, между прочим!           Все засмеялись. Джули тоже улыбнулась — сначала робко, неуверенно, а потом вдруг рассмеялась по-настоящему, запрокинув голову, и в этом смехе было столько облегчения, что у Алекса защемило сердце.           Всё было хорошо. Всё было правильно.           Сара посмотрела на часы и вздохнула.           — Ладно, народ, мне пора в центр. Пьер, подбросить тебя до пекарни?           — Ага, сейчас, — Пьер допил остатки чая, поднялся и накинул лёгкую ветровку, висевшую на спинке стула. — Том, ты с нами?           — Нет, я на своей, — Том тоже встал, потянувшись так, что хрустнули суставы. — Мне ещё в офис заехать, бумаги забрать.           Он чмокнул Джейка в макушку (тот возмущённо взмахнул рукой, но промахнулся) и направился к выходу.           — Всем удачного дня! — крикнула Сара уже из прихожей. — Джули, осваивайся! Если что — звони!           Дверь хлопнула раз, потом другой, и в доме стало тихо.           Джули всё ещё сидела, сжимая в ладонях остывающую кружку, и, казалось, не знала, куда себя деть. Рассказ закончился, поддержка была получена, но внутри всё равно оставался какой-то сосущий холодок — то ли облегчение, то ли стыд, то ли и то и другое вместе.           — Я, наверное, пойду прогуляюсь, — сказала она вдруг, ставя кружку на стол. — Подышу воздухом. Поснимаю немного.           Она провела пальцами по фотоаппарату, всё ещё лежащему на коленях.           — Можно мне с тобой? — спросила Грета.           Джули подняла глаза. Грета смотрела на неё с лёгкой, почти застенчивой улыбкой — такой редкой на её обычно серьёзном лице. В серо-голубых глазах читалось что-то детское, почти наивное.                     — Я довольно редко гуляю по городу, — пояснила Грета. — А ты явно ещё плохо тут освоена и можешь потеряться.           Джули улыбнулась — тепло, искренне, впервые за этот день по-настоящему.           — Буду рада компании.           — А я? — Джейк подскочил на месте, едва не опрокинув чашку. — Я тоже хочу! Я вам такие места покажу! Джули, Грета, ну возьмите меня с собой! Я буду полезным! Я буду носить фотоаппарат! Я буду рассказывать истории!           — Хорошо-хорошо, — рассмеялась Джули. — Пошли.           Джейк издал победный клич и рванул к лестнице.           — Я только переоденусь! Пять минут!           — Три! — крикнул Алекс ему вслед.           — Две!           Сверху послышался топот, звук открываемого шкафа и приглушённое «А где моя любимая футболка?».           Грета и Джули переглянулись и рассмеялись.           — Он всегда такой? — спросила Джули.           — Всегда, — подтвердила Грета. — К этому быстро привыкаешь. Правда, иногда хочется прибить, но в целом — терпимо.           Алекс слушал их и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и спокойное. Джули улыбалась. Грета улыбалась. Джейк носился наверху, создавая привычный уютный хаос. Всё было на своих местах.           — А ты с нами? — спросила Джули, поворачиваясь к нему.           Алекс покачал головой. На нём была простая белая футболка — та, что он надел утром, собираясь на работу. Лёгкая, почти невесомая, она не грела, но для сиднейского утра этого было достаточно.           — Не могу, я тоже на работу сейчас           — Понятно, — кивнула Джули. — Ты же только вчера приехал, а уже на смену.           — Работа не ждёт, — усмехнулся Алекс. — Да и я сам соскучился.           Он поднялся, собираясь уходить, но на секунду задержался, глядя на Джули. В её глазах всё ещё плескалась та самая уязвимость, которая появляется после исповеди, но вместе с ней уже пробивались робкие ростки надежды и спокойствия.           — Ты как? — спросил он тихо, почти шёпотом.           Джули встретила его взгляд и чуть заметно кивнула.           — Хорошо. Правда. Иди, работай.           Алекс улыбнулся и направился к лестнице.           Наверху, в комнате Пьера, было тихо и пусто. Алекс окинул взглядом пространство, которое всего за день успело стать почти родным. Он быстро проверил рюкзак — телефон, ключи, проездной. Всё на месте. Кофту он решил не брать — утро было тёплым, а в белой футболке чувствовалась та особенная лёгкость, которая бывает только в первые дни весны.           Когда он спустился вниз, Грета, Джули и уже переодетый Джейк стояли в прихожей. На Джейке была оранжевая футболка с принтом в виде смешного тако, который подмигивал всем вокруг. Он выглядел так, будто собрался на карнавал, а не на прогулку.           — Удачи на работе! — Джейк хлопнул его по плечу.           — Договорились.           — Пока, Алекс, — сказала Джули.           — Пока, — улыбнулся он. — Держись там. И снимай побольше.           — Обязательно.           Алекс вышел на улицу и глубоко вдохнул, как и всегда вокруг пахло эвкалиптом. Солнце уже поднялось высоко, но ещё не пекло, только ласково грело кожу. В одной футболке было прохладно, но это была та приятная прохлада, от которой хочется улыбаться.           Он зашагал к автобусной остановке по знакомой тропинке, усыпанной мелким гравием. Рюкзак привычно оттягивал плечо. Всё было как в старые добрые времена.           Автобус подошёл почти сразу — будто ждал его. Алекс зашёл, приложил карту к валидатору и устроился у окна.           Город поплыл навстречу. Утренний Сидней был прекрасен в своей обыденности — ещё не раскалённый, ещё не суетливый, с чистыми улицами и свежим воздухом, который вливался в открытые форточки вместе с шумом проезжающих машин. Алекс смотрел на знакомые дома, на пальмы вдоль дорог, на людей, спешащих по делам, и чувствовал, как внутри разливается то самое спокойствие, которое приходит только тогда, когда ты точно знаешь — ты там, где должен быть.           Автобус свернул на Глиб-роуд, увозя его в сторону книжного магазина, к привычной работе, к старому другу Питу, к ещё одному обычному дню в этой новой, такой правильной жизни.

***

          Колокольчик над дверью звякнул, приветствуя Алекса, и этот звук был таким родным, таким знакомым, что у него на мгновение перехватило дыхание. Тысячи раз он слышал его за те месяцы, что проработал здесь, — и каждый раз этот звон означал что-то хорошее. Нового покупателя, возвращение Пита с обеда, случайного прохожего, заглянувшего погреться от солнца.           — Алекс!           Голос Пита донёсся из подсобки, и через секунду старик уже стоял на пороге, вытирая руки о клетчатую рубашку. Очки его, как всегда, сползли на нос, седые усы чуть вздрагивали, а глаза — живые, тёплые, совсем не стариковские — смотрели на Алекса с такой радостью, будто тот вернулся не через месяц, а через десять лет.           — Ну иди сюда, — сказал Пит и шагнул вперёд, раскрывая объятия.           Алекс позволил себя обнять. Крепко, по-отечески, так что на секунду стало трудно дышать, но это было приятное удушье — тёплое, родное, почти забытое. Пахло от Пита табаком, старыми книгами и ещё чем-то очень домашним, от чего на глаза наворачивались слёзы. Алекс моргнул, прогоняя их, и обнял старика в ответ.           — Я тоже рад вас видеть, — пробормотал он куда-то в плечо.           — Мальчик мой, — Пит отстранился, оглядывая его с ног до головы цепким, но добрым взглядом. — Худой какой. Совсем тебя там не кормили?           — Кормили, — улыбнулся Алекс. — Просто много всего случилось.           — Расскажешь?           — Обязательно.           Пит кивнул и махнул рукой в сторону подсобки.           — Идём, чайник поставим. Посетителей пока нет, успеем.           Они прошли через магазин — мимо стеллажей с детективами, мимо полок с фантастикой, витрины с новинками, где Алекс ещё вчера мысленно раскладывал книги. Всё было на своих местах. Те же корешки, запахи, та же тишина, нарушаемая только тиканьем старых напольных часов в углу.           В подсобке пахло кофе и бумагой. Пит заварил свой фирменный чай — с мятой и лимоном, который Алекс так любил, — и они устроились за маленьким столиком, заваленным старыми каталогами и счетами.           — Ну, рассказывай, — сказал Пит, прихлёбывая из огромной кружки. — Как съездил? Сестра как?           Алекс отхлебнул чай — горячий, терпкий, обжигающий губы. И начал рассказывать.           О Кате, которая из избалованной девчонки вдруг превратилась в почти взрослого человека. О больнице, о пиелонефрите, о том, как страшно было получить то сообщение ночью. О матери, о её вечных упрёках, о том, как она провожала его в аэропорту — впервые за долгое время не с каменным лицом, от чего у Алекса до сих пор щемило сердце.           Пит слушал молча, изредка кивая. Он не перебивал, не задавал лишних вопросов, не лез с советами.           — Тяжело, — сказал он наконец, когда Алекс замолчал. — Но ты молодец и скатался и помог семьи. А теперь можешь остаться и жить спокойно здесь.           — Здесь, — повторил Алекс, и это слово прозвучало как обещание.           — А у меня тут без тебя... — Пит махнул рукой, изображая вселенскую катастрофу. — Кошмар. Просто кошмар. Представляешь, на прошлой неделе заходит дама, вся такая важная, в шляпе, и спрашивает: «А где у вас милый парень? Он мне так хорошо помог в прошлый раз с книгами по садоводству» Я веду её к нужной полке, показываю. А она: «Нет, это не то. Мне нужно про то, как выращивать розы на Марсе».           Алекс поперхнулся чаем.           — На Марсе?           — На Марсе! — Пит всплеснул руками. — Я говорю: «Мадам, до Марса ещё никто не долетел с розами». А она: «Но ведь наука не стоит на месте!» И ушла, хлопнув дверью. До сих пор не знаю, то ли она шутила, то ли правда собирается колонизировать красную планету с садовым инвентарём.           — А ещё был мужик, который искал книгу про рыбалку, но только на древнегреческом. Я говорю: «У нас только на английском и испанском». А он: «Но ведь Аристотель писал о рыбалке! Вы что, не держите Аристотеля?» Пришлось объяснять, что Аристотель, во-первых, не писал про рыбалку, а во-вторых, мы всё-таки книжный магазин, а не музей древностей.           Алекс слушал и смеялся, и с каждым его смехом с плеч падал ещё один камень, ещё одна тяжесть, которую он тащил из России. Здесь, в этой маленькой подсобке, среди старых каталогов и запаха кофе, всё было просто. Всё было правильно.           — А вчера, — продолжал Пит, входя в раж, — заходит парень, весь в татуировках, с серьгой в носу, и просит книгу по вязанию крючком. Я, конечно, без вопросов, веду его к рукоделию. А он смотрит на меня так серьёзно и говорит: «Это для моей бабушки. Она научила меня вязать, когда мне было пять. Сейчас она болеет, и я хочу связать ей плед». Представляешь? Я чуть не расплакался прямо там. Нашёл ему самую лучшую книгу, с картинками. Он ушёл счастливый. А я потом весь день думал: вот она, наша работа. Не просто книги продавать, а людям помогать.           Алекс кивнул. Он понимал это чувство. Работа в книжном давно перестала быть для него просто способом заработать. Это было что-то большее — возможность быть нужным, возможность прикасаться к чужим историям, возможность чувствовать себя частью чего-то настоящего.           Они допили чай, и Пит отправился открывать магазин, а Алекс взялся за уборку. Протирать полки, раскладывать книги, которые кто-то оставил не на местах, — в этом был свой ритм, своя медитация. Руки двигались сами, а мысли текли медленно и спокойно.           Первый покупатель зашёл через полчаса — пожилая женщина, которая долго выбирала детектив, а потом ещё дольше рассказывала про своего кота, который любит слушать, когда она читает вслух. Алекс улыбался, кивал, помогал с выбором. Потом был мужчина с ребёнком, искавший книжку с картинками про динозавров, девушка-студентка, которой нужен был сборник стихов для курсовой.           День тянулся медленно, но приятно. Солнце за окном поднималось всё выше, заливая магазин золотистым светом. Пылинки танцевали в солнечных лучах, оседая на корешках книг. Где-то за стеной тикали часы. Иногда заходил Пит, проверял, как дела, и снова исчезал в подсобке.           К середине дня Алекс поймал себя на мысли, что чувствует себя почти счастливым. Не тем бурным, взрывным счастьем, которое бывает от неожиданной радости, а тихим, глубоким, разлитым по всему телу. Счастьем от того, что он здесь. Что он вернулся. Что жизнь продолжается.           Он думал о Джули, о её рассказе, о том, как она улыбнулась перед его уходом. О Джейке и Грете, которые сейчас гуляют по городу, наверняка уже успев найти кучу приключений.           Ближе к вечеру посетителей почти не осталось. Алекс сидел за прилавком, листал какую-то книгу и краем глаза поглядывал на телефон. Время тянулось медленно — последние часы всегда самые долгие.           Он взял телефон, проверил уведомления.           От Джейка пришло целых пять сообщений. Алекс открыл чат и улыбнулся.           Фотографии были одна лучше другой. Первая — Джули и Грета на фоне огромного граффити с кенгуру в солнечных очках. Джули смеялась, прижимая к груди фотоаппарат, Грета стояла рядом с лёгкой, почти неуловимой улыбкой. Вторая — селфи всех троих, Джейк в центре, строящий невообразимую рожицу, Джули и Грета по бокам — Джули смеётся, Грета закатывает глаза, но видно, что ей весело. Третья — Джули, снимающая что-то вдалеке, а Джейк подкрадывается к ней сзади. Четвёртая — Грета, листающая книгу на скамейке в парке, и Джули, поймавшая этот идеальный момент. Пятая — общее фото на фоне заката, все трое, счастливые и уставшие.           Под фото были подписи: «Мы покорили Сидней!», «Джули — гений объектива», «Грета улыбнулась целых три раза за час, это рекорд!», «Срочно нужна пицца».           Алекс засмеялся, представив эту троицу, шатающуюся по городу. Джейк, наверное, не замолкал ни на минуту, показывая то одно, то другое. Грета, спокойная и наблюдательная, впитывала всё как губка. А Джули — Джули, кажется, впервые за долгое время просто радовалась жизни.           Он поставил лайк и открыл следующий чат.           Мэтт.           «Привет! Как работа? Сегодня увидимся?» — было написано в сообщении, отправленном час назад.           Алекс посмотрел на часы. До конца смены оставалось около полутора часов.           «Привет, — напечатал он. — Работа норм. Освобожусь примерно через полтора часа. Если хочешь, можем встретиться».           Ответ пришёл почти мгновенно.           «Конечно хочу! Я подойду к магазину, хорошо? Буду ждать».           Алекс улыбнулся, чувствуя, как щёки теплеют. Он убрал телефон в карман и посмотрел на часы. Время, которое до этого тянулось бесконечно, вдруг понеслось вскачь.           Он прошёлся по магазину, проверил, всё ли в порядке. Протёр прилавок ещё раз, хотя тот и так сиял. Поправил книги на витрине. Потом снова сел и уставился в окно.           За стеклом проходили люди, спешили по своим делам, но Алекс никого не замечал. Он ждал. И сам не мог объяснить, почему это ожидание было таким сладким и таким тревожным одновременно.           Минут через двадцать он увидел его.           Мэтт появился из-за угла — светловолосый, с той самой лёгкой походкой, которую Алекс узнал бы из тысячи. Он остановился напротив витрины и, кажется, начал рассматривать книги, делая вид, что очень заинтересован. Но Алекс видел, как он то и дело косится на дверь, выискивая кого-то взглядом.           — О, — раздалось за спиной. — К тебе твой голубок пришёл.           Алекс вздрогнул и обернулся. Пит стоял в дверях подсобки, с чашкой кофе в руках, и смотрел на Мэтта через окно с хитрой улыбкой.           — Что? — переспросил Алекс, чувствуя, как уши начинают гореть.           — Говорю, голубок твой явился, — Пит кивнул на окно. — Вон, книжки разглядывает, будто купить что-то хочет.           — Пит! — Алекс почувствовал, как краска заливает щёки. — Мы просто друзья.           — Ну да, конечно, — Пит усмехнулся в усы. — Просто друзья. Я в твоём возрасте тоже так говорил. Иди уже, не томи парня.           — А если покупатели придут?           — Не придут, — старик махнул рукой. — В это время уже никого. Да и я сегодня собирался пораньше закрыть. Так что можешь идти прямо сейчас.           Алекс посмотрел на него с сомнением.           — Точно?           — Точно-точно, — Пит подошёл и легонько подтолкнул его к выходу. — Иди. А то у твоего«друга» уже книги на витрине заканчиваться начинают.           Алекс хотел возразить, но понял, что это бесполезно. Он схватил рюкзак и направился к двери.           — Спасибо, Пит! — крикнул он уже на пороге.           — Давай-давай, — старик махнул рукой.           Колокольчик звякнул, дверь закрылась.           Пит остался стоять у окна. Он видел, как к Алексу светловолосой парень и крепко-крепко обнял.           Пит улыбнулся, допил остывший кофе и, тихонько напевая, направился обратно в подсобку — закрывать магазин.

***

          Алекс толкнул дверь, и колокольчик над головой привычно звякнул, провожая его в вечерний город. Он сделал шаг, другой, ещё не успел закрыть за собой дверь, как вдруг его подхватили сильные руки, оторвали от земли и закружили в каком-то безумном, счастливом вихре.           — Мэтт! — выдохнул Алекс, вцепившись в чужие плечи, чувствуя, как мир плывёт перед глазами, смешивая огни витрин, тёмное небо и светлую улыбку, которая оказалась совсем рядом.           Мэтт кружил его, смеясь во весь голос, и в этом смехе было столько радости, столько облегчения, столько самого Мэтта, что у Алекса перехватило дыхание. Сильные руки держали крепко, но бережно, будто он был чем-то бесконечно ценным. Алекс чувствовал тепло его тела даже сквозь тонкую ткань своей футболки, чувствовал, как бьётся его сердце где-то рядом, чувствовал, как ветровка Мэтта — тёмно-синяя, с блестящими полосками на рукавах — хлопает на ветру, касаясь его плеча. И в груди разливалось что-то тёплое, почти болезненное — так сильно, так остро он осознавал, что скучал. Скучал по этому голосу, по этому смеху, по этим рукам, по нему.           — Пусти, — прошептал Алекс, но сам вцепился крепче, боясь, что если его отпустят, этот миг исчезнет.           — Не могу! — голос Мэтта был чуть хриплым, счастливым до безумия. — Я так скучал! Месяц! Целый месяц!           — Двадцать семь дней, — вырвалось у Алекса прежде, чем он успел подумать.           Мэтт замер, всё ещё держа его на весу, и уставился на него сияющими серо-голубыми глазами. Светлые волосы растрепались, падали на лоб, и в них запутались искорки вечерних огней. Ветровка сползла с одного плеча, открывая вид на ключицу и край татуировки-волны на предплечье.           — Ты считал? — выдохнул он, и в голосе его было столько удивления и нежности, что у Алекса защипало в носу.           — Нет! — Алекс почувствовал, как щёки заливает краска. — Просто... посчитать не сложно.           Мэтт смотрел на него ещё секунду, а потом вдруг прижал к себе так крепко, что затрещали рёбра, и зарылся лицом куда-то в плечо. От него пахло ветром, солью и неуловимо приятным, скорее всего парфюмом. А ещё свободой и жизнью.           Алекс закрыл глаза, позволив себе просто быть в этом моменте — в этих объятиях, в этом тепле.           — Ладно, — выдохнул он наконец, когда понял, что если это продлится ещё немного, он просто растворится. — Отпусти, задушишь.           Мэтт неохотно разжал руки, осторожно поставил Алекса на землю, но ладонь с его плеча не убрал. Смотрел так, будто пытался рассмотреть каждую черту, каждую родинку, каждый изгиб губ, которые не видел так давно.           — Ты похудел, — сказал он вдруг.           — Ты тоже так считаешь? — усмехнулся Алекс, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Пит то же самое сказал.           — Пит — это твой книжный старичок?           — Ага.           — Умный человек, — заключил Мэтт и, только теперь Алекс смог рассмотреть его как следует.           На Мэтте была лёгкая серая футболка, облегающая широкие плечи и рельефную грудь, и поверх неё ветровка. Светлые джинсы шорты, кеды, которые явно видели не один десяток километров. Весь он был такой... живой. Настоящий.           — Пошли, — Мэтт схватил его за руку и потащил куда-то в сторону от магазина. — Я столько всего хочу тебе рассказать! Ты даже не представляешь, что тут без тебя творилось!           И они пошли.           Город встретил их вечерним светом — мягким, золотистым, каким бывает только ранняя сиднейская весна, когда солнце ещё не жжёт, а ласково гладит по голове, обещая скорое лето. Тени от домов вытягивались, становились длинными и причудливыми, и в них хотелось нырять, прятаться, выскакивать — играть, как в детстве.           Мэтт вёл его куда-то, но казалось, что и сам не знает, куда именно. Они просто шли — сворачивали в переулки, пересекали улицы, останавливались у витрин, снова шли. У прогулки не было никакого маршрута, они просто шли вперёд и говорили обо всём на свете.           Рука Мэтта то и дело касалась его, задевая пальцы, когда они шли рядом. И каждое это касание отзывалось где-то внутри тихой, тёплой вспышкой.           — Представляешь, — Мэтт размахивал свободной рукой, жестикулируя так активно, что чуть не сбил прохожего, — на прошлой неделе в кафе заходит туристка. Немка, кажется. Заказывает кофе и говорит: «Только, пожалуйста, без кофеина». Я говорю: «Так это будет просто вода с молоком». А она: «Нет, я хочу кофе, но чтобы без кофеина». Я ей объясняю про декаф, а она смотрит на меня как на сумасшедшего. В итоге полчаса обсуждали, что такое кофе вообще. Она ушла с чаем.           Алекс слушал и улыбался. В голосе Мэтта было столько энергии, столько жизни, что хотелось слушать бесконечно. С ним было легко.           — А вчера, — продолжал Мэтт, — приходит мужик, заказывает самый большой латте и говорит: «Сделайте мне красивый». Я говорю: «Красивый в каком плане? С сердечком?» А он: «Нет, чтобы было видно, что я особенный». Пришлось рисовать ему дракона на пенке. Дракона, представляешь? Я полчаса учился по видео на телефоне.           — И получилось?           — Не очень, — признался Мэтт. — Он сказал, что это похоже на утку. Но чаевые оставил.           Алекс рассмеялся. Смех вышел лёгким, почти невесомым.           Они шли вдоль улиц, пока ветер развивал их волосы, принося со стороны океана запах, такой привычный и комфортный. Где-то кричали чайки, где-то играла музыка — кафешки потихоньку начинали вечернюю жизнь, зажигали огни, выставляли столики. Люди сидели за столиками, смеялись, пили вино, и вся эта картина дышала таким уютом, таким спокойствием, что Алекс чувствовал, как напряжение последних недель потихоньку отпускает.           — А как твой сёрфинг? — спросил он, когда Мэтт на секунду замолчал, переводя дыхание.           — О, сёрфинг — это отдельная песня! — глаза Мэтта загорелись. — Ты не представляешь, какая волна была на прошлой неделе! Я поймал такую, что аж до самого берега летел! Думал, сейчас рекорд поставлю. А потом какой-то тип подплывает и говорит: «Это моя волна была». Я говорю: «Какая твоя, волна общая». А он: «Я первый заметил». Ну и понеслось. Чуть не подрались, честное слово. Но потом он увидел мою татуировку, сказал, что у него такая же, и мы пошли пить пиво.           — У вас культура какая-то странная, — заметил Алекс. — Сначала чуть не подраться, потом пиво вместе пить.           — Это нормально, — отмахнулся Мэтт. — Так и завязывается дружба.           — Ладно, у нас чаще всего также, если не хуже, — Признаётся Алекс, и оба заражаются смехом.           Они свернули в переулок, где на стенах пестрели граффити, и Мэтт на секунду задержался, ткнув пальцем в какой-то особенно яркий рисунок, но тут же потащил Алекса дальше — туда, где в просветах между домами уже угадывалась тёмная гладь воды.           — А ещё я пытался научиться готовить, — продолжал Мэтт, перескакивая на новую тему. — Решил, что хватит питаться одним фастфудом. Купил книгу рецептов, продуктов набрал... И чуть кухню не спалил.           — Серьёзно?           — Ну, не совсем спалил, но дыму было — будь здоров. Я масло разогрел, а оно как брызнет! И на плиту, и на стены, и на меня. Хорошо, что сосед сверху прибежал, помог потушить. Теперь у нас с ним дружба на почве кулинарных катастроф.           Алекс представил эту картину и снова рассмеялся.           — А что ты пытался приготовить?           — яичницу с беконом… — признался Мэтт с таким виноватым видом, что Алекс засмеялся ещё громче.           — Яичницу? Это же самое простое!           — Ну да, я тоже так думал, — вздохнул Мэтт. — Оказалось, не всё так просто.           Они прошли через небольшой парк, где на скамейках сидели влюблённые парочки, и вышли к площади с фонтаном. Вода переливалась в свете фонарей, создавая причудливые узоры. Где-то играла тихая музыка — саксофон, такой грустный и красивый, что хотелось остановиться и слушать вечность.           — Посидим? — предложил Мэтт.           Они сели на край фонтана. Мэтт болтал ногами, чуть касаясь воды, и смотрел куда-то вдаль, где небо уже почти слилось с морем. Брызги оседали на его кедах, на подоле джинсов, но он не замечал — или не придавал значения.           — Знаешь, — сказал он тихо, и голос его вдруг стал серьёзным, без обычной дурашливости, — я когда без тебя тут ходил, всё время думал: вот бы Алекс это увидел. Вот бы Алекс здесь был. И вот ты здесь.           Алекс повернулся к нему. В полумраке черты лица Мэтта казались мягче, глаза блестели как-то особенно, отражая огни фонарей. Ветровка на нём совсем сбилась, сползла с плеча, открывая ключицу.           — Я тоже рад, что мы оба здесь, — сказал он тихо, и эти слова вышли такими простыми и такими правильными.           Мэтт улыбнулся — широко, по-детски, но в этой улыбке было столько тепла, что у Алекса перехватило дыхание.           Они сидели молча, слушая саксофон и плеск воды. Где-то вдалеке смеялись люди, проезжали машины, но здесь, у фонтана, был свой, отдельный мир. Мир, в котором существовали только они двое и эта тишина, такая уютная, такая правильная.           Вода в фонтане переливалась всеми оттенками синего и золотого. Мелкие брызги долетали до лица, освежая, и Алекс чувствовал, как на душе становится тихо и спокойно. Рядом, совсем близко, сидел Мэтт — тёплый, живой, настоящий. И больше ничего не было нужно.           — Расскажи ещё что-нибудь, — попросил Алекс.           Мэтт посмотрел на него, чуть склонив голову, и улыбнулся.           — А хочешь, расскажу, как я пытался завести рыбок? Купил аквариум, воды налил, рыбок запустил... А они через неделю все умерли. Оказалось, я их перекормил.           Алекс засмеялся.           — Рыбки? Ты?           — А что такого? — Мэтт притворно надулся. — Я вообще люблю животных. Просто они меня не очень любят, видимо.           Он откинулся назад, опираясь на руки, и подставил лицо вечернему ветру. Ветровка совсем распахнулась, открывая футболку, и Алекс видел, как ветер треплет ткань, как играет свет на ключицах.           Саксофон заиграл новую мелодию — медленную, тягучую, пронизанную лёгкой грустью, от которой почему-то становилось тепло.           — Посидим ещё или пойдём? — спросил Мэтт.           — Давай посидим, — кивнул Алекс.           Они сидели у фонтана, слушая музыку и плеск воды, и время для них остановилось. Не было ни вчера, ни завтра — только здесь и сейчас, только этот вечер, только они вдвоём.

***

          Город остался где-то позади — его огни, его шум, его суета. Мэтт вёл Алекса по тропинке, которую тот уже начал узнавать: знакомый спуск к набережной, деревянные ступеньки, ведущие вниз, и вдруг — распахнувшийся перед ними океан.           Бонди встречал их тишиной.           Не той звенящей, пугающей тишиной, от которой хочется спрятаться, а той особенной, глубокой, которая бывает только у воды поздно вечером, когда последние туристы разошлись по отелям, а местные ещё не вышли на ночные прогулки. Океан дышал ровно, мощно, бесконечно — волны накатывали на берег с ритмичным, успокаивающим ш-ш-ш, и этот звук заполнял собой всё пространство, проникал под кожу, убаюкивал.           Небо над головой уже потеряло дневную синеву, но ещё не стало совсем чёрным — оно переливалось всеми оттенками тёмного индиго, переходящего в фиолетовый у самого горизонта, где небо целовалось с водой в последнем прощальном поцелуе уходящего дня. Звёзды только начинали проявляться — сначала робко, по одной, а потом вдруг целыми россыпями, будто кто-то невидимый рассыпал над океаном светящийся песок.           Они спустились по ступенькам, скинули обувь прямо на песке. Песок под ногами был ещё тёплым — за день он накопил столько солнца, что теперь щедро отдавал его обратно, приятно грея ступни. Мелкие песчинки набивались между пальцев, и Алекс невольно улыбнулся этому простому, такому человеческому ощущению.           Они прошли почти к самой воде, туда, где песок был влажным и плотным, и сели, глядя на океан. Волны накатывали одна за другой, и белая пена вспыхивала в темноте, на секунду освещая берег, а потом исчезала, утягиваемая обратно в чёрную бездну.           Мэтт сидел совсем рядом — Алекс чувствовал тепло его тела даже на расстоянии. Ветровка на нём была расстёгнута, и ветер с океана трепал светлые волосы, заставляя их танцевать какой-то свой, особенный танец.           — Красиво, — выдохнул Алекс, и это слово вышло таким маленьким для всего того, что он чувствовал.           — Ага, — отозвался Мэтт. — Я всегда сюда прихожу, когда хочу... не знаю. Подумать. Или просто побыть один.           Алекс вспомнил про Сару. Достал телефон, быстро набрал пару слов — предупредить, что вернётся поздно. Ответ пришёл почти сразу, но он даже не стал вчитываться, просто убрал телефон в карман и снова повернулся к океану. Этот вечер принадлежал только им двоим, и он не хотел, чтобы хоть что-то его отвлекало.           — Музыку? — спросил Мэтт, доставая свой телефон.           — Давай.           Мэтт нажал несколько кнопок, и через секунду тишину ночного пляжа разорвала мягкая, чуть меланхоличная мелодия. Алекс узнал её сразу — Conan Gray, «People Watching». Песня лилась из динамиков телефона, такая чистая, такая прозрачная, что казалось, сам океан подпевает ей в такт.           «I'm only lookin' just to live through you vicariously,            I've never really been in love, not seriously...»           Голос певца звучал тихо, почти интимно, и слова вплетались в шум волн, становились его частью. Алекс слушал и чувствовал, как мурашки бегут по коже. Он знал эту песню — она была в его плейлисте, он слушал её в наушниках, когда гулял по городу в первые недели после переезда. Но сейчас, здесь, рядом с Мэттом, под этим бескрайним небом, она звучала совершенно иначе.           «I wanna feel all that love and emotion,            Be that attached to the person I'm holdin'...»           Алекс повернул голову и посмотрел на Мэтта. Тот сидел, чуть откинувшись назад, опираясь на руки, и смотрел на океан. Светлые волосы развевались на ветру, ветровка совсем распахнулась, открывая футболку, и в полумраке черты его лица казались такими мягкими, такими... близкими.           Алекс поймал себя на мысли, что смотрит на Мэтта дольше, чем следовало бы. Что рассматривает линию его челюсти, то, как он чуть прикусывает губу, задумавшись, как ветер играет с прядями волос, падающими на лоб. И внутри разливается что-то тёплое и одновременно пугающее — то, чему он пока не решается дать имя, но что уже пустило корни где-то глубоко.           Он быстро отвернулся, уставился на океан.           — Хорошая песня, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.           — Ага, — Мэтт улыбнулся. — Я её часто слушаю.           Песня продолжала играть, и они сидели молча, слушая. Волны накатывали на берег, словно в такт мелодии. Где-то далеко, почти у горизонта, мерцали огни корабля — маленькие, дрожащие, похожие на упавшие звёзды.           — А как вообще съездил? — спросил Мэтт, когда песня закончилась и на пару секунд повисла тишина. — Всё в порядке?           Алекс замялся. Не хотелось портить этот вечер подробностями о матери, о вечных ссорах, о чувстве вины. Он пожал плечами.           — Да нормально. Сестре лучше, это главное. А остальное... бытовуха.           Мэтт кивнул, не настаивая.           — А родители? — спросил он осторожно. — Нормально всё?           Алекс снова пожал плечами. Слишком много вопросов, слишком близко к тому, о чём не хотелось говорить.           — Мать как обычно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Работает, переживает. Всё по-старому.           Он врал, и сам это знал. Но этот вечер был слишком хорош, чтобы портить его правдой о бесконечных упрёках, о кредитах, о том, как тяжело было возвращаться в пустоту.           Мэтт, кажется, почувствовал, что тема сложная, но не отступил. После короткой паузы спросил тише:           — А отец?           Алекс дёрнулся. Внутри всё сжалось в тугой комок. Пальцы непроизвольно вцепились в песок.           — Отец ушёл, — сказал он коротко. — Давно. Когда мне было четырнадцать.           Он не стал уточнять, не стал рассказывать подробности. Мэтт молчал. Алекс почувствовал эту неловкость, эту тишину, которая становилась всё тяжелее. Мэтт не знал, что сказать в подобной ситуации. А Алекс, сам не зная зачем, вдруг усмехнулся:           — Может, из-за меня и ушёл. Наверное, я был таким плохим сыном, что он просто не выдержал.           Шутка вышла кривой, нелепой. Она повисла в воздухе, и Алекс сразу пожалел, что сказал это.           Мэтт не засмеялся. Он просто сидел рядом, и тишина стала совсем другой — тягучей, почти осязаемой.           Волны шумели. Вода накатывала на берег и отступала, снова и снова, бесконечно, как сама жизнь. Где-то далеко закричала ночная птица — коротко, резко, и снова тишина.           Алекс смотрел на океан и не видел его. Перед глазами стояло что-то другое — тёмное, липкое, от чего хотелось убежать. Он чувствовал, как внутри всё болит. Не физически — по-другому. Той особенной болью, которая не проходит, как бы ты ни старался её заглушить.           И вдруг он почувствовал — тёплая, тяжёлая ладонь легла ему на плечо. Мэтт ничего не сказал. Просто положил руку и чуть сжал пальцы.           Жест поддержки. Без слов. Просто «я здесь, я рядом».           Алекс закрыл глаза на секунду. Этого было достаточно.

***

          Тишина тянулась бесконечно, но в ней уже не было неловкости. Волны размеренно накатывали на берег, и этот ритмичный шум убаюкивал, уносил куда-то далеко от всех проблем, от всего мира.           Алекс почти забыл, где он находится. Почти растворился в этом звуке, в этом тёплом ветре, в этом присутствии рядом.           И вдруг Мэтт вскочил.           Резко, неожиданно, будто его что-то укусило. Алекс вздрогнул и поднял голову. Мэтт стоял над ним, оглядываясь по сторонам с таким выражением, будто только что заметил, где они находятся. Глаза его горели каким-то особенным, безумным огнём — тем самым, который появлялся у него каждый раз, когда он собирался сделать что-то спонтанное и совершенно безрассудное.           — Слушай, — выдохнул Мэтт, поворачиваясь к Алексу. — А ты когда-нибудь купался в океане вечером? Ну, когда совсем никого нет?           Алекс уставился на него, не понимая, к чему этот вопрос. Мэтт стоял, освещённый луной, ветровка болталась на нём, пока он вытаскивал из неё руки, светлые волосы развевались на ветру, и весь он был какой-то... безумно красивый.           — Не задумывался даже, — честно признался Алекс. — А что?           — А я обожаю! — Мэтт развёл руками, будто обнимая весь океан сразу. — Это такое приятно чувство... не знаю. Свобода полная. Вода тёплая, никого нет, только ты и волны. Иногда я специально жду, пока все разойдутся, чтобы искупаться один.           Он говорил это и уже тянулся к краю футболки. Алекс ещё не успел осознать, что происходит, а Мэтт уже стянул её через голову и отбросил в сторону.           Алекс замер.           Он видел Мэтта без футболки и раньше — на пляже, когда они занимались сёрфингом. Но тогда это было по-другому. Тогда это было просто частью пляжного дня, естественным, обычным. Сейчас же, в этом полумраке, при свете луны и далёких фонарей на набережной, это выглядело совершенно иначе.           Мэтт стоял перед ним, и его тело словно светилось в темноте. Широкие плечи, узкие бёдра — идеальные пропорции, выточенные океаном и солнцем. Кожа была покрыта ровным загаром, и на этом загаре, как звёзды на небе, рассыпались веснушки — особенно много их было на плечах и на спине, которую Алекс сейчас видел в профиль. Каждая мышца прорисовывалась чётко, но без излишней сухости — тело сёрфера, сильное и гибкое, созданное для движения.           Алекс смотрел и не мог отвести взгляд. Внутри всё смешалось — восхищение, смущение, какое-то новое, незнакомое чувство, от которого перехватывало дыхание.           Мэтт, не замечая его реакции, уже расстегивал шорты. Секунда — и они полетели вслед за футболкой. Он остался в боксерах — серых, облегающих, подчёркивающих каждую линию сильных ног и упругих ягодиц. Лунный свет скользил по его телу, очерчивая мышцы, играя на ключицах, на выступающих тазовых косточках.           — Идём! — крикнул Мэтт, поворачиваясь к океану и делая шаг к воде. — Алекс, давай!           Алекс сглотнул. Во рту пересохло.           — Я... у меня нет плавок, — выдавил он. — И я не хочу мочить одежду.           — Да брось! — Мэтт обернулся, и в его глазах плясали те самые безумные искорки. — В трусах поплаваешь, как и я, в чём проблема? Стесняешься? Тут же никого!           Алекс представил это — и краска залила щёки. Плавать с Мэттом в одних трусах? Быть с ним в воде, в темноте, так близко? Эта мысль была одновременно и манящей, и пугающей до дрожи.           — Нет, — сказал он твёрдо, хотя голос дрогнул. — Я не хочу.           Мэтт скорчил обиженную гримасу и вдруг подскочил к Алексу. Начал прыгать вокруг него, как ребёнок, выпрашивающий игрушку.           — Ну Алекс! Ну пожалуйста! — голос его звучал капризно, но в глазах плясал смех. — Это же наша первая встреча спустя столько времени! Надо закончить её особенным воспоминанием.           — Я запомню, — попытался отшутиться Алекс. — Я и так запомню этот вечер особенным.           — Нет, нечестно! — Мэтт продолжал скакать, и его полуобнажённое тело мелькало перед глазами Алекса, сбивая с мысли. — Ты должен испытать это! Вечерний океан — это магия!           — Мэтт, — сказал Алекс, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я правда не хочу. Давай в другой раз.           Мэтт остановился. Посмотрел на Алекса — и вдруг его лицо стало серьёзным.           — Ладно, — сказал он тихо. — Извини. Я просто подумал, что тебе может такое понравиться.           Он стоял, опустив руки, и в этот момент, с этой внезапной серьёзностью, он был таким уязвимым, таким... настоящим. Алекс почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, расслабившись, что было его ошибкой.           И в следующую секунду Мэтт рванул к нему.           Алекс даже не успел вскрикнуть — сильные руки подхватили его, прижали к тёплому, полуобнажённому телу. Мэтт держал его крепко, одной рукой обхватив за талию, и Алекс чувствовал жар его кожи, чувствовал, как бьётся его сердце где-то совсем рядом.           — Мэтт! — выдохнул он, пытаясь вырваться. — Ты с ума сошёл? Отпусти!           — Не-а, — Мэтт ухмыльнулся, и в этой ухмылке читалось: «Я всё равно своего добьюсь».           Он свободной рукой потянулся к лицу Алекса и осторожно снял с него очки. Их лица оказались совсем близко — так близко, что Алекс видел каждую веснушку на его щеках, видел, как в серо-голубых глазах отражается лунный свет. Мэтт мельком глянул на него, улыбнулся — своей обычной, широкой улыбкой, — и аккуратно положил очки на песок, рядом с кучей одежды.           — Ценная вещь, — прокомментировал он буднично. — Вытаскивай всё из карманов. Быстро, пока я не передумал и не кинул тебя в воду прямо так.           Алекс, всё ещё находясь в лёгком шоке от этой близости, послушно запустил руки в карманы. Телефон, ключи, мелочь — всё это он вытащил и протянул Мэтту. Тот взял, мельком глянул на вещи и, придерживая Алекса одной рукой, другой аккуратно положил их под рюкзак, чтобы не рассыпались.           — Готов? — спросил он, перехватывая Алекса поудобнее.           — Мэтт, я серьёзно... — начал Алекс, но договорить не успел.           Мэтт рванул к воде.           Ветер бил в лицо, песок вылетал из-под его ног, океан приближался с каждой секундой, шум волн становился громче. Алекс вцепился в его плечи — такие тёплые, такие живые под пальцами. Он чувствовал, как напрягаются мышцы Мэтта при каждом шаге, чувствовал его дыхание, чувствовал, как сильно бьётся его сердце.           — Мэтт! — крикнул он, и в голосе его был и страх, и смех, и что-то ещё, чему он не мог дать названия.           Мэтт не ответил. Только сильнее прижал его к себе и побежал быстрее, хохоча как сумасшедший.           Вода уже была совсем близко. Волны шипели у ног. И в этом безумном беге к океану Алекс вдруг понял — он летит.

***

          Мэтт бежал к воде, и Алекс в его руках чувствовал каждую мышцу, каждое движение — они были единым целым в этом безумном рывке. Ветер свистел в ушах, брызги от первых набегающих волн уже долетали до ног, и в какой-то миг Алекс перестал сопротивляться. Он просто смотрел на приближающуюся воду, на лунную дорожку, дрожащую на её поверхности, и чувствовал, как внутри всё замирает в предвкушении.           Мэтт вбежал в воду, не сбавляя скорости. Холод обжёг ноги, потом бёдра, и в следующую секунду они оба рухнули в набегающую волну.           Мир перевернулся.           Солёная вода накрыла с головой, заполнила уши, рот, нос — и на мгновение Алекс потерял ориентацию в пространстве. Было только это солёное небытие, только шум в ушах, только холод, который вдруг перестал быть холодом, превратившись в чистое ощущение жизни. А потом инстинкты сработали, он оттолкнулся ногами от песчаного дна — и вынырнул.           Воздух ворвался в лёгкие, смешиваясь с кашлем, с солёной водой на губах, с дрожью, пробегающей по телу. Алекс отплёвывался, тряс головой, пытаясь стряхнуть воду с лица, и первое, что он увидел, когда смог разлепить глаза, было лицо Мэтта.           В полуметре от себя. Не больше.           Мокрые светлые волосы прилипли ко лбу тяжёлыми прядями, с ресниц стекали капли, поблёскивая в лунном свете, а по щекам, по шее, по обнажённым плечам бежали ручейки, оставляя влажные дорожки на загорелой коже. Грудь Мэтта вздымалась от дыхания, и капли стекали по ключицам, по выступающим мышцам, теряясь где-то там, ниже ватерлинии.           Но главным были глаза.           Серо-голубые, сейчас они сияли таким чистым, таким детским счастьем, что у Алекса перехватило дыхание. В них отражалась луна, отражались звёзды, отражался весь этот бескрайний океан — и в эту секунду Алекс готов был поклясться, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее.           Мэтт смотрел на него и улыбался. Широко, открыто, счастливо до безумия.           И в этот момент — именно в этот, когда солёная вода ещё стекала по лицу, когда сердце колотилось где-то в горле, когда эта улыбка осветила всё вокруг ярче любой луны — в голове Алекса зазвучала мелодия.           Та самая.           Он узнал её сразу, хотя не слушал уже несколько месяцев. «Солёное счастье» Ульяны Мамушкиной. Песня, которую он открыл для себя в один из самых тёмных периодов жизни, когда сидел в своей комнате в Нижнем, смотрел на серое небо за окном и мечтал сбежать. Мечтал оказаться где-то там, где есть океан, где есть свобода, где есть... Где есть это.           Она вплелась в шум волн, в его собственное прерывистое дыхание, в этот безумный стук сердца. Зазвучала тихо, но отчётливо, где-то на грани сознания, и Алекс позволил ей течь, не прогонял, не пытался заглушить.           «Мне однажды приснилось море, там были мы...»           — Ты с ума сошёл! — выкрикнул Алекс, изо всех сил ударив Мэтта по плечу. Шлепок вышел звонким, но скорее ласковым, чем сердитым — ладонь просто скользнула по мокрой коже, не причинив никакой боли.           Мэтт расхохотался — громко, заливисто, запрокинув голову, и этот смех разнёсся над водой, смешиваясь с шумом прибоя. Капли слетали с его волос, сверкали в лунном свете, и Алекс смотрел на это как заворожённый.           — Зато ты теперь в ночном океане вместе со мной! — прокричал Мэтт, и в голосе его было столько торжества, столько детской, чистой радости, что Алекс не выдержал.           Он тоже засмеялся. Сначала тихо, неуверенно, а потом вдруг понял, что не может остановиться. Смех рвался из груди, смешиваясь с кашлем, с солёной водой на губах, с этим невероятным ощущением, которое накрыло его с головой. Он смеялся — и одновременно слышал внутри:           «Только-только рассвет,           На кровать падает первый луч...»           Они стояли в воде по пояс, и волны накатывали одна за другой, заставляя покачиваться, терять равновесие. Алекс вдруг осознал, что его белая футболка, намокнув, стала почти прозрачной, начала липнуть к телу, обрисовывая каждый изгиб. Джинсы отяжелели, тянули вниз, но он не чувствовал дискомфорта. Странное дело — ему было всё равно. Совершенно, абсолютно всё равно.           Пусть футболка просвечивает. Пусть джинсы мокрые. Пусть вода стекает по лицу, по шее, затекает за шиворот. Здесь, в этой темноте, под этим бескрайним небом, рядом с этим человеком, не имело значения ничего, кроме этого момента.           Мэтт, недолго думая, зачерпнул пригоршню воды и окатил Алекса с головой. Холодные брызги обожгли лицо, попали в глаза, в рот.           — Ах ты! — Алекс вытер лицо ладонью и, зачерпнув ответную порцию, запустил в Мэтта.           Началась битва.           Они плескались, как дети, забыв обо всём на свете. Мэтт был быстрее, сильнее, его брызги долетали всегда точнее, но Алекс не сдавался. Он нырял, уворачивался, сам лез вперёд, пытаясь окатить Мэтта ответной порцией. Вода кипела вокруг них, лунный свет дробился на тысячу осколков в каждой капле, и весь мир сузился до этого кусочка океана, до этого смеха, до этого человека напротив.           «Воздух — солёное счастье,           Всем прохожим говорить: "Здрасте"...»           В какой-то момент Мэтт, увернувшись от очередной атаки, схватил Алекса за запястье и дёрнул на себя. Алекс поскользнулся на песчаном дне и полетел прямо в объятия Мэтта. На секунду — всего на крошечную секунду — они оказались прижаты друг к другу, мокрые, тёплые, живые.           Алекс чувствовал, как бьётся сердце Мэтта — сильно, часто, в унисон с его собственным. Чувствовал жар его тела даже сквозь прохладную воду. Чувствовал пальцы, сжимающие его запястье.           А потом Мэтт рассмеялся, отпустил его и снова нырнул, утягивая за собой.           «Эта пена морская мне не даёт ответ,           Это сон или нет…»           Они носились по мелководью, толкали друг друга, падали, вставали, снова падали. Алекс потерял счёт времени. Всё смешалось: вода, небо, луна, звёзды, смех, брызги, мокрая кожа, тёплые ладони на своих запястьях, на плечах, на спине.           «Бежим по берегу моря,           Внутри тишина и покой...»           Песня в голове звучала всё отчётливее, и Алекс позволял ей вести себя. Он смотрел на Мэтта, на его мокрые волосы, на капли воды, стекающие по груди, по татуировке-волне на предплечье, на веснушки, которые сейчас, в лунном свете, казались россыпью звёзд на его коже. И чувствовал, что это — тот самый момент, ради которого стоило жить. Ради которого стоило пройти через всё: через ссоры с матерью, через кредиты, через бессонные ночи, через этот бесконечный холод внутри.           «Вокруг незнакомый нам город,           Но главное, что рядом с тобой...»           Он смотрел на Мэтта и позволял себе просто быть. Быть здесь. Быть сейчас. Быть с ним.           Мэтт поймал его взгляд — и улыбнулся той самой улыбкой, широкой, открытой, счастливой. А потом зачерпнул пригоршню воды и снова окатил Алекса.           — Не отвлекайся! — крикнул он. — У нас война!           Алекс рассмеялся и ответил. И они снова нырнули в эту безумную, счастливую круговерть из брызг, смеха и солёной воды.           «На руках сотни снимков,           А в глазах двести процентов счастья...»           Они носились по воде, пока совсем не выбились из сил. Алекс уже не чувствовал ни холода, ни усталости — только это пьянящее, пьянящее ощущение свободы, которое разливалось по венам быстрее, чем адреналин.           Мэтт вынырнул рядом — неожиданно, без всплеска, будто тюлень. Вода стекала с его волос, с ресниц, с широких плеч, и в лунном свете каждая капля горела, как маленький бриллиант. Он смотрел на Алекса, тяжело дыша после долгой возни, и глаза его сияли.           — Ну что? — выдохнул он. — устал?           Алекс только рассмеялся в ответ — и вдруг Мэтт рванул к нему, схватил за талию и повалил прямо в набегающую волну. Они ушли под воду вместе, переплетённые, неразделимые, и на секунду Алекс почувствовал, как время остановилось.           Они вынырнули одновременно, хватая ртом воздух, и Алекс, всё ещё держась за плечи Мэтта, вдруг поймал его взгляд. Серо-голубые глаза смотрели прямо в его — и в них не было ни капли той дурашливости, которая обычно в них плескалась. Только что-то глубокое, тёплое, настоящее.           И в этот момент в голове снова зазвучало:           «Этот мир был на картинке,           А теперь мы часть его!»           Да. Именно так. Мир, который раньше существовал только в мечтах, только в этой песне, только на картинках — теперь стал реальностью. И Алекс был частью его. Они были частью его.           — Ты чего застыл? — спросил Мэтт, чуть склонив голову. Вода стекала с его волос на лицо Алекса, но тот даже не моргнул.           — Ничего, — выдохнул Алекс. — Просто... вспомнил кое-что.           Мэтт улыбнулся и потом вдруг отпустил его, отплыл на пару метров и крикнул:           — Догоняй!           И рванул вперёд, взбивая воду ногами.           Алекс рванул следом. Они плыли наперегонки к далёкому буйку, который едва виднелся в темноте, и Алекс чувствовал, как работают мышцы, как вода сопротивляется каждому движению, как лёгкие горят от напряжения — но это была приятная, живая боль. Боль, которая говорила: ты жив. Ты по-настоящему жив.           Мэтт доплыл первым, конечно. Он коснулся буйка и развернулся, встречая Алекса победоносным криком. Но когда Алекс подплыл, тяжело дыша и отплёвываясь, Мэтт вдруг протянул руку и помог ему ухватиться за тот же буёк.           Они висели рядом, держась за мокрый пластик, и их дыхание смешивалось в ночном воздухе. Алекс чувствовал, как нога Мэтта случайно касается его ноги под водой — и это прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри, разбегалось мурашками по всему телу.           Песня звучала в голове, и Алекс позволял себе просто плыть по течению — по течению воды, по течению музыки, по течению этого вечера.           — Сдаёшься? — спросил Мэтт, чуть насмешливо.           — Ни за что, — ответил Алекс и, оттолкнувшись от буйка, рванул обратно к берегу.           Он плыл изо всех сил, чувствуя, как Мэтт настигает его, как их руки почти касаются, как вода кипит вокруг. И когда ноги наконец коснулись дна, Алекс выскочил на мелководье и побежал, разбрызгивая воду во все стороны.           Мэтт догнал его у самой кромки берега, схватил за руку и развернул к себе. Они стояли в воде по колено, тяжело дыша, мокрые, счастливые. И смотрели друг на друга.           «Отраженье в твоих глазах — это то, что словами не сказать».           Алекс смотрел в глаза Мэтта и видел в них отражение луны, отражение звёзд, отражение себя — маленького, мокрого, но такого живого. И понимал, что никакие слова действительно не смогут описать то, что он сейчас чувствует.           Мэтт вдруг шагнул ближе.           Вода плеснулась вокруг его ног, и на секунду Алекс испугался, что они снова упадут, но Мэтт просто обхватил его руками — крепко, по теплому, прижимая к себе. Их мокрые тела соприкоснулись, и Алекс почувствовал, как сильно бьётся сердце Мэтта — или это было его собственное? В этой темноте, в этом шуме волн уже невозможно было различить, где заканчивается он и начинается Мэтт.           — Спасибо, — прошептал Мэтт куда-то в плечо, и его голос звучал глухо, но искренне. — За этот вечер.           Алекс не мог ответить. Горло сдавило спазмом, и вместо слов он просто обнял его в ответ, уткнувшись носом во влажное плечо. Кожа Мэтта пахла солью, солнцем и чем-то ещё — тем особенным, что принадлежало только ему.           Они стояли так, наверное, целую вечность. Волны набегали, касались их ног и отступали, снова и снова, и этот ритм убаюкивал, уносил куда-то далеко от всего мира.           А потом Мэтт взял его за руку и потянул на берег.           — Идём, — сказал он тихо. — Посмотрим на звёзды.           Они вышли на сухой песок, подальше от воды, и опустились на тёплую ещё после дневного солнца поверхность. Алекс лёг на спину, глядя в бескрайнее небо, и вдруг почувствовал, как Мэтт придвинулся ближе, положив его голову себе на плечо. Так они и лежали — Алекс, устроившийся в изгибе его руки, и Мэтт, смотревший в небо так, будто видел его впервые.           Над ними раскинулось небо.           Оно было бескрайним, чёрным, но не пустым — усыпанным тысячами, миллионами звёзд, которые горели так ярко, так близко, что казалось, стоит протянуть руку — и можно дотронуться до них. Алекс смотрел в эту бесконечность и чувствовал, как сам становится частью её — маленькой песчинкой в огромном мире, но песчинкой, которая сейчас была счастлива по-настоящему.           Рядом дышал Мэтт. Алекс чувствовал, как поднимается и опускается его грудь, чувствовал тепло, разливающееся от их соприкосновения, чувствовал, как рука Мэтта слегка сжимает его плечо.           И в голове зазвучало, тихо, но отчётливо:           «Тысячу раз люблю,           Тысячу тысяч раз люблю».           Алекс улыбнулся своим мыслям. Тысячу тысяч раз — этого было бы мало, чтобы выразить то, что он чувствовал сейчас. Но слова и не требовались. Звёзды говорили за них. Океан говорил за них. Эта тишина, наполненная дыханием двоих, говорила громче любых слов.           Мэтт чуть повернул голову и посмотрел на него. В темноте Алекс не мог разглядеть выражение его глаз, но чувствовал этот взгляд — тёплый, спокойный, благодарный.           — Красиво, — прошептал Мэтт.           — Ага.           — Я хочу запомнить этот момент навсегда.           Алекс молча кивнул. Он тоже хотел. Хотел запомнить каждую звезду над головой, каждый вздох Мэтта, каждое дуновение ветра, каждую песчинку, прилипшую к коже. Хотел законсервировать этот миг и хранить его в самой глубокой части сердца.           Где-то далеко, почти у горизонта, мерцали огни корабля. Они казались такими маленькими, такими далёкими — ещё одна звезда, только упавшая на воду. Волны накатывали на берег с ритмичным, успокаивающим ш-ш-ш, и этот звук смешивался с дыханием, с биением сердец.           Алекс закрыл глаза. И позволил себе просто быть.           Быть здесь. Быть сейчас. Быть с ним.

«Мне однажды приснилось счастье, там были мы,

Были мы…»

***

          Они лежали на песке, глядя на звёзды, и время текло мимо них, не касаясь. Алекс чувствовал тепло тела Мэтта, чувствовал его дыхание, чувствовал, как рука на его плече чуть заметно поглаживает кожу — бессознательно, автоматически, просто потому что так хотелось. И в этом жесте было столько нежности, столько тепла, что у Алекса замирало сердце.           Но постепенно, незаметно, в это ощущение блаженства начало вкрадываться что-то ещё.           Воздух стал чуть прохладнее. Ветер с океана — раньше такой ласковый — теперь пробирал до костей. Мокрая одежда, ещё недавно казавшаяся забавной деталью их безумного приключения, вдруг стала тяжелой и неприятно липнущей к телу. Алекс почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не придал значения — не хотелось думать ни о чём, кроме этого момента.           Мэтт рядом чуть заметно поёжился.           И они оба, не сговариваясь, одновременно приподнялись на локтях. Посмотрели друг на друга — и поняли всё без слов.           — Пора, — выдохнул Мэтт.           Алекс кивнул.           Они поднялись, отряхивая песок с мокрой кожи, а после сходили в воду смыть остатки. Стоило им выйти на берег, как Мэтт начал стряхивать с себя воду — энергично тряхнул головой, разбрызгивая капли во все стороны, потом так же тряхнул плечами, всем телом. Вода полетела с него фонтаном, сверкая в лунном свете, и Алекс невольно рассмеялся — так это выглядело по-собачьи, по-детски, бесконечно мило.           — Ты как пёс, — сказал Алекс, улыбаясь.           — Сам ты пёс, — беззлобно огрызнулся Мэтт, но тоже улыбнулся. — Пошли к вещам.           Они подошли к куче одежды, брошенной на песке. Мэтт, не долго думая, отвернулся к Алексу спиной и начал стягивать мокрые боксеры. Алекс почувствовал, как краска заливает щёки, и быстро отвернулся, делая вид, что рассматривает скамейку в паре метров от них.           — Я на скамейку, — бросил он поспешно и зашагал прочь, стараясь не думать о том, что происходит у него за спиной.           Он сел на холодное дерево и только тогда рискнул оглянуться. Мэтт уже стоял в шортах — сухих, светлых, — и натягивал футболку. Алекс смотрел, как ткань медленно ползёт вниз, скрывая сначала татуировку-волну на предплечье, потом рельефные мышцы груди, выделяющие в лунном свете кубики пресса. Один за другим участки загорелой кожи, ещё влажной после океана, исчезали под тканью. И почему-то от этого зрелища у Алекса снова перехватило дыхание.           Мэтт натянул футболку до конца, встряхнулся, и та облепила его тело — мокрая, потому что вытираться было нечем. Алекс видел, как ткань прилипает к груди, к животу, обрисовывая каждую линию.           — Всё, я готов, — крикнул Мэтт, подходя ближе. — А тебе бы одежду отжать.           Алекс быстро стянул с себя мокрую футболку, стараясь не думать о том, что Мэтт смотрит. Выжал её — вода полилась на землю ручьями — и так же быстро натянул обратно. Ткань, мокрая и холодная, снова облепила тело, и он поёжился.           Мэтт подошёл совсем близко, и только сейчас Алекс заметил, что в руках у него ветровка.           — Держи, — сказал Мэтт, накидывая её на плечи Алекса. — А то околеешь совсем.           Ветровка укутала его, как тёплое облако. И тут же Алекса окутал запах.           Он ворвался в лёгкие с первым же вдохом, заполнил всё существо. Тёплый, чуть терпкий, с нотами лимона и имбиря, с глубокой древесной базой, в которой угадывались кедр и что-то ещё, почти неуловимое. Запах был свежим, но в то же время глубоким, мужественным, идеально подходящим Мэтту. Он пах морем, ветром, свободой.           Алекс невольно вдохнул глубже, позволяя этому запаху заполнить себя. Тепло разлилось по телу, дрожь начала утихать.           — Спасибо, — выдохнул он, кутаясь в ветровку, стараясь не слишком заметно уткнуться носом в воротник.           Мэтт только махнул рукой и сел рядом на скамейку. Придвинулся близко, прижался боком к боку Алекса, и от этого прикосновения по телу снова побежали мурашки — но уже не от холода.           — Надо было подумать, — сказал Мэтт виновато. — Что ты потом в мокром пойдёшь. Я просто... увлёкся. Надеюсь, не заболеешь.           — Всё нормально, — ответил Алекс. — Я не жалею.           Мэтт посмотрел на него, и в его глазах было столько тепла, что у Алекса перехватило дыхание. А потом он заметил, что Алекс всё ещё слегка дрожит.           — Эй, — сказал он мягко. — Ты всё ещё дрожишь. Иди сюда.           И осторожно, почти бережно, обнял Алекса за плечи, притягивая к себе. Алекс оказался прижатым к его боку, чувствуя тепло его тела даже сквозь ткань ветровки. Мэтт был тёплым — удивительно тёплым, несмотря на влажную после океана футболку.           — Я тёплый, — сказал он просто. — Грейся.           Алекс позволил себе положить голову ему на плечо, вдохнул запах ветровки, смешанный с запахом самого Мэтта, и почувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Ему было хорошо. Так хорошо, как не было никогда в жизни.           Но продлилось это всего пару секунд.           — Ладно, — Мэтт вдруг резко встал, высвобождаясь. — Нам, наверное, пора домой. Уже поздно.           Алекс поднял голову, встретил его взгляд. В глазах Мэтта читалось что-то странное — смущение, растерянность, — но длилось это всего мгновение.           — Да, — сказал Алекс тихо. — Пойдём.           — Пойдём, — повторил Мэтт и, развернувшись, зашагал к тропинке.           Алекс пошёл за ним, чувствуя, как ветровка греет плечи, как запах Мэтта окружает его со всех сторон, как этот вечер медленно, но неизбежно подходит к концу.           Впереди была дорога домой. Но что-то важное уже случилось. Что-то, чему он пока боялся дать имя.

***

          Они зашагали по тропинке, ведущей от пляжа, и город встретил их тишиной.           Ночной Сидней был совсем не таким, как днём. Улицы опустели, только редкие прохожие попадались навстречу — влюблённые парочки, возвращающиеся с поздних прогулок, запоздалые бегуны в светоотражающих куртках, местные жители, выгуливающие собак перед сном. Фонари горели ровным жёлтым светом, отбрасывая на тротуары длинные тени, в которых хотелось прятаться и появляться снова, как в детской игре.           Алекс шёл и чувствовал на плечах тяжесть ветровки Мэтта. Она грела, пахла им, и этот запах смешивался с ночным воздухом, с запахом эвкалиптов, с едва уловимым ароматом океана, который всё ещё ощущался даже здесь, в нескольких кварталах от берега.           Первые несколько минут они молчали. Неловкость после того момента на скамейке всё ещё витала между ними, тонкая, почти осязаемая. Мэтт шёл чуть впереди, засунув руки в карманы шорт, и, кажется, тоже не знал, с чего начать.           — Слушай, — вдруг сказал он, останавливаясь и поворачиваясь к Алексу. — Я провожу тебя до дома. Если ты не против.           Алекс удивлённо поднял бровь.           — Тут же недалеко, я и сам дойду.           — Знаю, — Мэтт замялся, переступил с ноги на ногу. — Но... ну, мало ли. И вообще, вечер же хороший. Пройдёмся ещё немного.           Алекс улыбнулся.           — Ладно. Пошли.           И они пошли дальше, теперь уже бок о бок.           Постепенно неловкость начала таять. Сначала Мэтт рассказал про то, как на прошлой неделе пытался починить кран на кухне и в итоге залил соседей снизу. Пришлось покупать им новую люстру в качестве извинения.           — Теперь они при встрече улыбаются, но я знаю, что они думают, — смеялся Мэтт. — «Вот идёт тот придурок, который устроил нам потоп».           Потом была история про то, как Мэтт решил заняться йогой и на первом же занятии уснул в туалете, а проснулся оттого, что все уже ушли и свет погасили. Пришлось выбираться через окно.           — Хорошо, что первый этаж, — хохотал он. — А то бы пришлось ночевать там.           Алекс слушал и улыбался. С Мэттом было легко. Удивительно легко.           Они свернули на тихую улочку, заставленную припаркованными машинами. Фонари здесь горели реже, и становилось темнее, но в этой темноте было что-то уютное, почти интимное. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то играла тихая музыка — кто-то слушал радио на кухне с открытым окном. Мелодия была незнакомая, но приятная, и она словно обволакивала их, делая этот вечер ещё более особенным.           — А ещё, — вдруг сказал Мэтт, и голос его стал чуть другим, — кстати, мне сегодня Эмма написала. Фото своего кота прислала. Представляешь, завела кота. Мы с ней когда встречались, она всё говорила, что терпеть не может животных. А теперь вон как — котовладелица.           Алекс насторожился.           — Эмма? — переспросил он осторожно.           Мэтт вздохнул, и в этом вздохе слышалась какая-то давняя, уже подзабытая, но всё ещё тёплая грусть.           — Бывшая моя. Расстались буквально за месяц до твоего приезда. Мы почти полгода встречались. Серьёзно всё было.           Он замолчал, глядя куда-то в сторону. В свете фонаря Алекс заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие лямку рюкзака, а сердце болезненно сжалось. Он посмотрел на Мэтта, грусть в глазах которого читалась невооружённым взглядом, — и тот, поймав этот взгляд, вдруг улыбнулся, но улыбка вышла немного грустной, немного растерянной.           — Ладно, — сказал Мэтт. — Если хочешь, расскажу.           — Хочу, — ответил Алекс.           И Мэтт начал.           — Эмма... мы познакомились в кафе почти год назад. Она приехала из Мельбурна по работе. Заказала самый сложный кофе в меню и смотрела на меня так, будто проверяла, справлюсь ли я. Знаешь, такой взгляд — с вызовом, но с искоркой. Я справился. И она, кажется, оценила.           Они вышли к небольшому скверу с фонтаном. Вода в нём не работала, только тихо поблёскивала в лунном свете, собравшаяся в чаше после дневного включения. На скамейках никого не было, только тени и тишина.           — Эмма была... особенная, — продолжал Мэтт, и голос его стал мягче, теплее. — Умная, добрая, с таким ироничным чувством юмора, что я сначала думал — она надо мной смеётся. А оказалось, мы просто совпали. Мы могли говорить часами. Обо всём. И при этом молчать тоже могли. Понимаешь?           Алекс кивнул. Понимал. Но от этого становилось лишь больнее.           — Она работала в какой-то крупной компании, приезжала в Сидней раз в месяц. Мы встречались, гуляли, она оставалась у меня. А потом начали говорить о том, что я бы мог переехать к ней в Мельбурн. Строили планы, знаешь, как это бывает в начале. Думали, что всё возможно.           Мэтт помолчал, глядя на тёмную воду. В ней отражалась луна, дрожащая, расплывчатая, как воспоминания.           — Но когда дошло до дела, я... не готов был. Испугался, наверное. Слишком серьёзно всё становилось. Слишком по-настоящему. Я ведь даже не знаю, что такое настоящие отношения. У меня всё как-то... быстро, легко, без обязательств. А тут — переезд, новая жизнь, всё по-взрослому. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горьковатой. — Я струсил. Мы расстались. Мирно, по-хорошему. Она сказала, что понимает. Но иногда думаю... если бы я тогда решился, переехал бы в Мельбурн, как бы всё сложилось? Но зато мы бы сейчас не стояли здесь с тобой. Жизнь, она такая... одно решение меняет всё.           Алекс смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло. Слушать, как Мэтт говорит о девушке, о своих чувствах к ней, было странно. Больно. Алекс поймал себя на этом ощущении и сам испугался — откуда оно взялось? Почему ему не нравится, что у Мэтта было что-то серьёзное с кем-то другим?           Он отогнал эту мысль.           — Ты жалеешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.           Мэтт пожал плечами.           — Не знаю. Наверное, нет. Всё, что происходит, делает нас теми, кто мы есть.           Они постояли молча, глядя на фонтан. Где-то вдалеке прокричала ночная птица — протяжно, печально.           — А у тебя? — вдруг спросил Мэтт, поворачиваясь к Алексу. — Были серьёзные отношения?           Алекс замялся. Вопрос застал врасплох, хотя он и ждал чего-то подобного. Но ожидание не сделало ответ легче.           — Нет, — ответил он. — Никогда.           Мэтт удивлённо поднял брови.           — Совсем? Ни разу?           — Совсем.           — Никого? Ни одной девушки?           Алекс покачал головой. Внутри снова кольнуло — но теперь уже по-другому. Мэтт говорил о девушках, и Алекс знал, что у него самого такого никогда не будет. Не сможет он. Не захочет. Но как объяснить это?           Мэтт присвистнул.           — Ого. Ну ты даёшь. Хотя, знаешь, ты просто слишком хороший, да ещё молодой. У тебя всё впереди. А я вот, — он усмехнулся, — олух неотёсанный. Поэтому у меня столько ошибок.           Алекс посмотрел на него с интересом. Ему хотелось знать — всё. Про каждую. Про то, как Мэтт любил, прощал, расставался. Может быть, чтобы понять, как это бывает у нормальных людей. Или чтобы ещё немного побыть в его мире, в его прошлом.           — Расскажешь? — попросил Алекс. — Про свои ошибки?           Мэтт улыбнулся.           — Ну, если тебе правда интересно...           — Мне интересно.           Они пошли дальше, и Мэтт начал рассказывать. Сначала про Эмили — первую любовь в пятнадцать лет. Как они писали друг другу записки, как он провожал её после школы до самого дома, как впервые поцеловал на заднем ряду в кинотеатре, когда шёл какой-то ужастик, и Эмили так испугалась, что вцепилась в него, а он воспользовался моментом.           — Длились эти отношения месяца три, — говорил Мэтт, и в голосе его слышалась ностальгия. — Потом её семья переехала в Мельбурн. Я ревел неделю. Мать думала, я заболел. Приносила мне чай с малиной, а я лежал и слушал грустные песни. Первая любовь — это такое... никогда не забудешь.           Алекс слушал и представлял. Мэтт — подросток, с такими же светлыми волосами, только моложе, наивнее.           Потом Мэтт рассказал про Хлою. Это было в старшей школе, уже серьёзнее. Почти год встречались. Он даже думал, что это навсегда. Хлоя была умной, красивой, играла на гитаре и пела. Они мечтали создать группу, записать альбом, уехать в тур.           — Но она поступила в университет в Брисбене, а я остался здесь, — Мэтт вздохнул. — Мы пытались сохранить отношения на расстоянии, но это выматывало. Постоянные звонки, сообщения, ревность, недопонимание. Через три месяца всё развалилось. Я потом полгода не мог слышать её любимую группу. С ней же был и мой первый раз. На выпускном вечере. Мы оба выпили немного, гуляли по пляжу, и как-то само получилось. Неловко, смешно, но... тёплое воспоминание.           Они прошли мимо маленького кафе, уже закрытого, но витрина ещё светилась мягким жёлтым светом. Внутри кто-то мыл пол, и вода отражала огни.           — После школы была череда коротких романов, — продолжал Мэтт. — Мишель, Кейтлин, Сара... Не спрашивай, сколько их было, я сам уже сбился со счёта. Тусовки, вечеринки, ни к чему не обязывающие встречи. Я тогда работал в кафе, жил одним днём, ни о чём серьёзном не думал. Вспоминать даже нечего — так, пятна какие-то.           Они свернули в переулок с граффити. В темноте рисунки казались живыми — огромная сова с жёлтыми глазами следила за ними, дракон расправлял крылья на стене, девушка с цветами в волосах улыбалась таинственно.           — Потом я поступил в университет, — Мэтт хмыкнул. — Ну, как поступил... проучился полгода и бросил. Но успел там встретить Зою. Мы вместе на сёрфинг ходили. Она была... огонь. Мы с ней зажигали так, что искры летели. Два месяца безумства, а потом перегорели. Знаешь, когда слишком ярко, оно быстро сгорает.           Алекс кивнул, хотя на самом деле не знал. Не знал, каково это — сгорать от страсти.           — В универе я вообще тем ещё сердцеедом был, — Мэтт покачал головой, и в голосе его появилась лёгкая самокритика. — Самому стыдно вспоминать. Мелькали девушки, имён уже и не вспомню. Была Джессика — с факультета искусств, мы с ней неделю встречались, а потом я случайно назвал её другим именем. Была Джейн — с ней всё ограничилось парой поцелуев на вечеринке. Бардак, в общем.           Они вышли на широкий проспект с высокими пальмами. Ветер шелестел листвой, и этот звук смешивался с их шагами.           — А после универа была Миа, — продолжил Мэтт. — Туристка из Италии. Мы познакомились на пляже, она попросила сделать фото. Я сделал, мы разговорились, и как-то закрутилось. Две недели летнего романа — море, солнце, мы практически друг друга не понимали, так как она плохо говорила на английском, поэтому в основном коммуницировали жестами. Красиво, но грустно. Когда она уехала, я ещё месяц ходил сам не свой.           Алекс слушал и чувствовал, как внутри смешиваются разные чувства. С одной стороны, ему было интересно — Мэтт открывался, делился сокровенным. С другой — каждая история напоминала ему о том, что сам он никогда не вписывался в этот мир. Мир, где мальчики встречаются с девочками, влюбляются, расстаются, снова влюбляются.           — А потом была Эмма, — сказал Мэтт, и голос его снова потеплел. — Самая долгая история. И самая серьёзная.           — Ты её до сих пор любишь? — спросил Алекс, и вопрос вырвался сам собой.           Мэтт задумался.           — Не знаю. Наверное, люблю. Но по-другому. Как человека, который был важен. Я желаю ей счастья. Но если честно, если бы она сейчас сказала, что хочет попробовать снова... я бы, наверное, согласился, забросив бы страхи куда подальше.           Алекс смотрел на него и видел, как в глазах Мэтта отражаются огни далёких фонарей. И ему вдруг стало не по себе. Не потому что Мэтт говорил о другой. А потому что сам Алекс никогда не сможет быть для него таким. Никогда не сможет быть девушкой, которую можно любить открыто, без страха, без этой вечной внутренней борьбы.           — Знаешь, — сказал Мэтт, — я вот смотрю на тебя и думаю: может, ты и прав, что не спешишь. У меня было столько всего, а по-настоящему — только с Эммой. И то не вышло. А ты... у тебя всё впереди. И, может, оно и к лучшему, что ты не разменивался по мелочам.           Алекс пожал плечами.           — Не знаю. Просто как-то не складывалось. То учёба, то работа, то... ну, ты понял.           — Понимаю, — кивнул Мэтт. — У каждого своё.           Они замолчали, но молчание было не неловким, а тёплым, уютным. Где-то вдалеке закричала ночная птица, и этот крик растворился в шуме ветра. Ветер шелестел листвой, и этот звук смешивался с их дыханием, с мерным шагом по асфальту, с этим бесконечным, тягучим моментом.           — Слушай, — сказал Алекс, когда они подошли к перекрёстку. — Спасибо тебе. За сегодняшний вечер. Правда.           Мэтт посмотрел на него, и в его глазах отражались огни далёких фонарей.           — Это тебе спасибо, — ответил он. — Я так рад, что ты вернулся.           Они стояли на углу, и ветровка на плечах Алекса всё ещё пахла Мэттом. Ночной город дышал вокруг них, и этот миг тянулся, не желая заканчиваться.

***

          Они шли по ночному городу, и время текло мимо них, не касаясь. Алекс потерял счёт минутам, потерял счёт поворотам, потерял счёт словам. Был только Мэтт рядом, только его голос, только этот бесконечный, тягучий вечер, который, казалось, никогда не закончится.           И вдруг Алекс понял, что они уже на знакомой тропинке. Те самые эвкалипты, гравий под ногами, вот и калитка в нескольких метрах впереди.           — О, — выдохнул он, останавливаясь. — Я и не заметил, как дошли.           Мэтт оглянулся, будто только сейчас осознав, где они находятся.           — Ага, — сказал он тихо. — Быстро как-то.           Они стояли друг напротив друга, и лунный свет пробивался сквозь листву, рисуя на их лицах причудливые тени. Где-то вдалеке закричала ночная птица с тихим, печальным голосом, который вплетался в шум ветра и делал этот момент ещё более особенным, ещё более нереальным.           — Ну, — Мэтт переступил с ноги на ногу, засунул руки в карманы шорт, потом вытащил, потом снова засунул. — Я, наверное, пойду.           — Ага, — кивнул Алекс.           Но ни один из них не двинулся с места.           Они стояли, глядя друг на друга, и этот миг тянулся бесконечно.           Мэтт вдруг шагнул вперёд и обнял его.           Крепко, но в этом объятии было столько тепла, столько благодарности, столько всего, что Алекс на секунду забыл, как дышать. Он уткнулся носом в плечо Мэтта, прямо в ткань футболки, которая ещё хранила тепло его тела, и вдохнул поглубже запах, который теперь навсегда будет ассоциироваться с этим вечером, с этим моментом, с этим человеком.           — Спасибо тебе, — прошептал Мэтт куда-то в макушку. — За всё.           Алекс не мог ответить. Горло сдавило спазмом, и вместо слов он только сильнее прижался к нему, позволяя себе эту маленькую слабость.           Мэтт отстранился первым. Улыбнулся той самой широкой улыбкой, от которой у Алекса внутри всё переворачивалось.           — Ну, я пошёл, — сказал он, но снова не двинулся с места.           Алекс вдруг вспомнил.           — Стой, — он начал стягивать с плеч ветровку. — Твоя ветровка. Я совсем забыл.           Мэтт остановил его жестом.           — Оставь себе, — сказал он просто.           — Но я не могу забрать её себе. Да и ты замёрзнешь по дороге.           Он замялся, потом улыбнулся:           — Я не замёрзну, не переживай. И оставь пока её у себя. Пусть это будет поводом встретиться снова в ближайшее время.           Алекс замер, глядя на него. В лунном свете глаза Мэтта блестели как-то особенно.           — Ладно, — сказал он, кутаясь обратно в ветровку. — Спасибо.           — Не за что.           Они помолчали ещё секунду.           — Ну, я правда пошёл, — Мэтт сделал шаг назад, потом ещё один.           — Давай.           Мэтт развернулся и зашагал по тропинке обратно. Алекс смотрел ему вслед, на светлую фигуру, которая с каждой секундой становилась всё меньше, всё размытее в темноте.           И вдруг Мэтт остановился, развернулся на пятках и крикнул, приложив руки рупором ко рту:           — Я правда скучал!           Голос его разнёсся в ночной тишине, вспугнул какую-то птицу в ветвях. Алекс видел, как широко он улыбается — даже на таком расстоянии было видно эту улыбку.           А потом Мэтт развернулся и побежал. Просто побежал, как ребёнок, легко и свободно, и через несколько секунд скрылся за поворотом.           Алекс стоял, глядя в пустоту, и улыбался. Улыбался так, как не улыбался, наверное, никогда в жизни.           Он постоял ещё немного, вдыхая ночной воздух, слушая шум эвкалиптов, чувствуя на плечах тяжесть ветровки, пахнущей Мэттом. А потом повернулся и толкнул калитку.           Дом встретил его теплом и светом. Алекс прошёл по дорожке, поднялся на крыльцо, толкнул дверь — и замер на пороге.           В гостиной горел свет и он осторожно прошёл туда. На диване, поджав под себя ноги, сидели Грета и Джули. Перед ними на журнальном столике стояли две кружки с чаем, а в руках у Джули был тот самый фотоаппарат — она явно просматривала снимки за сегодняшний день.           И обе они, как по команде, подняли головы и уставились на Алекса.           С хитрющими улыбками.           — О, — сказал Алекс, чувствуя, как уши начинают гореть. — Вы ещё не спите?           — Не-а, — протянула Джули, и в её голосе слышалось такое любопытство, что Алекс понял — сейчас начнётся.           — Ждали тебя, — добавила Грета, и её обычно серьёзное лицо сейчас выражало самое настоящее озорство.           Алекс шагнул в гостиную, надеясь, что если он быстро прошмыгнёт к лестнице, его отпустят. Но не тут-то было.           — Алекс, — окликнула Джули. — А где это ты был так поздно?           Он остановился. Обернулся. Две пары глаз смотрели на него с таким неподдельным интересом, что он понял — не отвертишься.           — Гулял, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — С другом.           — С другом, — эхом повторила Грета, и в её голосе послышались нотки, которых Алекс у неё никогда не слышал. — А почему ты мокрый?           Алекс опустил взгляд на свою футболку. Она действительно была мокрой — после океана, после выжимания, после всего. И джинсы тоже. И волосы всё ещё влажные.           — Мы... искупались, — признался он.           Джули и Грета переглянулись. Этот взгляд был красноречивее любых слов.           — Искупались, — повторила Джули с таким выражением, будто пробовала слово на вкус. — В океане?           — Ага.           — Ночью?           — Ну да.           — С другом?           Алекс почувствовал, как краска заливает щёки.           — Да, с другом, — сказал он твёрдо. — Что в этом такого?           — Ничего, — Грета пожала плечами, но её глаза смеялись. — А это что за кофта? Утром ты уходил без неё.           Алекс посмотрел на ветровку. Тёмно-синяя, с блестящими полосками на рукавах. Большая и явно не его.           — Это... — он замялся. — Друг одолжил. Чтобы я не замёрз.           — Друг, — снова повторила Джули, и теперь в её голосе звучало такое многозначительное «ооо», что Алекс готов был провалиться сквозь землю.           Грета и Джули переглянулись снова. На этот раз их улыбки стали ещё шире.           — Это он тебя проводил? — спросила Грета, кивая в сторону окна. — Мы в окно видели.           Алекс моргнул. Окна гостиной выходили как раз на тропинку к калитке. Они могли видеть.           — Да, — признался он. — Он.           — Ааа, — протянула Джули многозначительно. — Ну тогда всё понятно.           — Что понятно? — насторожился Алекс.           — Ничего-ничего, — Грета поднялась с дивана и потянулась. — Мы спать. Спокойной ночи, Алекс.           — Спокойной, — эхом отозвалась Джули, тоже вставая.           Они направились к лестнице, но на полпути Джули обернулась.           — Кстати, кофта тебе идёт, — сказала она с улыбкой. — Очень.           И они скрылись наверху, оставив Алекса стоять посреди гостиной с пылающими щеками.           Он постоял ещё немного, глядя им вслед, потом покачал головой и тоже направился к лестнице. Ветровка на плечах всё ещё пахла Мэттом, и этот запах почему-то успокаивал.           Алекс поднялся на второй этаж, стараясь ступать как можно тише. Коридор был пуст, вокруг была лишь тишина, остальные уже спали.           Он осторожно толкнул дверь в комнату Пьера и заглянул внутрь.           В комнате было темно. Только бледный лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу длинные полосы. Эвкалипты за окном чернели причудливыми силуэтами.           Пьер спал.           Он лежал на кровати, раскинувшись во все стороны, как всегда. Одна рука свесилась почти до пола, вторая была закинута за голову. Ноги спутались с одеялом, и одеяло наполовину сползло на пол. Из груди вырывалось ровное, глубокое дыхание — не храп, но что-то близкое к нему.           Алекс постоял на пороге, глядя на него. Тёмные волосы разметались по подушке, лицо было спокойным, почти детским во сне. На губах застыла лёгкая улыбка — наверное, снилось что-то хорошее.           И почему-то от этого зрелища у Алекса потеплело на душе.           Он тихо прошёл к стулу, где обычно складывал вещи, взял чистое полотенце, футболку, мягкие домашние штаны. Пьер даже не пошевелился.           В ванной было пусто и тихо. Алекс быстро разделся, встал под горячий душ и позволил воде смыть с себя всё — соль, усталость, напряжение этого бесконечного дня. Вода текла по лицу, по плечам, и он закрыл глаза, прокручивая в голове события вечера.           Смех Мэтта. Его глаза. Его объятия.           Алекс улыбнулся своим мыслям и, наверное, впервые за долгое время не попытался их отогнать.           Он вышел из душа, вытерся, натянул чистую футболку и штаны. Посмотрел на себя в запотевшее зеркало — мутный силуэт, в котором с трудом угадывался он сам, но в этом силуэте чувствовалось что-то новое. Что-то, чему он пока боялся дать имя, но что уже пустило корни где-то глубоко.           Он вышел из ванной и снова заглянул в комнату. Всё так же. Пьер спал.           Алекс тихо прошёл к кровати и лёг на свою половину, отвернувшись к стене. Настроение было хорошим — тем особенным, тёплым, разлитым по всему телу, от которого хочется улыбаться в темноту.           Он смотрел на стену, на игру теней от эвкалиптов за окном, и думал об этом дне. На душе было хорошо. Спокойно. По-настоящему хорошо. Он рад, что вернулся. Очень рад. Жизнь снова обрела краски — яркие, сочные, живые. И даже кредиты, даже вечные упрёки матери, всё, что было там, в России, — всё это казалось сейчас таким далёким, почти нереальным.           Здесь, в этой комнате, в этом доме, с этими людьми, он был счастлив.           И даже когда Пьер во сне почувствовал, как прогибается под Алексом матрас, недовольно нахмурился, повернулся и, не просыпаясь, обнял его, уткнувшись лицом в спину, — это ни капли не испортило настроение. Наоборот, стало ещё теплее, ещё уютнее.           Алекс улыбнулся, глядя на стену. Тёплое дыхание Пьера щекотало шею, тяжёлая рука лежала на боку, но не давила, а скорее оберегала. И в этом было что-то такое... правильное.           «Я счастлив», — подумал Алекс, и эта мысль не вызвала привычного внутреннего протеста. «Несмотря ни на что — я счастлив».           Он закрыл глаза и провалился в сон — самый спокойный, самый глубокий сон за последние месяцы.           А за окном шумели эвкалипты, где-то вдалеке кричала ночная птица, и луна освещала две фигуры на кровати, сплетённые в тёплом, уютном объятии.