Восемь шансов

Нижний Новгород встретил утро серым небом и мелким дождём, который барабанил по подоконнику, словно напоминая: лето кончилось, надежды тоже.           Алекс сидел на подоконнике в своей маленькой комнате и смотрел, как капли стекают по стеклу, сливаясь в мутные ручейки. За окном просыпался город — троллейбусы гремели на поворотах, люди спешили по делам, а он сидел и думал о том, что ему снова не хочется выходить из дома.           Восемнадцать лет. Первый курс филфака. И уже тогда он чувствовал себя стариком.           — Алекс! — голос матери из коридора ворвался в его мысли, как всегда резкий и недовольный. — Ты опять сидишь? Помоги мне с сумками!           Он вздохнул, поправил очки (тонкая металлическая оправа, которая уже стала частью лица) и слез с подоконника. Тёмные волосы упали на глаза, и он привычным движением убрал их за ухо.           Мать стояла в прихожей с двумя тяжёлыми пакетами из магазина. Лицо у неё было уставшее, серое, как это утро.           — На, держи. — Она сунула ему пакеты и пошла на кухню, даже не посмотрев на него.           Алекс молча понёс продукты. Он привык. Привык к этому тону, к этим взглядам, к этому вечному «ты должен, потому что…».           Потому что отец ушёл.           Потому что денег нет.           Потому что она одна тянет семью.           Потому что ты уже взрослый, Алексей.           Он был взрослым с четырнадцати лет. С того самого дня, когда папа собрал чемодан и ушёл к другой женщине, даже не обернувшись. Алекс помнил этот момент до сих пор — как будто это было вчера. Мать плакала навзрыд, сестра Катя, которой тогда было всего десять, тоже ревела, а он стоял и смотрел на закрывшуюся дверь, чувствуя, как внутри что-то обрывается.           Он не заплакал тогда. Никогда не плакал при них. Плакал ночью, в подушку, чтобы никто не слышал.           С тех пор он стал «взрослым».

Алексей Алексеевич Кавамура или же просто — Алекс.

          Странная фамилия для русского парня из Нижнего Новгорода. Одноклассники в школе вечно приставали: «Ты что, японец? А почему у тебя глаза узкие? А твой отец самурай?» Он отшучивался, прятал раздражение за иронией, но внутри всё кипело. Бабушка по отцу была японкой, приехала в Россию молодой, вышла замуж за деда, родила отца. Отец взял её фамилию — Кавамура. Вот и всё. Никаких самураев, никакой экзотики. Просто семья.           Отец, кстати, свою японскую половину не особо жаловал. После ухода вообще перестал общаться с бабушкой, и Алекс видел её редко. Но когда видел — запоминал надолго. Маленькая, седая, с такими же узкими глазами, как у него, она гладила его по голове и говорила что-то на смеси русского и японского. От неё пахло рисом и чем-то сладким. Эти редкие встречи были единственным тёплым воспоминанием о семье.           А потом бабушка умерла. Алекс был в девятом классе. На похоронах отец стоял с каменным лицом и даже не плакал. Алекс тогда впервые задумался: а умеет ли этот человек вообще любить? Или он просто не способен?           Вечером того же дня, после похорон, мать устроила скандал.           — Ты хоть понимаешь, сколько это стоило? — кричала она. — А ты со своим филфаком! На кого ты выучишься? В учителя пойдёшь за копейки?           — Мам, я…           — Молчи! Лучше бы на программиста пошёл, как нормальные люди! А ты книги читаешь целыми днями! Думаешь, книги прокормят?           Он не спорил. Бесполезно. Мать всегда была такой — после ухода отца она словно озверела. Вся боль, вся обида выплёскивалась на него. Он был старший, он должен был терпеть.           Катя, младшая сестра, росла избалованной. Мать её жалела, сдувала пылинки. «Она маленькая, ей тяжело без отца». А ему, значит, не тяжело? Ему, значит, можно вешать на плечи всё — работу, помощь по дому, заботу о материных нервах?           Но он молчал. Привык.           К восемнадцати годам Алекс уже работал. Сначала раздавал листовки, потом устроился в кафе «Кофеин» на окраине. Платят мало, зато график удобный — можно совмещать с учёбой. Он мыл посуду, протирал столы, иногда работал за барной стойкой, когда кто-то болел. Деньги отправлял матери — на ипотеку, на кредиты, на Катиных репетиторов.           Катя училась в седьмом классе. Репетиторы ей были нужны, потому что учиться она не хотела. Тусовки, мальчики, новые кроссовки — вот что её волновало. Она могла позвонить Алексу среди ночи и ныть: «Алекс, скинь денег на кофту, я видела такую краси-и-ивую». И он скидывал. Потому что не мог отказать. Потому что «ты старший брат, должен заботиться».           Должен, должен, должен…           Он так устал от этого слова.           Единственным спасением была музыка. Stray Kids он нашёл случайно в 2018 году, когда готовился к выпускным экзаменам в школе. Кто-то скинул в общий чат ссылку на их дебютный клип. Алекс посмотрел из вежливости, а потом… залип.           Эти парни были другими. Они не пытались казаться идеальными — они были живыми. Их музыка не была пустой попсой для масс — в ней чувствовалась боль, энергия, желание пробиться.           Он слушал их каждый день. В наушниках по дороге в универ, на работе, перед сном. Они стали его личным убежищем — местом, куда он мог сбежать от вечных проблем.           Особенно он выделял двоих.           Ли Минхо. Танцор с кошачьими глазами и вечно отстранённым взглядом. Алекс смотрел на него и видел родственную душу. Минхо тоже не лез вперёд, не кричал громче всех, но когда говорил — его слушали. Он умел быть незаметным и при этом важным. Прямо как Алекс в своей семье.           Ким Сынмин. Вокалист, умный, рассудительный, с чувством юмора. Он тоже казался тихим на фоне остальных, но без него всё развалилось бы. Алекс чувствовал это родство — быть тем, кто держит баланс.           А Чан… С Бан Чаном было сложнее.           Алекс помнил тот момент. 2023 год, ему уже двадцать, он на втором курсе. Сидел в своей комнате, готовился к семинару, а в наушниках играл фанкам с концерта в Сеуле. Чан вышел на сцену в расстёгнутой рубашке, мокрый от пота, улыбаясь своей широкой улыбкой с ямочками на щеках. И у Алекса внутри что-то ёкнуло. Сильно, до боли в груди.           Тогда он впервые подумал: «Это мужчина. Настоящий мужчина, который может…»           Он не додумал мысль. Испугался. Отогнал.           С тех пор он старался не думать о Чане в этом ключе. Просто слушал музыку. Просто смотрел концерты. Просто жил.