Восемь шансов

            Сознание возвращалось медленно, тягуче, как смола.           Первым пришло ощущение холода. Алекс лежал на чём-то твёрдом, боком привалившись к кровати, и всё тело затекло так, что он не сразу понял, где находятся руки, а где ноги. Шея ныла — голова была неестественно вывернута, упираясь подбородком в матрас. Спина затекла, ноги онемели, а в правом запястье, прямо на том месте, где белел старый шрам, пульсировала тупая боль — видимо, отлежал.           Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в одну точку, пытаясь вспомнить, где он и почему не в кровати. Потолок был знакомым — его комната. Плед, в который он замотался, сбился и теперь не грел, а только путался в ногах. За окном уже было светло — солнечные лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу бледные полосы.           Алекс попытался пошевелиться и зашипел от боли — мышцы сводило судорогой, каждое движение отдавалось противной ломотой во всём теле. Он с трудом разжал пальцы, вцепившиеся в плед, и медленно, опираясь на кровать, начал подниматься. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные круги — пришлось замереть и подождать, пока мир перестанет вращаться.           И тогда пришли воспоминания.           Вчерашняя ночь нахлынула обрывками — лица, голоса, тот момент за столом, когда Пьер задал свой вопрос. Паника, которая накрыла с головой. Бокал, который он выпил залпом, даже не разбирая вкуса, кошмар, из которого не мог выбраться до самого утра.           Алекс зажмурился, сжимая виски пальцами. В груди снова начало подниматься знакомое удушье — липкая волна паники, которая грозила накрыть с головой. Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось.           «Нет. Нет, только не сейчас».           Он заставил себя дышать. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Как учила Грета. Сосредоточиться на чём-то простом. На том, что болит тело. На том, что надо встать. На том, что надо в душ.           Он открыл глаза, мутные, воспалённые, и посмотрел на фотографию бабушки. Она стояла на столе, как всегда, в своей старой рамке. Лунный свет сменился солнечным, и теперь бабушка смотрела на него не призрачно, а почти по-живому.           — Доброе утро, ба, — прошептал Алекс одними губами. Голос сорвался, прозвучал хрипло, чужо.           Он заставил себя подняться. Ноги дрожали, когда он вставал с пола, пришлось ухватиться за кровать, чтобы не упасть. Плед упал к ногам, и Алекс перешагнул через него, чувствуя, как каждый мускул протестует против движений. Взял полотенце, висевшее на стуле, и, пошатываясь, вышел в коридор.           Второй этаж встретил его тишиной. Все двери были закрыты — ребята, наверное, ещё спали после вчерашнего. Алекс дошёл до ванной, толкнул дверь — слава богу, свободно. Зашёл, включил свет и прислонился к стене, переводя дух.           В ванной было холодно. Он подошёл к душевой кабине, открыл кран — сначала полилась ледяная вода, заставив его поёжиться. Он ждал, прислушиваясь к шипению труб, к тому, как вода постепенно теплела. Секунды тянулись бесконечно долго. Он смотрел на свои руки, на шрам на запястье, на то, как дрожат пальцы.           «Сейчас. Сейчас пойдёт горячая».           Наконец вода стала тёплой, потом горячей, почти обжигающей. Алекс забрался в кабину и встал под струи, закрыв глаза.           Горячая вода обожгла кожу, но это была приятная боль. Она смывала с него всё — холод ночи, липкий страх, воспоминания, которые так и норовили вылезти наружу. Алекс стоял, прижавшись лбом к прохладному кафелю, и позволял воде течь по лицу, по плечам, по спине.           Он пытался не думать. Не думать о вчерашнем, о Пьере, о своём крике, о панике, которая чуть не сожрала его заживо. Но мысли лезли, как назойливые мухи.           «Я снова сломался. Я снова показал им, какой я на самом деле. Они теперь знают. Они всё знают».           В груди снова начало подниматься удушье. Алекс открыл глаза, схватился за край кабины, пытаясь дышать. Вода заливала лицо, но он не замечал.           «Нет. Стоп. Хватит».           Он заставил себя думать о другом. О том, что сегодня новый день. О том, что надо на работу. О том, что Пит, наверное, уже ждёт.           «Я справлюсь. Я просто не буду об этом думать. Вообще. Выкину из головы. Не вспоминать, не анализировать, не возвращаться».           Он повторял это как мантру, стоя под горячей водой. И постепенно дыхание выравнивалось, сердце переставало колотиться, как бешеное. Паника отступала, забиваясь в тот самый тёмный угол, откуда выползла ночью.           Алекс простоял под душем минут двадцать — может, больше. Он намыливался, смывал, снова намыливался, словно пытался смыть с себя не только грязь, но и саму память о прошедшей ночи. Вода стекала по телу, унося с собой усталость, напряжение, страх.           Когда он наконец выключил воду и вышел, пар стоял столбом. Алекс вытерся, натянул трусы и, обмотав полотенце вокруг бёдер, открыл дверь.           В коридоре, прямо напротив ванной, стоял Пьер.           Сонный, лохматый, в тех же трусах с авокадо, что он примерял вчера, и в мятой майке. Глаза его были мутными, волосы торчали в разные стороны. Он явно только что встал и шёл в ванную по нужде, но замер, увидев Алекса.           Они встретились взглядами. Пьер открыл рот, явно собираясь что-то сказать — может, извиниться, может, спросить, как он, может, просто поздороваться.           Алекс не дал ему шанса.           — Доброе утро, — бросил он быстро, почти не глядя на Пьера, и, не дожидаясь ответа, рванул в свою комнату.           За спиной он слышал, как Пьер что-то невнятно пробормотал, но не разобрал слов. Да и не хотел разбирать. Единственное, чего он хотел сейчас — одеться, взять вещи и уйти. Уйти из этого дома, из этой атмосферы, от этих взглядов.           Он влетел в комнату, быстро натянул джинсы, футболку, ту самую тёмно-зелёную кофту — почему-то сегодня она показалась уместной, дающей защиту. Сунул ноги в кеды, схватил рюкзак и выскочил в коридор.           Лестница, прихожая, гостиная — никого. Только на кухне горел свет и пахло чем-то — может, Сара уже готовила завтрак, но Алекс не стал проверять. Он налетел на стол, схватил первое попавшееся яблоко из вазы и, не оглядываясь, выбежал на улицу.           Солнце ударило в глаза, тёплый воздух обнял со всех сторон. Алекс глубоко вдохнул и только сейчас понял, что всё это время почти не дышал.           Он стоял у калитки, сжимая в руке яблоко, и смотрел на дорогу, уходящую в эвкалиптовую рощу. Возвращаться в дом не хотелось. Вообще не хотелось. Хотелось идти. Идти и не думать.           Алекс посмотрел на часы — до открытия книжного ещё часа три, если не больше. Но он знал, что Пит иногда приходит пораньше, да и в любом случае — у него есть запасные ключи, которые Пит дал ему недавно на всякий случай.           Он откусил яблоко — кисло-сладкое, хрустящее — и решительно зашагал по дороге.           Он пойдёт пешком. Всю дорогу. Научится наконец ориентироваться в этом городе без навигатора. Займёт голову чем-то полезным. А мысли о вчерашнем... он просто не будет о них думать. Выкинет. Забудет. И всё будет хорошо.           Он шёл, глядя под ноги, и старался дышать ровно.           Гравий хрустел под кедами, солнце уже припекало, хотя было ещё утро. Алекс сжимал в руке огрызок яблока, не замечая, что давно его съел, и просто механически переставлял ноги. Мысли ворочались тяжело, как камни, и он изо всех сил пытался не дать им вылезти на поверхность.           *Не думать. Просто не думать.*           Но чем больше он себе это запрещал, тем навязчивее они лезли. Всплывало лицо Пьера — растерянное, виноватое. Потом Грета — её спокойный голос, её рука на плече. Потом тот момент, когда он выпил бокал Тома и все заулюлюкали.           Алекс остановился посреди дороги и зажмурился. В груди снова начало подниматься то самое удушье — липкое, горячее, от которого перехватывало горло.           — Нет, — прошептал он вслух. — Нет.           Он попытался вспомнить что-то другое. Что угодно. Вот листья эвкалипта шелестят на ветру. Вот птица какая-то кричит вдалеке. Вот запах — сухой, травяной, совсем не такой, как дома.           Паника отступила, но осталась где-то рядом, затаилась.           Алекс выбросил огрызок в кусты (подумаешь, органика, сгниёт) и пошёл дальше, стараясь думать только о дороге. О том, куда повернуть, чтобы не заблудиться. О том, как здесь всё зелено и красиво.           Телефон в кармане завибрировал. Алекс достал его, глянул на экран.           **Мэтт:** «Привет! Как ты сегодня?»           Сердце пропустило удар. Как он сегодня? А как он сегодня? Разбитый, уставший, с паникой, затаившейся где-то под рёбрами, с воспоминаниями, от которых хочется выть. Он не знал, что ответить. Не хотел врать. Не хотел объяснять.           Пальцы сами забегали по экрану, печатая короткое, сухое:           «Норм. Буду занят работой сегодня, так что не смогу отвечать. Потом спишемся».           Он отправил и, не дожидаясь ответа, убрал телефон в карман. Выключил звук, чтобы не слышать уведомлений. Сегодня он будет один. Только он и дорога.           Он пошёл дальше, стараясь не думать о том, как прозвучало его сообщение. Сухо. Отстранённо. Не похоже на него. Но выхода не было — если бы он начал объяснять, то провалился бы в эту трясину с головой.           Дорога петляла между холмами, и Алекс с удивлением понял, что не знает, где находится. Он остановился на перекрёстке двух просёлочных дорог — совершенно одинаковых, без указателей, без приметных зданий. Только деревья, кусты и бесконечное небо.           — Чёрт, — выдохнул он.           Достал телефон, чтобы включить навигатор, и тут же вспомнил, что выключил звук и вообще не уверен, есть ли здесь интернет. Экран показывал «Нет соединения».           Алекс выругался вслух, убрал телефон и попытался сообразить, откуда пришёл. Солнце светило слева, значит, город должен быть... Он не был уверен. Совсем.           Он выбрал левую дорогу наугад и пошёл по ней, стараясь не паниковать. Но с каждым шагом неуверенность росла. А что, если он уходит всё дальше? А что, если забредёт в какой-нибудь национальный парк и его потом будут искать спасатели?           «Бред. Просто бред”.           Через десять минут он вышел к небольшому мотелю с бензоколонкой. Рядом болтался указатель с направлением на Глиб. Алекс выдохнул с облегчением — он был на верном пути.           Он прибавил шаг.           Город постепенно начинался — сначала редкие домики, потом магазинчики, кафе, люди. Алекс смотрел по сторонам и чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. Здесь, среди этой обычной жизни, было как-то... легко.           Он думал о времени. Два месяца. Уже два месяца он здесь. А казалось, только вчера вышел из самолёта. Два месяца пролетели как один день. А впереди — ещё четыре. А потом — осень, и его работа закончится, и нужно будет решать, что делать дальше.           Мысль о возвращении в Россию кольнула где-то под ложечкой. Он представил серое небо, бесконечные дожди, мать с её вечными упрёками, Катю с её бесконечными «скинь денег». И внутри всё сжалось.           А что, если... если остаться? Как Том и Джейк. Продлить контракт. Остаться здесь, в этом городе, где солнце, океан и люди, которые... которые приняли его.           Но тут же перед глазами встали тёмные образы. Мать. Её усталое лицо, её голос: «Ты нас бросаешь? Ты эгоист». Катя. Маленькая, вечно требующая внимания и денег. И чувство вины, которое сжимало горло каждый раз, когда он думал о том, чтобы остаться.           Он не может. Он должен вернуться. Они без него не справятся. Кто будет отправлять деньги? Кто будет помогать? Кто...           Алекс тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Слишком тяжело. Слишком больно. Не сейчас.           Он посмотрел по сторонам, пытаясь отвлечься. Улочки Сиднея были красивыми — яркие витрины, уютные кафе, люди, гуляющие семьями. Вот мама с коляской остановилась у витрины, показывая малышу игрушки, пожилая пара сидит на скамейке, держась за руки, дети бегают за голубями, смеясь так звонко, что Алекс невольно улыбнулся.           Здесь было хорошо. Здесь было спокойно. Здесь он мог дышать — по-настоящему, полной грудью, не боясь, что кислород перекроют в любую секунду. Не то что в России, где каждый вдох давался с трудом, потому что семья, долги, вечное чувство вины душили сильнее любого удушья.           Алекс достал из рюкзака наушники, воткнул их в уши и включил музыку. Плейлист заиграл знакомое — Stray Kids. Он любил слушать их, когда гулял. Они давали сил.           Заиграла «FNF». Спокойная, немного грустная, с мягким битом. Алекс шёл и слушал, и слова сами собой ложились на ритм.           "I'm catching up-up-up-up..." — про себя подпевал он, и в груди разливалось что-то тёплое.           Он вышел к парку. Красивому, зелёному, с аккуратными дорожками, скамейками и фонтаном в центре. Людей было немного — утро буднего дня. Алекс пошёл по главной аллее, глядя на деревья, на цветы, на то, как солнце играет в листве.           На душе становилось спокойнее. Музыка делала своё дело, город делал своё дело, и даже мысли о вчерашнем постепенно отступали, забиваясь в самый дальний угол.           В какой-то момент краем глаза он заметил впереди фигуру.           Мужчина, чуть в отдалении, неторопливо прогуливался по той же дорожке. Тёмные волосы — чуть отросшие, растрёпанные, будто он только что встал или специально их не укладывал. Белая рубашка, незаправленная, свободно висела на широких плечах. В руке он держал ярко-красный поводок, который тянулся к маленькой собачке, деловито вынюхивающей что-то в траве. Королевский кинг чарльз спаниель — Алекс почему-то сразу вспомнил породу, может, видел где-то раньше.           Мужчина шёл медленно, позволяя собаке исследовать каждый кустик.           «Хм, выглядит как-то знакомо», мелькнуло где-то на периферии. Но мысль была мимолётной, неуловимой. Алекс даже не стал за ней гнаться. Просто отвёл взгляд и пошёл дальше.           Алекс вышел из парка и направился в сторону Глиба. До книжного оставалось совсем немного — он уже узнавал улицы, по которым ходил раньше. Вот знакомая кофейня, вот булочная, откуда всегда так вкусно пахнет свежей выпечкой, вот тот самый переулок с граффити, где они с Мэттом смеялись над какой-то нелепой надписью на стене. Он шёл и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Музыка в наушниках сменилась, теперь играло что-то спокойное, инструментальное. Алекс не обращал внимания на плейлист — просто позволял звукам течь фоном, заполняя тишину в голове, не давая мыслям снова сорваться в ту самую пропасть, от которой его трясло всё утро.           Он дошёл до книжного за полчаса до официального открытия. Витрина была тёмной, дверь заперта. Алекс достал из кармана ключи и открыл дверь.           Внутри пахло пылью, старыми книгами и деревом. Этот запах действовал на Алекса лучше любого успокоительного. Он закрыл за собой дверь, щёлкнул выключателем, и тёплый жёлтый свет залил помещение, отражаясь от корешков тысяч книг, выстроившихся на полках от пола до потолка.           Тишина. Благословенная тишина.           Алекс повесил рюкзак на крючок в подсобке, скинул кофту и огляделся. До прихода Пита ещё есть время — можно спокойно всё подготовить к открытию, не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Он взял тряпку, смочил её водой из маленькой раковинки в подсобке, отжал и начал с полок. Протирал каждую медленно, тщательно, проводя пальцами по корешкам книг. Названия, имена авторов, знакомые и незнакомые — всё это отвлекало, занимало голову, не давало мыслям уйти в опасное русло.           Он прошёлся вдоль полки с детективами. Агата Кристи, Рекс Стаут, Дэшил Хэммет. Дальше шла фантастика — Айзек Азимов, Артур Кларк, Урсула Ле Гуин, Фрэнк Герберт. Алекс задержался у полки с научной фантастикой, провёл пальцем по корешку «Дюны» — тяжёлой, потрёпанной, явно много раз читанной. Интересно, кто её покупал? Может, какой-нибудь студент, или пожилой мужчина, или девушка, увлекающаяся космосом?           Он улыбнулся своим мыслям и пошёл дальше.           Вот раздел с поэзией, который он особенно любил. Здесь пахло иначе — тоньше, изысканнее, что ли. Алекс остановился, провёл пальцем по тонкому корешку сборника стихов Пабло Неруды, потом по соседнему — Уолт Уитмен, «Листья травы». Мягкая обложка, шершавая бумага, запах типографской краски. Он открыл наугад, прочитал пару строк, вдохнул запах страниц. Хорошо. Здесь было хорошо.           Пит пришёл через полчаса, когда Алекс уже заканчивал с третьей полкой. Старик удивлённо поднял брови, увидев его за работой, но ничего не сказал — только хмыкнул одобрительно, повесил пальто на вешалку и прошёл к своему стулу за прилавком. Алекс слышал, как он наливает себе кофе из термоса, как шелестит газетой. Они работали в тишине, но это была та тишина, которая не давила, а успокаивала.           Алекс продолжал протирать полки. Провёл тряпкой по полке с разделом путеводителелей — яркие обложки, глянцевые страницы, обещания приключений. Lonely Planet, Rough Guides — всё про Австралию, про Новую Зеландию, про острова в океане. Он взял один, полистал — фотографии пляжей, лесов, гор. Может, когда-нибудь он тоже сможет путешествовать. Просто так, без страха, без чувства вины.           Вот книги по искусству — тяжёлые, с репродукциями, которые хотелось разглядывать часами. Моне, Ван Гог, австралийские аборигены с их точечной живописью. Алекс открыл один том, провёл пальцем по яркой картинке — что-то абстрактное, но завораживающее.           Алекс обратил внимание на раздел с современной прозой — Салли Руни, Кадзуо Исигуро, Иэн Макьюэн. Много знакомых имён, много тех, кого он хотел прочитать, но всё не доходили руки.           Он расставлял книги, которые кто-то оставил не на местах, проверял, всё ли в порядке. Эта работа была простой, почти механической, но она давала ощущение контроля. Он здесь что-то решал. Он здесь был нужен. Книги не осуждали, не задавали вопросов, не лезли в душу. Они просто стояли на полках и ждали, когда их возьмут.           Первый покупатель зашёл через час после открытия. Пожилая женщина с седыми кудряшками и большими очками на носу, в цветастом платье и с плетёной сумкой через плечо. Она долго бродила между стеллажами, что-то бормотала себе под нос, то брала книгу, то ставила обратно. Потом подошла к Алексу:           — Молодой человек, у вас есть книги по садоводству? Чтобы про цветы, знаете, про розы особенно. Я всё никак не могу найти хорошее руководство.           Алекс кивнул, вышел из-за прилавка и проводил её к нужной полке. Показал несколько вариантов — от толстых энциклопедий до маленьких карманных справочников. Посоветовал одну, с красивыми иллюстрациями и понятными схемами, которую сам листал на днях. Женщина обрадовалась, взяла книгу и ещё долго благодарила его у кассы, рассказывая про свой сад и про розы, которые никак не хотели цвести.           Вторым зашёл молодой парень с растрёпанными дредами, в растянутом свитере и с рюкзаком, полным тетрадей. Искал что-то по истории Австралии — готовил доклад для университета, как выяснилось. Алекс помог ему найти нужный раздел, показал несколько книг, и парень устроился в углу с тремя тяжёлыми томами, делая пометки в блокноте и периодически вздыхая.           Потом была девушка с ребёнком. Малыш лет пяти, в яркой курточке и сандалиях на босу ногу, носился между стеллажами, пока мать пыталась его поймать. Она искала детские сказки — на день рождения племянника. Малыш тыкал пальцем в яркие обложки и кричал: «Хочу эту! Нет, эту! Смотри, тут дракон!» Девушка устало закатывала глаза, но улыбалась. Алекс показал им полку с самыми красивыми книжками, с картинками и блестящими обложками, и ребёнок затих, разглядывая драконов и принцесс.           Потом зашёл пожилой мужчина в клетчатой рубашке, купил детектив и ушёл, даже не взглянув на Алекса.           Потом снова было затишье.           Алекс сидел за прилавком и листал ту самую книгу стихов, что приметил утром. Уитмен. Читал строчку за строчкой, иногда перечитывал, если что-то цепляло. «Я славлю себя, и воспеваю себя, и что я приму, то примете вы». Странные слова, но в них было что-то такое, отчего хотелось дышать глубже.           Мысли текли медленно, спокойно. О вчерашнем он не думал — просто не позволял себе. Каждый раз, когда что-то начинало подкрадываться, когда перед глазами всплывало лицо Пьера или Греты, он переводил взгляд на книги, на полки, на свет за окном. Сосредотачивался на текстуре бумаги, на запахе, на тишине. И паника отступала, забиваясь обратно в свою нору.           Время текло незаметно. Солнце за окном поднялось высоко, заливая магазин золотистым светом, потом начало клониться к закату, окрашивая всё в оранжевые и розовые тона. Алекс даже не заметил, как пролетел день. Он то читал, то вставал, чтобы поправить книги, то смотрел на прохожих за окном. Иногда Пит поднимал голову от газеты и бросал на него короткий взгляд, но ничего не говорил.           Ближе к вечеру, когда покупателей почти не осталось, Пит подозвал его:           — Алекс, я сегодня уйду пораньше. Дела кое-какие, надо заехать к сестре, она недалеко живёт, в пригороде. Ты не против закрыть магазин часиков в пять? Может, и пораньше, если никого не будет.           Алекс кивнул:           — Конечно. Без проблем. Я тут приберусь ещё немного, проверю всё.           Пит благодарно улыбнулся, собрал вещи — газету, термос, старый портфель, который помнил, наверное, ещё восьмидесятые, — и ушёл, пожелав хорошего вечера. Дверь за ним закрылась, звякнул колокольчик. Тишина стала ещё глубже.           Алекс остался один.           Он прошёлся по магазину, проверяя, всё ли в порядке. Книги на местах, полки чистые, пол подметён — утром он уже успел это сделать. Он подошёл к окну, посмотрел на улицу. Прохожие спешили по делам, кто-то входил в кафе напротив, кто-то ждал автобус на остановке, девушка с ребёнком, что была днём, уже ушла. Обычная вечерняя суета.           Алекс вернулся за прилавок, взял ту самую книгу стихов и открыл на том месте, где остановился. Читал, погружаясь в строчки, в ритм, в чужие слова, которые вдруг становились своими. Вот про одиночество, вот про море, вот про любовь, которой нет, а может, и есть, просто нужно её найти. Он не заметил, как пролетел ещё час.           За окном начало темнеть. Алекс посмотрел на часы — половина пятого. Покупателей всё не было. Можно закрываться пораньше.           Он закрыл книгу, но не убрал на место — решил взять с собой, почитать вечером. Потом собрал вещи, надел кофту, проверил, всё ли выключил. Выключил свет в подсобке, в основном зале. Последним щёлкнул выключателем у двери, вышел на улицу и запер замок. Ключи звякнули в кармане, когда он их убирал.           Вечерний Сидней встретил его прохладой. Солнце уже почти село, небо на западе горело оранжевым и розовым, переходя в глубокий синий на востоке. Воздух был свежим, пахло морем — этот запах доносился откуда-то издалека, смешиваясь с выхлопными газами, жареной едой из закусочной через дорогу и ещё чем-то неуловимым, чем пахнет только этот город.           Алекс сунул руки в карманы и пошёл не к автобусной остановке, а в другую сторону — туда, где за домами угадывался океан. Ноги сами несли его, и он не сопротивлялся.           Вечерний Сидней дышал иначе, чем утром. Утренний город был деловитым, спешащим, сконцентрированным на работе и делах. Вечерний — расслаблялся, выдыхал, позволял себе быть живым. Алекс шёл по улицам, которые уже начал узнавать, и смотрел по сторонам, впитывая эту атмосферу.           Витрина булочной, где ещё горел свет — внутри продавщица протирала прилавок, готовясь к закрытию, и пахло оттуда так, что желудок снова напомнил о себе, маленький ресторанчик с вынесенными на тротуар столиками — парочка пила вино и смеялась, глядя друг на друга. Женщина запрокинула голову, смеясь какой-то шутке, а мужчина смотрел на неё с таким теплом, что Алекс невольно задержал взгляд на секунду дольше, чем стоило. Вот группа подростков на скейтах пронеслась мимо, громко перекрикиваясь и хохоча — их голоса ещё долго доносились из-за поворота. Вот пожилой мужчина выгуливал таксу, которая с важным видом обнюхивала каждый фонарный столб, задрав хвост трубой.           Алекс шёл и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое спокойствие. Он не думал о вчерашнем. Не думал о матери. Не думал о том, что будет дальше. Он просто шёл и смотрел. Смотрел на витрины магазинов, в которых зажигался вечерний свет, на людей, возвращающихся с работы, на уличных музыкантов, которые только начинали выходить на свои места. Один из них, парень с гитарой и растрёпанными дредами, как раз настраивал инструмент, готовясь к вечернему концерту. Алекс кинул ему пару монет в раскрытый футляр — просто так, за компанию.           Улицы постепенно становились шире, дома — ниже, а воздух — влажнее. Запах моря усиливался, пробиваясь сквозь городские ароматы выхлопных газов и жареной еды. Алекс глубоко вдохнул, и солёный воздух заполнил лёгкие, вытесняя оттуда остатки утренней паники. Он чувствовал, как с каждым вдохом напряжение уходит из плеч, из шеи, из спины. Как расправляются мышцы, которые были сжаты в тугой комок всё это время.           Он вышел к набережной Бонди, когда солнце уже почти коснулось горизонта.           Это место было совсем другим, чем в прошлый раз, когда они приходили с Мэттом. Тогда было людно, шумно, весело. Сейчас — спокойно, почти медитативно. Народу было немного: парочка влюблённых сидела на скамейке, обнявшись, и тихо переговаривалась; мужчина в шортах и сланцах лениво жонглировал тремя яркими мячиками, ни на кого не обращая внимания, полностью погружённый в своё занятие; девушка с фотоаппаратом ловила последние лучи заката, приседая и вставая на цыпочки, чтобы поймать нужный ракурс. Где-то вдалеке играла тихая музыка — то ли из кафе, то ли кто-то включил портативную колонку.           Алекс прошёл по набережной до того места, где начинался песок. Скинул кеды, повесил их на лямку рюкзака и ступил на пляж. Песок был ещё тёплым — за день он накопил солнца и теперь щедро отдавал его обратно, приятно грея ступни. Мелкие песчинки набивались между пальцев, и это ощущение было таким простым, таким человеческим, что Алекс невольно улыбнулся.           Он нашёл место чуть в стороне от воды, подальше от редких прохожих, сел, обхватил колени руками и просто замер.           Океан дышал.           Волны накатывали одна за другой с ровным, успокаивающим ритмом — ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш. Этот звук был таким древним, таким неизменным, что казалось, он существовал всегда и будет существовать вечно. Белая пена вспыхивала в сумерках и тут же таяла, уходя обратно в темноту. Небо на западе горело всеми оттенками оранжевого и розового — от нежно-персикового у горизонта до густо-пурпурного выше, где оно переходило в глубокий синий над головой. Первые звёзды уже появлялись — робкие, едва заметные, но с каждой минутой их становилось всё больше.           Алекс смотрел на это и не мог насмотреться.           Он переводил взгляд с воды на небо, с неба на линию горизонта, где они сливались воедино, и чувствовал, как внутри что-то тает. Тот лёд, который он носил в себе годами, — он начал подтаивать. Медленно, по капле, но начал.           Он не знал, сколько просидел так — может, минуту, может, полчаса. Время здесь текло иначе, подчиняясь только ритму волн. Где-то вдалеке кричали чайки, но их крики не раздражали, а вплетались в общую симфонию вечера. Пахло солью, водорослями и ещё чем-то неуловимым.           Потом он вспомнил про книгу, достал её из рюкзака и открыл там, где остановился в прошлый раз. Корешок приятно хрустнул — книга была старой, много раз читанной, и это делало её ещё более родной.           Уитмен. «Листья травы».           Он читал медленно, иногда перечитывая строчки, которые особенно отзывались. Шрифт был мелковат в сумерках, но Алекс не зажигал фонарик — ему нравилось это полутьма, когда слова приходилось угадывать почти на ощупь.           "Я не спрашиваю больного о его болезни, я сам становлюсь больным,           Я сам, ставши больным, остаюсь внизу, чтобы за ним ухаживать".           Странные слова, но в них было что-то такое, от чего хотелось плакать — не от боли, а от облегчения. Будто кто-то другой, живший полтора века назад, уже знал, что он сейчас чувствует. Будто он протягивал руку через время и говорил: «Я понимаю. Я тоже это чувствую».           Алекс читал дальше. Строчка за строчкой, страница за страницей. Иногда останавливался, поднимал голову и смотрел на океан, давая словам осесть внутри. Иногда перечитывал одно и то же несколько раз, пытаясь уловить смысл, который ускользал.           Вокруг постепенно темнело. Зажглись фонари на набережной — тёплые, жёлтые, они отбрасывали на песок длинные тени и создавали уютные островки света. Людей стало ещё меньше. Влюблённая парочка ушла, жонглёр тоже куда-то исчез, девушка с фотоаппаратом сделала последний кадр и убрала технику в рюкзак. Остались только Алекс и океан.           Алекс отложил книгу на колени и просто смотрел на воду, позволяя мыслям течь свободно.           Они текли медленно, лениво, как тот самый мёд, о котором он читал в детских книжках. Никакой паники, никакого страха — только лёгкая грусть и странное, тёплое чувство, что всё будет хорошо. Что, может быть, он не так уж и сломан. Что, может быть, у него есть шанс.           И вдруг, сам не зная почему, он начал думать о бабушке.           Она пришла в его мысли не прошенная, но желанная. Её тёплые руки с узловатыми пальцами, которые так любили гладить его по голове. Запах риса и чего-то сладкого, что всегда витал в её маленькой квартире. Японские сказки, которые она рассказывала. И её голос: «Мой маленький лисёнок».           Алекс улыбнулся, вспоминая это.           А что, если бы она не уехала в Россию? Что, если бы осталась в Японии, вышла замуж за японца, родила там детей? И его отец родился бы в Японии, вырос там, встретил бы какую-нибудь японку... И он сам, Алекс, родился бы совсем в другом мире.           Он закрыл глаза и позволил себе представить.           Вот он в Токио. Не в туристическом, с открытками и сувенирами, а в настоящем — огромном, шумном, неоновом. Он идёт по Сибуе, пересекает знаменитый перекрёсток, где сотни людей движутся в разных направлениях, не сталкиваясь. Над головой — огромные экраны с рекламой, под ногами — белая разметка, в ушах — гул города.           Он учится в японской школе. На нём школьная форма — тёмный пиджак, светлая рубашка, галстук. Он пишет иероглифы в тетради, старательно выводит каждый штрих. У него есть друзья — с ними они ходят в караоке после уроков, едят рамен в маленьких забегаловках, спорят о музыке и манге.           И он поёт.           Алекс всегда любил петь. В детстве, когда никто не видел, он включал музыку в наушниках и подпевал, танцуя перед зеркалом в своей комнате. Иногда представлял себя на сцене, перед тысячами людей. Софиты слепят глаза, музыка гремит так, что вибрирует в груди, и он — в центре всего этого.           Айдол.           Наверное, это было его тайной мечтой — той, о которой он никогда никому не рассказывал. Потому что в Нижнем Новгороде такие мечты были смешными, невозможными. А здесь, в этом воображаемом Токио, они становились реальными.           Он представил себя в блестящем костюме — чёрном с золотом, с идеальной укладкой, с макияжем, подчёркивающим глаза. Он танцует сложную хореографию на огромной сцене, за ним — ещё несколько таких же парней, все в ритм, все как одно целое. Тысячи фанатов кричат, свет слепит глаза, музыка гремит так, что вибрирует в груди.           Красиво. Завораживающе. Нереально.           Алекс открыл глаза и посмотрел на океан. Волны всё так же накатывали на берег. В реальном мире не было ни сцены, ни фанатов, ни неонового Токио.           Но в тоже время айдолом быть тяжело. Он читал об этом, смотрел видео, знал изнанку. Бесконечные тренировки до седьмого пота, диеты, когда нельзя съесть лишний кусочек, запреты на отношения, на личную жизнь, на нормальное человеческое существование. Вечное притворство, вечная улыбка, даже когда внутри всё разрывается. Слишком похоже на то, что у него сейчас, только в других декорациях. Там тоже надо быть кем-то другим, прятать себя настоящего за маской.           А может, тогда... актёр?           В Японии снимают много хорроров — жутких, атмосферных, с призраками и проклятиями. Алекс всегда любил их смотреть, хоть и боялся после этого спать с выключенным светом. Было в них что-то завораживающее — как страх превращается в искусство.           Может, он мог бы играть в таких фильмах? Не главные роли, конечно, но какие-нибудь второстепенные. Молодой человек, которого преследует призрак. Студент, попавший в проклятый дом. Прохожий, мелькнувший в кадре перед тем, как его убивают в первой сцене. Что-то такое, что не требует огромного таланта, но позволяет быть частью этого мира.           Он даже усмехнулся своим мыслям — вот было бы забавно, если бы он играл в хоррорах. Его лицо на экране, в жутком гриме, с выпученными от страха глазами. А зрители в зале визжат и закрывают лица руками. А потом, может, кто-то узнает его на улице и испугается.           Смешно.           Хотя, наверное, для этого тоже нужно много учиться, ходить на кастинги, терпеть отказы, слышать «вы нам не подходите» сотни раз. Не легче, чем быть айдолом. Может, даже сложнее — там хоть есть система, трейни-период, подготовка. А здесь ты один на один с индустрией.           Алекс покачал головой, прогоняя эти мысли. Бессмысленно. Бессмысленно думать о том, чего нет и никогда не будет.           Он открыл глаза и снова посмотрел на океан. Волны всё так же ритмично накатывали на берег, небо стало совсем тёмным, звёзд стало больше — они усыпали небо, как блестящая пыль. Мысли о Японии растаяли, как пена на песке, не оставив следа.           Бабушка уехала в Россию. Встретила дедушку. Родила отца. Отец встретил мать. Родился он. Алексей Алексеевич Кавамура — русский парень с японской фамилией, с японскими корнями, которые ничего не значат в его сегодняшней жизни. Он родился в Нижнем Новгороде, вырос там, учился там, страдал там. А не в Токио. И сейчас он здесь, в Сиднее, сидит на пляже Бонди и смотрит на океан.           И ему хорошо.           По-настоящему, глубоко, без оглядки хорошо.           Несмотря на вчерашний кошмар, который всё ещё сидит где-то внутри, затаился в тёмном углу. Несмотря на панику, которая чуть не сожрала его утром и может вернуться в любую минуту. Несмотря на чувство вины, которое никуда не делось, — оно всё там же, под рёбрами, тяжёлое и липкое.           Но здесь и сейчас, на этом пляже, под этим небом, слушая этот вечный шум волн, ему было хорошо.           Он чувствовал песок под собой — он уже остывал, но всё ещё хранил остатки дневного тепла. Чувствовал ветер, треплющий волосы, — прохладный, свежий, пахнущий солью и свободой. Чувствовал книгу в руках — тяжёлую, настоящую, полную чужих слов, которые вдруг стали своими.           Алекс улыбнулся своим мыслям, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Закрыл глаза и просто слушал. Слушал океан, слушал себя, слушал тишину внутри.           И впервые за долгое время он позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть собой. Каким бы ни был этот «собой» — сломанным, испуганным, неправильным, но настоящим.           На этой мысли он и остался. Сидел на песке, смотрел на воду, дышал. И ему было хорошо.           Алекс не знал, сколько просидел так, глядя на воду. Время потеряло значение, растворилось в шуме волн и мерцании звёзд. Но постепенно он начал замечать, что вокруг стало совсем темно — фонари на набережной горели в полную силу, отбрасывая длинные тени на песок, а океан из синего превратился в чёрный, только белая пена вспыхивала и исчезала в темноте.           Пора возвращаться.           Мысль пришла неожиданно, но не вызвала привычного раздражения. Алекс вздохнул, с сожалением отрывая взгляд от воды, и начал собираться. Сунул книгу в рюкзак, отряхнул джинсы от песка, натянул кеды на босу ногу — носки он так и не надел, и теперь песок противно хрустел между пальцами. Ничего, дома отмоется.           Он поднялся, отряхнулся ещё раз и побрёл обратно к набережной. Песок здесь был глубже, ноги утопали, и каждый шаг давался с усилием, но это было даже приятно — маленькая физическая нагрузка, которая отвлекала от мыслей.           На набережной было почти пусто. Поздний вечер сделал своё дело — редкие прохожие попадались, но они шли быстро, целеустремлённо, явно торопясь домой. Никто не задерживался, не глазел по сторонам. Только где-то вдалеке слышались приглушённые голоса компании, уходящей в сторону города, да пробегал запоздалый бегун в светоотражающей куртке.           Алекс достал телефон, чтобы посмотреть время, и увидел несколько пропущенных уведомлений. Экран загорелся, и его глаза на секунду ослепли после темноты. Он прищурился, подождал, пока зрение привыкнет, и начал просматривать сообщения.           **Мэтт (09:15):** «Окей, понял. Не буду мешать. Удачи на работе :)»           Алекс улыбнулся — Мэтт был простым, без обид.           **Мэтт (20:03):** «Привет! Как прошёл день? Как работа? Надеюшь, всё ок. Я сегодня классную волну поймал, жаль тебя не было) Завтра увидимся?»           **Сара (19:30):** «Алекс, ты где пропадаешь? Мы волнуемся. Ты как?»           **Грета (19:45):** «Напиши, что ты жив. Пьер опять накручивает себя».           **Грета (19:46):** «Он уже второй час ходит по дому и бормочет. Спаси меня».           **Пьер (19:15):** «Ты где?»           **Пьер (19:17):** «Я знаю, ты не хочешь со мной разговаривать. Но ты хоть напиши, что жив. Пожалуйста».           **Пьер (19:23):** «Если из-за меня, я уйду. Честно. Только напиши».           Алекс смотрел на экран и чувствовал, как внутри разливается тепло. Они волновались. Они правда волновались.           Он начал печатать ответы.           **Мэтту:** «Привет. День прошёл хорошо. Работал, потом гулял по городу. Рад, что ты волну поймал) Завтра давай спишемся, сегодня уже сил нет. Спокойной ночи».           **Саре:** «Всё хорошо, просто гулял после работы. Скоро буду дома».           **Грете:** «Жив, здоров. Передай Пьеру, чтобы не психовал. Скоро буду».           **Пьеру:** «Не накручивай. Я в порядке и не обижаюсь. Всё нормально. Скоро буду».           Он отправил последнее сообщение и убрал телефон в карман. Звук он так и не включил — не хотел, чтобы уведомления отвлекали от последних минут прогулки.           Он пошёл вдоль набережной, назад, в сторону дома. Сначала думал поймать такси или сесть на автобус, но ноги сами несли его вперёд, и он решил — пойдёт пешком. Всю дорогу. Чтобы продлить этот вечер, этот момент, это странное чувство покоя, которое поселилось в груди.           Город встретил его тишиной.           В этот поздний час улицы опустели. Магазины были закрыты, витрины темны, только редкие фонари горели, отбрасывая жёлтые круги на пустые тротуары. Где-то вдалеке проехала машина, но её шум быстро стих. Алекс шёл по безлюдным улицам, и город казался ему чужим и одновременно родным — в этой тишине, в этом покое, в этом одиночестве.           Он не боялся. Странно, но не боялся. Раньше, в России, он бы дрожал от каждого шороха, оглядывался на каждый тёмный угол. А здесь, в этом незнакомом городе, на пустынных улицах, ему было спокойно. Может, потому что он знал, что идёт домой. К людям, которые его ждут.           Он прошёл мимо маленького сквера, где утром видел того парня с собакой. Сейчас там было пусто — только скамейки, деревья и тишина. Алекс даже не задержался, просто прошёл дальше, глядя под ноги.           Он достал наушники, воткнул их в уши и включил музыку. Плейлист заиграл случайный трек, но Алекс переключил — ему хотелось чего-то особенного. Он пролистывал песни, пока не наткнулся на знакомое название.           «Eternity» Бан Чана.           Он улыбнулся и нажал «play».           Мягкое фортепиано, глубокий голос, знакомые слова. Алекс знал эту песню почти наизусть — слушал её в те вечера, когда было особенно тяжело. Она всегда действовала успокаивающе, как тёплое одеяло.           "I... just... want... to... all... time... to... stop..." — пел Чан, и Алекс шёл в такт музыке, чувствуя, как слова отзываются где-то глубоко.           Он подпевал про себя, двигая губами, но звук не выходил наружу — только в голове, в такт мелодии. И ему было так хорошо, так спокойно, что хотелось, чтобы этот момент длился вечно.           Он закрыл глаза на пару секунд, продолжая идти — дорога была прямой, можно было позволить себе эту маленькую шалость. И в темноте под веками, под эту музыку, пришла мысль.           Вот бы и правда остановить время. Застыть в этом моменте — здесь, на этой пустынной улице, под этим звёздным небом, с этой песней в ушах. Чтобы не думать о завтрашнем дне, о матери, о Кате, о том, что будет дальше. Чтобы просто быть. Дышать. Чувствовать. Жить.           А что, если остаться? Не на полгода, не на год. Навсегда.           Он представил это. Остаться в Австралии, продлить контракт, потом найти нормальную работу, может, даже получить когда-нибудь гражданство. Снять свою маленькую квартиру где-нибудь недалеко от пляжа. Ходить на работу в книжный, гулять по вечерам, встречаться с Мэттом, с ребятами. Перестать бояться. Перестать чувствовать эту вечную вину.           Он видел это так ярко, будто это уже происходило. Вот он просыпается утром в своей квартире — маленькой, но своей. Солнце светит в окно, за окном шумит океан. Он пьёт кофе на балконе, глядя на воду. Потом идёт на работу. Вечером встречается с друзьями, и никто не требует от него денег, не упрекает, не заставляет чувствовать себя виноватым.           Свобода.           Настоящая свобода, о которой он мечтал всю жизнь.           Но тут же перед глазами встали другие картинки. Мать. Её усталое лицо, её голос: «Ты нас бросаешь? Ты эгоист». Катя. Ей уже шестнадцать, она не маленькая, но всё так же требует денег, внимания, и Алекс не чувствует от неё ничего, кроме потребительства. Она не любит его как брата — он для неё просто кошелёк на ногах. И чувство вины, которое сжимало горло каждый раз, когда он думал о том, чтобы остаться.           Кто будет отправлять деньги? Кто будет помогать? Кто будет заботиться о них, если не он? Даже если они его не любят, он обязан. Он должен.           Алекс вздохнул, и в этот момент он почувствовал, что кто-то прошёл совсем рядом.           Он открыл глаза.           Краем глаза, периферийным зрением, он успел заметить мужчину, который шёл навстречу. Тёмные волосы, широкие плечи, уверенная походка. Они разминулись буквально в нескольких сантиметрах — чуть в сторону, и столкнулись бы плечами. Но вместо столкновения было лишь лёгкое, едва уловимое касание — плечо задело плечо на миллисекунду, и мужчина прошёл мимо.           Алекс даже не успел рассмотреть лицо. Но краем глаза, в ту долю секунды, когда они поравнялись, он увидел улыбку. Лёгкую, тёплую, обращённую к нему.           Алекс замер, резко повернул голову, но улица за спиной была пуста. Мужчина исчез — может, свернул в переулок, может, зашёл в подъезд, может, просто растворился в темноте.           Алекс стоял, глядя в пустоту, и сердце его колотилось где-то в горле. Странное чувство — будто он только что упустил что-то важное. Что-то, что могло бы изменить всё.           Но он тряхнул головой и пошёл дальше. Показалось. Наверное. Просто случайный прохожий, который улыбнулся незнакомцу. В Сиднее полно таких.           Он пошёл дальше, но в наушниках всё ещё играла песня, и слова её казались теперь особенно значимыми.           "I just want to all time to stop..."           Алекс шёл и думал о том, как странно устроена жизнь. Как один момент может перевернуть всё. Как случайная улыбка незнакомца может заставить сердце биться быстрее.           Он вышел к знакомой развилке, откуда начиналась дорога к дому. Здесь фонарей было совсем мало, идти приходилось почти в темноте, но тропинка была знакома — он ходил по ней уже много раз. Запах эвкалиптов усилился, смешиваясь с ночной прохладой. Где-то вдалеке закричала кукабарра — её смех прозвучал зловеще, но Алекс только улыбнулся. Это был голос дома.           Он вышел к калитке и увидел, что в доме горит свет. Алекс открыл калитку, прошёл по дорожке и толкнул дверь.           В прихожей было тихо, но из гостиной доносились голоса. Он снял кеды, повесил рюкзак на крючок и заглянул внутрь.           Все были в сборе за большим столом в гостиной — В последнее время они всегда ужинали вместе, если получалось.           Сара сидела во главе стола, перед ней тарелка с салатом. Том и Джейк, как обычно, спорили о чём-то, но вполголоса, без обычного азарта. Грета читала книгу, но сегодня она не была полностью погружена — поглядывала на остальных. А Пьер... Пьер сидел на своём месте, но еда перед ним была нетронута, и он смотрел в одну точку на стене.           Увидев Алекса, он подскочил, едва не опрокинув стул.           — Алекс! — выпалил он и замер, не решаясь подойти.           — Я же сказал — скоро буду, — Алекс улыбнулся, подходя к столу и садясь на свободное место рядом с Гретой. — Чего вы не ужинаете?           — Ждали тебя, — ответила Сара, подвигая к нему тарелку с запечённым мясом и овощами. — Ешь давай.           Пьер всё ещё стоял, глядя на Алекса с каким-то щенячьим выражением.           — Пьер, сядь уже, — сказал Том. — Чего застыл?           — Я... — Пьер замялся, потом выпалил: — Ты правда не обижаешься? Ты написал, но я... ты уверен?           Алекс посмотрел на него. На его взлохмаченные волосы, на виноватое лицо, на то, как он теребил край футболки.           — Пьер, — сказал он твёрдо. — Я тебе вчера сказал: я не обижаюсь. И сегодня говорю то же самое. Прекрати уже себя накручивать. Иди ешь.           Пьер замер, потом медленно выдохнул. Его плечи опустились, и на лице появилось выражение такого облегчения, что Джейк фыркнул в кулак.           — Ну слава богу, — пробормотал Пьер, падая на свой стул. — А то я уже думал...           — Меньше думать надо, — перебила Грета, не поднимая головы от книги. — И больше слушать, что тебе говорят.           Все засмеялись, и напряжение окончательно ушло. Алекс наложил себе еды и начал есть, прислушиваясь к разговорам. Том и Джейк снова заспорили — на этот раз о том, какой фильм посмотреть перед сном. Сара рассказывала о каком-то новом проекте в центре.           Алекс ел и чувствовал, как внутри разливается тепло. Хорошо. Спокойно. Дома.           После ужина он помог Саре собрать посуду, потом поднялся наверх, чтобы наконец принять душ.           Алекс разделся, залез в кабину и включил воду. Горячая, почти обжигающая, она потекла по телу, смывая остатки дня — песок, усталость, напряжение. Он стоял под струями и чувствовал, как мышцы расслабляются, как уходит тяжесть из плеч.           Он намылился, смыл, постоял ещё немного, слушая шум воды. Потом выключил, вытерся и начал одеваться. Чистые трусы, футболка, мягкие домашние штаны — всё свежее, пахнущее кондиционером. Он чувствовал себя обновлённым.           Когда он вышел из ванной, в коридоре никого не было. Только из-под двери Тома и Джейка пробивался свет и слышался приглушённый смех — они, видимо, уже включили какой-то фильм.           Алекс уже собрался идти к себе, когда дверь комнаты Греты приоткрылась. Она выглянула, увидела его и вышла в коридор. Подошла близко, положила руку ему на плечо и шепнула на ухо:           — Рада, что этот день тебе помог.           Алекс замер, но Грета уже убрала руку и скрылась обратно в комнату, даже не дав ему ответить.           Он постоял секунду, потом улыбнулся и пошёл к себе.           Зашёл в комнату, закрыл дверь и рухнул на кровать. Тело приятно ныло после долгой прогулки, голова была ясной и спокойной. Он посмотрел на фотографию бабушки на столе — она улыбалась ему в лунном свете.           — Спокойной ночи, ба, — прошептал он.           Потянулся к тумбочке, чтобы поставить телефон на зарядку, и тут экран засветился — пришло сообщение.           Алекс глянул мельком, думая, что это Мэтт или кто-то из ребят. Но имя отправителя заставило его замереть.           **Мама.**           Сердце пропустило удар. Он открыл сообщение, и строчки впились в глаза.           «Катя заболела, приезжай обратно, нужна твоя помощь...»