Восемь шансов

Алекс проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо.           Он зажмурился, перевернулся на другой бок и тут же почувствовал — внутри тепло. Воспоминания о вчерашнем вечере ещё грели душу, разливались приятной тяжестью где-то в груди. Он улыбнулся, глядя в стену, и даже не пытался сдерживать эту дурацкую счастливую улыбку.           Полежал ещё немного, потом сел на кровати и посмотрел на фотографию бабушки. Она смотрела на него с привычной лёгкой улыбкой.           — Доброе утро, ба, — сказал он. — У меня вчера был очень хороший вечер.           Он встал, потянулся, и взгляд упал на стул, где висела его одежда. Чёрная кофта, серая футболка, снова чёрное. Всё как всегда. Алекс подошёл к шкафу, открыл дверцу и порылся в своих скудных запасах. Взгляд остановился на тёмно-зелёной кофте из мягкого трикотажа, с высоким горлом и длинными рукавами — вещь, которую он купил пару недель назад в секонд-хенде, но так ни разу и не надел. Цвет был глубокий, насыщенный, ткань приятная на ощупь, с чуть заметным рисунком в мелкую полоску. Рукава чуть длинноваты, но это даже уютно.           Он достал её, провёл рукой по рукаву, потом взял светлые джинсы, которые тоже почти не носил. Посмотрел на себя в зеркало. Алекс поправил очки, пригладил волосы.           — Ну, — сказал он своему отражению. — Пойдёт.           Взял полотенце и пошёл в ванную. Утренние процедуры уже стали привычными — тишина, чистота, кран больше не капал. Алекс быстро умылся, почистил зубы, привёл себя в порядок.           Вернувшись в комнату, он услышал вибрацию телефона. Подошёл, взял в руки. На экране высветилось:           **Мэтт**: «Доброе утро! Как спалось?»           Алекс улыбнулся и, всё ещё глядя в экран, вышел из комнаты, начал спускаться по лестнице, печатая на ходу.           «Привет. Нормально, выспался. А ты?»           «Тоже норм. Снилось что-то странное, но уже не помню что».           «Бывает».           «Ты сегодня работаешь?»           «Ага, в книжном. А ты?»           «В кафе. Скукота».           Алекс писал ответы, спускаясь по лестнице, потом по коридору, и зашёл в гостиную, всё ещё глядя в телефон. Сел за стол, где уже завтракали, и продолжил переписку, краем глаза отмечая, что вокруг что-то происходит. Пьер пил чай, Том и Джейк о чём-то тихо переговаривались, Грета просто сидела и смотрела в окно.           Алекс дописал последнее сообщение и только тогда убрал телефон в карман.           — Всем доброе утро, — сказал он.           Несколько человек кивнули в ответ. Сара вышла из кухни с чайником и поставила его на стол.           — Отлично, все в сборе, — сказала она, садясь. — У меня важное объявление.           Все повернулись к ней.           — Сегодня вечером — вечеринка. В честь того, что Том и Джейк уже полгода с нами. И заодно отметим, что Алекс у нас уже два месяца.           Пьер оживился:           — Вечеринка? А выпить будет?           — Будет, — улыбнулась Сара. — И закуски, и музыка. Так что вечером чтобы все были дома.           Том и Джейк переглянулись, и Джейк сказал:           — Ну, нам здесь нравится. Поэтому мы решили остаться ещё на пол года.           Том кивнул:           — Ага.           Пьер тут же начал выяснять, что именно будет из еды, Том и Джейк снова заспорили, на этот раз о том, кто лучше готовит барбекю. Грета изредка вставляла комментарии.           Алекс улыбнулся и поздравил ребят.           После завтрака он собрался и вышел из дома. По дороге к автобусной остановке достал телефон, проверил — Мэтт написал ещё пару сообщений. Алекс ответил коротко и убрал телефон.           Автобус вёз его в сторону Глиба. За окном проплывал Сидней.           Он зашёл в магазин за пару минут до открытия. Пит уже был там — сидел за прилавком с кружкой кофе и читал газету.           — Доброе утро, — сказал Алекс, вешая куртку в подсобке.           — Доброе, — кивнул Пит.           Алекс принялся за работу. Протёр полки, проверил, все ли книги на местах, расставил новые поступления.           Первый покупатель зашёл через час — пожилая женщина, которая искала детективы. Алекс проводил её к нужной полке, помог выбрать, упаковал покупку. Женщина улыбнулась и сказала:           — Какой приятный молодой человек. Вы не местный?           — Из России, — ответил Алекс.           — О, надо же! Никогда не думала, что встречу здесь русского.           Она ушла, и Алекс снова остался один. Взял книгу с полки и устроился за прилавком.           Через час зашли двое подростков — искали комиксы. Алекс показал, где они лежат. Потом зашёл мужчина, купил путеводитель. Потом снова было тихо.           Алекс читал, поглядывая на часы.           Дверь открылась, и вошёл Мэтт.           — Привет, — сказал он, подходя к прилавку.           — Привет, — ответил Алекс.           Мэтт огляделся, прошёлся между стеллажами.           — Слушай, у вас есть что-нибудь из современной прозы? Дядя просил найти одну книгу, а я в этом не разбираюсь.           — Как называется?           — Салли Руни, кажется. «Нормальные люди».           Алекс кивнул и пошёл к нужной полке. Нашёл книгу, протянул Мэтту.           — Вот.           — О, спасибо. — Мэтт полистал. — Точно она.           Он подошёл к прилавку, положил книгу. Алекс пробил, Мэтт расплатился и убрал покупку в рюкзак.           — А я думал, ты принципиально чёрное носишь, — сказал Мэтт, кивая на кофту Алекса.           Алекс посмотрел на себя:           — Просто другого цвета захотелось.           — Ну, смотрится нормально.           Мэтт опёрся локтями о прилавок:           — Скучно тут?           — Бывает. Сегодня тихо.           — Понятно… Ну, я пойду тогда.           — Давай.           Мэтт улыбнулся и вышел. Дверь закрылась, звякнул колокольчик.           Алекс вернулся к книге.           Оставшаяся часть смены прошла спокойно. Заходили люди, покупали книги, иногда спрашивали совета. Алекс помогал, улыбался, работал.           Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, Алекс начал собираться. Смена заканчивалась.           — Пит, я пойду? — спросил он.           — Давай, — кивнул старик.           Алекс вышел из магазина и пошёл к автобусной остановке. По дороге проходил мимо торгового центра и вдруг остановился. Подарки. Том и Джейк.           Он зашёл в центр, побродил по магазинам, заглядывая в витрины. Кружки, блокноты, сувениры — всё казалось не тем.           И тут он увидел отдел с одеждой. В витрине висели трусы с яркими принтами.           Алекс зашёл, подошёл к стеллажу. Долго искал, перебирал, и наконец нашёл — трусы с Леди Баг и Котом Нуаром. Две пары — одна с красным принтом, другая с чёрным.           Продавщица, молодая девушка с розовыми волосами, улыбнулась, пробивая покупку.           — Хороший выбор, — сказала она.           Алекс смутился, пробормотал: «Это подарок друзьям», — расплатился и быстро вышел.            Дома он застал суету.           С порога было слышно, как Сара гремит кастрюлями на кухне, что-то шипит на плите, и по дому плывёт такой запах, что у Алекса свело желудок — то ли жареное мясо, то ли ещё что-то невероятно аппетитное. Из гостиной доносились голоса Тома и Джейка, которые явно спорили, но сегодня в их спорах не было обычной лёгкости — они были сосредоточены, деловиты.           Алекс заглянул в гостиную и увидел, что комната уже преобразилась. Том стоял на стремянке и пытался прикрепить к потолку гирлянду, которая норовила упасть ему на голову. Джейк внизу подавал ему концы и одновременно надувал шарики — щёки у него раздулись, лицо покраснело, а шарик никак не хотел становиться круглым.           — Левый конец держи! — крикнул Том сверху.           — Я и держу!           — Не тот, другой!           — Они одинаковые!           Гирлянда снова упала, на этот раз на голову Джейку, и он выругался сквозь зубы, не выпуская шарик изо рта. Алекс усмехнулся и пошёл на кухню поздороваться с Сарой.            На кухне творилось что-то невообразимое. Сара стояла у плиты в фартуке, вся в муке, и одновременно переворачивала что-то на сковороде и помешивала в кастрюле. Рядом на столе уже стояли тарелки с закусками — нарезанные овощи, сыр, оливки, маленькие бутерброды. Духовка источала такой аромат, что Алекс сглотнул.           — Сара, я дома, — сказал он.           — О, Алекс! — Она обернулась и улыбнулась, откидывая со лба прядь волос свободной рукой. — Поможешь? Мне нужно, чтобы кто-то проследил за пирогом в духовке, а то я забываю про него каждый раз, когда начинаю возиться с соусом.           — Конечно, — Алекс подошёл к духовке, присел на корточки и уставился на таймер. — Сколько осталось?           — Пять минут, потом выключай и дай постоять.           В гостиной снова что-то грохнуло, и Сара закатила глаза.           — Эти двое меня доконают. Уже час не могут гирлянду повесить.           — Помочь им?           — Нет, пусть сами. Это их вечер, пусть стараются.           Телефон Сары зазвонил, и она, взглянув на экран, замахала руками: — Грета! Доставка! Иди встреть, я тут не успеваю!           Алекс кивнул и остался ждать у духовки. Таймер тикал медленно, и он считал секунды, прислушиваясь к звукам из гостиной — Том и Джейк всё ещё спорили, но теперь уже о том, куда вешать шарики. Наконец духовка пикнула, Алекс выключил её и вышел из кухни.           В прихожей было шумно — кто-то пытался открыть дверь снаружи, но, судя по звукам, безуспешно. Алекс подошёл и распахнул дверь. На пороге стояла Грета, нагруженная двумя огромными пакетами с бутылками и коробками пиццы, которые грозились выпасть из рук в любую секунду. Она пыталась удержать всё это и одновременно дотянуться до ручки двери, но пакеты съезжали, пицца кренилась, и выражение лица у неё было такое, будто она готова проклясть весь мир.           — Дай помогу, — Алекс быстро подхватил коробки с пиццей, освобождая ей руки.           Грета выдохнула, занесла пакеты внутрь и поставила их на пол.           — Спасибо. Я уже думала, придётся ногой дверь открывать.           — Ногой?           — Или зубами. Но зубы мне ещё пригодятся.           Алекс усмехнулся и помог донести всё до кухни. Грета, даже не запыхавшись, поставила пакеты на стол и начала раскладывать бутылки — вино, пиво, что-то покрепче. Сара одобрительно кивнула.           — Молодец. Всё взяла?           — Как ты просила, — ответила Грета. — И ещё пиццу, четыре штуки. Хватит?           — Должно.           Алекс посмотрел на всё это великолепие и понял, что вечер обещает быть интересным. Он поднялся наверх, чтобы закинуть вещи в комнату. Прошёл по коридору, и уже почти дошёл до своей двери, когда дверь соседней комнаты распахнулась и оттуда вылетел Пьер.           Пьер был в расстёгнутой рубашке в мелкую клетку и чёрных трусах — обычных, без принтов. В руках он держал две пары трусов, развёрнутых так, чтобы Алекс мог оценить.           — Алекс! Стоять! — закричал он. — Помоги!           Алекс замер, глядя на это великолепие. Трусы были... яркие. Одни — в крупный зелёный горох на жёлтом фоне. Вторые — с принтом, изображающим авокадо, которое игриво подмигивало глазками. Оба варианта были настолько абсурдными, что Алекс не знал, смеяться ему или плакать.           — Ну? — Пьер требовательно тряхнул трусами. — Какие лучше для вечеринки?           Алекс посмотрел на зелёный горох, потом на подмигивающее авокадо. Разницы не было никакой — оба варианта были одинаково ужасны. Он ткнул пальцем в левые.           — Эти, — сказал он наугад.           — Точно? — Пьер прищурился.           — Ага.           — Спасибо! — Пьер развернулся и умчался обратно в комнату, хлопнув дверью.           Алекс выдохнул, зашёл к себе, бросил рюкзак и пакет с подарками на кровать и спустился обратно вниз.           Следующий час пролетел в сплошной суете.           Алекс помогал Саре на кухне — нарезал хлеб, раскладывал закуски по тарелкам, выставлял на стол салатницы. Периодически его отправляли в гостиную – расставлять тарелки на столе, и каждый раз он натыкался на Тома и Джейка, которые наконец-то справились с гирляндами и теперь вешали шарики. Шарики, правда, норовили улететь к потолку, и братья прыгали за ними, как два рыжих кенгуру.           — Держи! — кричал Том, кидая Джейку шарик.           — Не ловится!           — Потому что ты рукожоп!           Алекс засмеялся и помог им привязать несколько шариков к спинкам стульев. Том благодарно кивнул.           Через час всё было готово.           Гостиная преобразилась до неузнаваемости. Гирлянды мерцали разноцветными огоньками — жёлтыми, красными, зелёными, синими, они переливались и мигали, создавая праздничную атмосферу. Шарики гроздьями висели по углам, на столе, накрытом яркой скатертью в красно-белую клетку, теснились тарелки с закусками, салатницы, бутылки и стаканы. Из колонки, которую Том притащил из своей комнаты, лилась лёгкая музыка — Сара поставила какой-то плейлист с летними хитами, и теперь по гостиной плыли знакомые мелодии.           Сара вытирала руки полотенцем и довольно оглядывала результаты своих трудов. На ней был простой домашний сарафан, но даже в нём она выглядела как хозяйка праздника — раскрасневшаяся, счастливая, с блестящими глазами.           — Отлично, — сказала она. — Всё готово.           И в этот момент раздался грохот сверху, потом топот, и на лестнице появился Пьер.           Он был в костюме. Настоящем костюме — пиджак, брюки, рубашка, даже бабочка. Пиджак был ярко-синий, в тонкую полоску, с чуть блестящей тканью, брюки идеально выглажены, со стрелками, рубашка белоснежная, накрахмаленная. Пьер стоял на верхней ступеньке, картинно опершись на перила, и сиял, как начищенный самовар. Волосы его были зализаны назад, и это делало его лицо почти неузнаваемым — серьёзным, взрослым, даже красивым.           — Ничего себе, — выдохнул Джейк, и шарик, который он держал, выпал из рук и улетел под потолок. — Пьер, ты чего?           — Как чего? — Пьер начал спускаться, стараясь ступать торжественно, но на третьей ступеньке чуть не споткнулся, и вся торжественность исчезла. — Вечеринка! Надо выглядеть соответственно.           — Ты в костюме, — тупо повторил Том. — Ты. В костюме.           — А что такого? — Пьер картинно развёл руками, добравшись до низа. — Я между прочим, франт ещё тот. У меня вообще-то два костюма есть. Один для похорон, этот — для праздников.           Он прошёлся по гостиной, демонстрируя наряд. Все молчали, переваривая увиденное. Алекс поймал себя на том, что рассматривает, как сидит пиджак на плечах Пьера — а сидел он, надо сказать, неплохо. Костюм был явно дорогой, явно не новый, но ухоженный, и Пьер в нём выглядел... другим. Не тем вечно лохматым Пьером в трусах, а кем-то взрослым, почти серьёзным.           — Ну как? — спросил Пьер, остановившись и приняв позу. Он выпятил грудь, расправил плечи и замер в ожидании комплиментов.           — Ты в трусах каких? — вдруг спросил Джейк, подходя ближе и заглядывая Пьеру за пояс брюк. — В тех, что Алекс выбирал?           Пьер загадочно улыбнулся и картинно одёрнул пиджак:           — Не скажу. Это тайна.           — А давай проверим, — Том шагнул к нему с явным намерением залезть под штаны.           — Не смей! — Пьер отскочил, прикрывая пах руками, и врезался в журнальный столик. — Это личное! Интимное!           Все засмеялись. Грета закатила глаза, но даже она улыбалась — редкость для неё.           — Ладно, — сказала Сара, хлопнув в ладоши. — Все в сборе. Начинаем?           Музыку сделали громче. Пьер рванул к столу и схватил бутылку пива, забыв про свою торжественность. Том и Джейк наполнили стаканы — кто вином, кто соком. Грета взяла бокал вина и отошла к окну, но не с книгой, а просто так, наблюдая. Сара разлила всем остальным.           — За нас! — провозгласила она, поднимая бокал. — За Тома и Джейка, которые остаются с нами ещё на полгода! За Алекса, который уже два месяца терпит наше безумие! И за то, чтобы вечер был отличным!           — Ура! — закричали все и чокнулись.           Алекс поднёс стакан к губам и сделал глоток. Сок. Просто яблочный сок, сладкий и чуть кисловатый. Он оглядел всех — раскрасневшихся, счастливых, и подумал, что в этот пьянке ему действительно комфортно.           Пьер подскочил к нему с бутылкой пива:           — А ты чего сок пьёшь? Давай, присоединяйся!           — Я не пью, — сказал Алекс.           — Да ладно! Совсем?           — Совсем. Никогда не пробовал и не хочу.           Пьер закинул руку ему на плечо, притягивая ближе. От него пахло одеколоном — резковатым, но приятным — и свежестью, видимо, после душа.           — Ну хоть глоточек? За компанию? Для храбрости?           — Пьер, отстань, — вмешалась Сара, проходя мимо с тарелкой оливок. Она говорила мягко, но твёрдо. — Не хочет — не надо. У нас сок есть, газировка. Пусть пьёт что хочет. Он у нас молодой ещё.           — Молодой, — фыркнул Пьер, но руку убрал. — Ладно-ладно. Но если надумаешь — у меня есть заначка. Вон там, в баре, под столом.           Он подмигнул и умчался к столу за новой порцией закусок.           Музыка гремела. Джейк уже вовсю отплясывал посреди гостиной, размахивая руками и совершенно не попадая в ритм. Он закрыл глаза, отдаваясь музыке, и его рыжие волосы разлетались в разные стороны. Том стоял рядом и снимал его на телефон, угорая и комментируя: «Дамы и господа, единственный и неповторимый, звезда YouTube — Джейк Уилсон с его коронным танцем утконоса!» Пьер подхватил ритм и начал выделывать такие коленца, что Грета, сидевшая в углу с бокалом, поперхнулась вином и закашлялась от смеха.           Алекс стоял в стороне, наблюдая за этим бедламом, и улыбался. Сара подошла к нему, протянула тарелку с бутербродами:           — Ешь. А то Пьер всё сметёт. У него талант — уничтожать еду быстрее, чем она появляется.           — Спасибо.           Они стояли рядом и смотрели, как Пьер и Джейк устроили соревнование — кто смешнее станцует. Пьер изображал балет, вставал на пуанты, которых у него не было, и размахивал руками, Джейк показывал брейк-данс, который явно видел только по телевизору. Том выступал в роли судьи и периодически падал от смеха на диван, хватаясь за живот.           — Хорошо, — сказала Сара. — Правда хорошо.           — Да, — согласился Алекс.           Он чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от алкоголя — от этого всего. От смеха, от гирлянд, от запаха еды, от того, что он здесь, среди этих людей, и он свой.           Музыка сменялась одна за другой. Пьер пытался петь в воображаемый микрофон, используя вместо него бутылку, Джейк подхватывал, Том аплодировал и свистел. Грета, допив вино, тоже встала и начала танцевать — медленно, в такт, закрыв глаза. Она двигалась плавно, красиво, и Алекс смотрел на неё и думал, что впервые видит её такой расслабленной.           Сара утащила его танцевать, и он, как мог, двигался под музыку. Получалось плохо — он всегда был неуклюжим, не чувствовал ритма, стеснялся, — но никто не обращал внимания. Пьер кружил его, Том хлопал по плечу, Джейк показывал какие-то нелепые движения, и Алекс смеялся — искренне, по-настоящему, до слёз.           Когда танец стих и все немного выдохлись, компания постепенно переместилась на диваны и кресла, разбирая остатки закусок и допивая напитки. Кто-то выключил громкую музыку, оставив тихий фон — лёгкий джаз, который Сара включила специально для таких моментов.           В комнате было тепло и уютно. Гирлянды мягко мерцали, создавая полумрак. Пьер растянулся на полу, положив голову на подушку, и смотрел в потолок. Том и Джейк устроились на диване, Джейк положил ноги на журнальный столик, за что получил от брата лёгкий подзатыльник. Грета села в кресло, поджав под себя ноги, и задумчиво крутила в руках пустой бокал. Алекс примостился на подлокотнике дивана, рядом с Томом, и просто слушал.           Сара, как всегда, оказалась в центре внимания. Она сидела в своём любимом кресле, с чашкой чая (алкоголь она пила умеренно) и смотрела на всех с лёгкой улыбкой.           — Ну что, — сказала она, нарушая тишину. — Теперь, когда мы все немного успокоились, я хочу спросить у наших виновников торжества. Том, Джейк, расскажите-ка нормально, почему вы решили остаться?           Том и Джейк переглянулись. Том вздохнул, поставил бутылку пива на пол и подался вперёд, обхватив колени руками.           — Ну, если серьёзно... — начал он. — Дело не только в том, что здесь красиво или работа интересная. Мы с Джейком, знаете, всю жизнь прожили в Новой Зеландии. В одном и том же городе, среди одних и тех же людей. У каждого была своя жизнь, и мы, по сути, были просто братьями, которые виделись раз в месяц на семейных обедах. А здесь... здесь мы реально сблизились.           Джейк кивнул, подхватывая:           — Да. Раньше я думал, что Том — это просто старший брат, который вечно меня поучает. А здесь, когда мы остались вдвоём в чужой стране, оказалось, что он классный. Мы можем говорить о чём угодно, и он не лезет с нравоучениями, если я сам не прошу. А ещё он готовит отвратительно, но я ему об этом не говорю, чтобы не расстраивать.           — Эй! — возмутился Том. — Я готовлю нормально!           — Ты сжёг макароны вчера.           — Это был эксперимент.           Грета фыркнула, Пьер засмеялся, а Сара покачала головой.           — А работа? — спросила она. — Вы же не просто так сюда ехали.           — Работа, — Том посерьёзнел. — Я бухгалтер, в Новой Зеландии у меня была нормальная работа в офисе, но каждый день одно и то же. А здесь я не только работаю, но и чувствую, что делаю что-то важное. Заповедник, пляжи — это всё живое. И когда видишь результат своего труда, это... ну, греет душу.           — А у меня вообще не было нормальной работы, — вставил Джейк. — Я перебивался случайными заработками, чувствовал себя никчёмным. А здесь я нужен. И это многое меняет.           Пьер приподнял голову:           — А деньги? Вы же не за спасибо работаете?           — Нам, конечно, платят, — ответил Том. — Но суммы небольшие, сами понимаете. Мы ещё подрабатываем где можем: я иногда удалённо бухгалтерию веду для мелких фирм, Джейк в спортзале помогает — инструктором подменяет, если кто заболеет. В сумме на жизнь хватает. А главное — мы тут не ради денег.                  Сара одобрительно кивнула:           — Я очень рада, что вы с нами. Вы оба — часть нашей семьи. И, кстати, раз уж зашла речь о семье... — она хитро прищурилась и посмотрела на Тома. — А как там Хейли поживает? Вы с ней уже два года, если не ошибаюсь?           Том улыбнулся, и на его лице появилось то особенное выражение, которое бывает только у влюблённых.           — Да, у неё всё хорошо. Мы каждый день на связи, постоянные видео звонки. Говорит, что даже интересно — успеваем соскучиться.           — Что? — Пьер, который до этого мирно лежал на полу, вдруг подскочил как ужаленный. — Какая Хейли? У Тома есть девушка? Два года вместе? А почему я не знаю?!           Том рассмеялся:           — Ну, ты никогда не спрашивал. А я не думал, что это секрет.           — Это не секрет, это сенсация! — Пьер заметался по комнате, размахивая руками. — Так, давай подробности! Как познакомились? Где? Какая она? Фото покажи! Я требую фото!           Джейк, сидевший рядом с братом, хмыкнул и толкнул Тома в бок:           — Давай, брат, колись. А то Пьер сейчас лопнет от любопытства.           Том вздохнул с притворной обречённостью, но в глазах его плясали смешинки. Он достал телефон, нашёл фотографию и протянул Пьеру.           — Вот, смотри. Это Хейли.           Пьер схватил телефон и уставился на экран. На фото была милая девушка с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, в очках и с широкой улыбкой. Она сидела на скамейке в парке, а на заднем плане виднелось озеро.           — Ого, — выдохнул Пьер. — Том, она красавица! И умная на вид. Как ты вообще такую отхватил?           — Спасибо за комплимент, — усмехнулся Том. — А познакомились мы на работе. Она пришла устраиваться на должность помощника бухгалтера, а я её стажировал. Я в то время уже пару лет в компании работал.           — И что? — Пьер уселся на пол, поджав ноги, и приготовился слушать. — Рассказывай всё!           Джейк, видя интерес Пьера, решил подключиться:           — О, я помню эту историю! Том тогда ходил вокруг неё целыми днями, как кот вокруг сметаны, но подойти боялся. А она думала, что он просто строгий начальник.           — Я не боялся, — возразил Том. — Я просто... соблюдал субординацию.           — Ага, конечно. А потом она в обед читала книгу, и ты увидел, что это та же фантастика, которую ты любишь. И тут же подскочил.           Том улыбнулся воспоминанию:           — Да, это был знак. Я подошёл, спросил, что читает. Мы разговорились, и оказалось, что у нас куча общих интересов. И не только книги — она тоже любит походы, и тот же сериал, и даже кофе пьёт без сахара, как я.           — И? — подогнал Пьер, подаваясь вперёд.           — И через месяц я пригласил её в кино. Она согласилась. Потом ещё раз, и ещё. А через три месяца я понял, что не могу без неё.           Грета, которая до этого молча слушала, вдруг спросила:           — И как она отнеслась к тому, что ты уезжаешь на полгода, а теперь и вовсе на год?           Том помолчал, потом ответил:           — Я очень боялся этого разговора. Думал, она скажет, что это слишком долго, что не выдержит. А она... она сказала: «Если ты чувствуешь, что тебе это нужно — поезжай. Я подожду. Мы справимся». Я чуть не расплакался тогда.           Пьер шмыгнул носом:           — Это так красиво. Я тоже хочу такую любовь.           — А ты сначала найди девушку, которая выдержит твои трусы, — съязвил Джейк.           — Мои трусы — произведение искусства! — возмутился Пьер.           Все засмеялись, и напряжение рассеялось.           Сара, допив чай, поставила чашку на столик и оглядела всех:           — Знаете, я тут подумала... Мы столько времени живём вместе, а так мало знаем друг о друге. Может, сыграем во что-нибудь? Ну, чтобы узнать друг друга получше?           Пьер, который только что утёр сентиментальную слезу, тут же оживился:           — В правду или выпивку! Давайте в правду или выпивку!           — Мы что, школьники? — простонала Грета, но в голосе её не было настоящего протеста.           — Это классика! — Пьер вскочил, принёс пустую бутылку из-под пива и торжественно водрузил её в центр стола. — Правила простые: я кручу, на кого покажет — тот отвечает на вопрос. Если не хочет отвечать — пьёт. Всё честно!           — А вопросы? — спросил Джейк, уже предвкушая.           — Любые! Можно и провокационные! — Пьер подмигнул.           Сара махнула рукой:           — Ладно, давайте. Чёрт с вами.           Пьер торжественно раскрутил бутылку. Все замерли, глядя, как она крутится, медленно замедляясь и наконец указывая на... Джейка.           — О, я первый! — Джейк потер руки. — Давай, Пьер, спрашивай.           Пьер задумался, почесал затылок:           — Кем ты хотел стать в детстве?           — Космонавтом, — ответил Джейк без запинки. — Но потом понял, что для этого надо учиться, и передумал. Слишком много математики.           — А кем стал? — спросил Том.           — Это второй вопрос, — усмехнулся Джейк и сделал глоток пива. Все засмеялись.           Следующий круг. Бутылка показала на Грету. Вопрос задал Том:           — Грета, а почему ты выбрала психологию? Ну, в смысле, что сподвигло?           Грета задумалась, глядя в свой бокал.           — Наверное, потому что я всегда хотела понимать людей. В детстве я была очень замкнутой, мне было трудно общаться. И я думала, что если пойму, как работают люди, то смогу с ними легче находить общий язык.           — И помогло? — спросила Сара.           — Не особо, — Грета усмехнулась. — Но теперь я хотя бы знаю, почему мне трудно.           Она отпила вина, и все почему-то зааплодировали.           Бутылка закрутилась снова и указала на Алекса. Все повернулись к нему. Пьер, который крутил, вдруг выдал:           — Алекс, а какая у тебя любимая книга?           Алекс удивился такому простому вопросу, но внутри отлегло.           — У меня их две, — ответил он, подумав. — «Господа Головлёвы». Вы её вряд ли знаете, так как она русская. А вторая — «Цветы для Элджернона».           — О, я читал, — вдруг сказал Том. — Тяжёлая вещь.           — Да, — кивнул Алекс. — Она меня очень тронула.           — А первую не знаю, — признался Том. — Русская, говоришь?           — Ага. Она малоизвестна за пределами России.           — Расскажешь мне как-нибудь?, — улыбнулась Грета.           Алекс кивнул.           Бутылка крутилась дальше. Попадались разные вопросы: Тома спросили о самом глупом поступке в жизни (он признался, что однажды поспорил, что съест килограмм лимонов, и чуть не угодил в больницу), Джейка — о первом разочаровании (оказалось, он очень хотел щенка, но родители не разрешили, и он долго плакал), Грету — о том, чего она боится больше всего (она долго молчала, потом сказала: «Одиночества», и все как-то притихли).           Пьер, который пил после каждого своего вопроса, уже изрядно захмелел. Он сидел на полу, облокотившись на диван, и его глаза периодически закрывались.           — Пьер, ты как? — спросила Сара.           — Я красив, — ответил Пьер, икнув. — И готов к новым вопросам.           Бутылка снова закрутилась и указала на Сару. Все повернулись к ней. Джейк, который задавал вопрос, вдруг спросил:           — Сара, а почему ты одна? Без мужа, без детей?           В комнате повисла тишина.           Гирлянды продолжали мерцать, джаз тихо играл где-то на заднем плане, но воздух будто сгустился. Все замерли, глядя на Сару. Пьер даже перестал икать и открыл глаза.           Сара задумчиво посмотрела на Джейка, потом перевела взгляд на мерцающие огоньки. Уголки её губ дрогнули — то ли в улыбке, то ли в усмешке. Она открыла рот, чтобы ответить, и в комнате стало очень тихо.           — Это долгая история, — сказала она наконец. — Но если вам действительно интересно...           — Интересно! — выпалил Пьер, окончательно просыпаясь. — Мы хотим знать!           Сара усмехнулась, сделала глоток чая и откинулась на спинку кресла.           — Хорошо. Только без жалости, договорились?           Она помолчала, собираясь с мыслями.           — Я родилась в маленьком городке под Лондоном. Обычная семья, обычное детство. В восемнадцать лет уехала в Лондон учиться на бухгалтера — родители настояли, сказали, что это надёжно. Я и не спорила, думала, они знают лучше. Закончила колледж, устроилась работать в небольшую фирму. И там встретила Дэвида.           — Твоего будущего мужа? — уточнил Том.           — Да, — Сара кивнула. — Он был старше меня на пять лет, уверенный, красивый, с отличной работой в банке. Ухаживал красиво — цветы, рестораны, поездки на выходные. Я думала — вот оно, счастье. Через год мы поженились.           Она замолчала, глядя куда-то вдаль.           — Свадьба была шикарная, родители были счастливы, я в белом платье, всё как полагается. Мы купили дом в пригороде, завели машину, собаку. Планировали детей. Я работала, он работал, по вечерам ужинали вместе, смотрели телевизор. Идиллия.           — А что случилось? — тихо спросила Грета.           — Ничего. Вот именно что ничего, — Сара пожала плечами. — Просто однажды я поняла, что мне это всё не нужно. Я сидела на работе, смотрела в монитор с цифрами и думала: «Неужели это всё? Вся моя жизнь — это цифры, отчёты, ужины с одним и тем же человеком, разговоры о том, что купить на выходные?» Мне стало страшно.           — Ты хотела перемен? — спросил Алекс.           — Хотела жизни, — поправила Сара. — Я пыталась поговорить с Дэвидом, предложила поехать путешествовать, бросить всё, начать заново. А он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Сказал, что у нас ипотека, что у него карьера, что нельзя вот так взять и уехать. Что я просто устала и мне нужен отпуск, а не переворот жизни.           — И что ты сделала?           — Ничего. Ещё два года я пыталась убедить себя, что он прав. Что это кризис тридцатилетия, что все так живут, что надо просто терпеть. Я даже согласилась завести ребёнка — думала, может, материнство меня изменит. Но когда я узнала, что беременна, внутри не было радости. Был страх. Ужас, что я навсегда застряну в этой жизни.           Пьер, который слушал, разинув рот, вдруг спросил:           — И что с ребёнком?           — Я потеряла его на четвёртом месяце, — Сара говорила ровно, без надрыва. — Врачи сказали, что так бывает, что я ещё молодая, что будут другие. А я лежала в больнице и чувствовала... облегчение. Это было самое страшное чувство в моей жизни — облегчение от того, что у меня не будет ребёнка, которого я не хотела.           В комнате стало совсем тихо. Даже гирлянды, казалось, перестали мерцать.           — После этого я поняла, что больше не могу. Я собрала вещи, пока Дэвид был на работе, оставила ключи и уехала. Просто села в поезд и уехала. Без плана, без денег, просто чтобы подальше.           — Куда? — спросил Джейк.           — Сначала в Шотландию, потом в Ирландию. Путешествовала автостопом, жила в хостелах, работала кем придёшься — официанткой, уборщицей, продавщицей. Через год Дэвид прислал бумаги на развод. Я подписала, даже не читая. От дома, машины, всего отказалась — мне ничего не нужно было.           — А как ты попала в Австралию? — Алекс подался вперёд.           — Случайно. В одном хостеле в Дублине я познакомилась с девушкой, которая ехала сюда по волонтёрской программе. Она рассказывала про заповедники, про океан, про то, как можно жить и работать в месте, где ты нужен. Я загорелась. Вернулась в Лондон, оформила визу, купила билет и улетела.           — И никогда не жалела? — спросила Грета.           — Ни разу, — твёрдо ответила Сара. — Здесь я нашла себя. Сначала работала в разных программах, потом меня позвали координировать. Я создала эту команду, этот дом. Вы стали моей семьёй. У меня нет мужа, нет детей, но у меня есть вы. И это больше, чем я могла мечтать.           Она подняла чашку, будто произнося тост:           — За то, чтобы никогда не бояться начинать заново.           — Ура, — отозвались все и выпили.           Повисла пауза, но уже не тяжёлая, а тёплая, наполненная уважением. Пьер, который всё это время сидел с открытым ртом, вдруг выпалил:           — Сара, ты крутая. Серьёзно. Я бы так не смог.              — Смог бы, если бы прижало, — усмехнулась она. — Люди могут гораздо больше, чем думают.           Бутылка всё ещё стояла в центре стола. Джейк, который до этого молча слушал, вдруг потянулся к ней:           — Ну что, продолжим игру?           — Давай, — кивнул Том. — Теперь моя очередь крутить.           Он взял бутылку и с силой раскрутил её. Все замерли, глядя, как стеклянное горлышко мелькает в свете гирлянд. Бутылка замедлилась, сделала последний оборот и остановилась, указывая прямо на Грету.           — О, — сказала Грета, поднимая бокал. — Видимо, моя очередь отвечать.               — Тогда вопрос, — Том задумался. — Грета, расскажи о своих последних отношениях.           Грета помолчала, глядя в бокал. Алкоголь уже сделал своё дело — щёки её порозовели, взгляд стал мягче, а защитные барьеры, казалось, исчезли.           — Это долгая история, — сказала она наконец. — Но, наверное, вы имеете право знать.           Она отставила бокал, поджала под себя ноги и начала говорить.           — Я встретила его на втором курсе университета. Маркус. Он учился на юридическом, был старше меня на два года. Красивый, умный, с идеальной семьёй и отличными перспективами. Я думала — вот он, принц на белом коне. Мы начали встречаться, и через полгода я переехала к нему.           — Быстро, — заметил Джейк.           — Мне казалось, что это правильно. Что мы созданы друг для друга. Маркус был очень внимательным, заботливым. Покупал цветы без повода, делал сюрпризы, говорил, что я самая лучшая. Я растворилась в нём полностью.           Грета вздохнула.           — Мы прожили вместе три года. Я думала, что это навсегда. Мы говорили о свадьбе, о детях, о том, как купим дом под Берлином. Я даже согласилась переехать к его родителям на первое время, чтобы копить деньги. Представляете? Я, которая всегда ценила свободу, была готова на это.           — А он? — спросил Том.           — А он, как оказалось, не был готов. За месяц до моей защиты я пришла домой пораньше — хотела сделать сюрприз, приготовить ужин. И застала его с другой. В нашей постели.           Пьер выругался сквозь зубы. Алекс почувствовал, как внутри всё сжалось.           — Я не стала устраивать скандал, — продолжила Грета. — Просто собрала вещи и ушла. А он... он даже не пытался меня остановить. На следующий день прислал сообщение: «Прости, так вышло. Она просто поняла меня лучше. Ты слишком холодная, слишком много анализируешь. А она — живая».           Грета усмехнулась, но в усмешке не было веселья.           — Я уехала к маме. Думала, она примет, пожалеет. Но мама... она была в ярости. Кричала, что я всегда всё делаю не так, что надо было слушать её, что она говорила — не доверяй ему, не переезжай. Что я сама виновата, что раз так со мной поступили, значит, я это заслужила.           — Господи, — выдохнула Сара. — Грета...           — Мы поругались. Сильно. Я ушла к подруге, прожила у неё неделю. А потом... потом позвонили из больницы.           Грета сжала руки в кулаки, но голос её оставался ровным.           — У мамы случился инфаркт. Я не успела попрощаться. Не успела извиниться. Не успела сказать, что люблю её. Она умерла одна, в своей квартире, а я в это время сидела у подруги и ненавидела весь мир.           В комнате стало тихо. Даже Пьер, обычно не умеющий молчать, замер.           — Похороны я организовывала одна, — продолжила Грета. — Никого не было — ни родственников, ни друзей. Только несколько соседей и я. После похорон я вернулась в пустую квартиру, где всё пахло ею, и поняла, что больше не могу там оставаться. Ни в этой квартире, ни в этом городе, ни в этой стране.           — И ты уехала, — сказал Том.           — Да. Продала всё, купила билет в Австралию и уехала. Думала, что здесь смогу забыть. Но знаете, что самое страшное? Я не забыла. Я просто научилась жить с этой болью. И до сих пор боюсь новых отношений. Каждый раз, когда кто-то проявляет ко мне интерес, я начинаю анализировать: «А что ему на самом деле нужно? А не будет ли опять больно? А вдруг я опять слишком холодная?» И в итоге ничего не начинается.           Сара первой подошла к ней и обняла. Крепко, по-матерински. Грета сначала напряглась, а потом обмякла в её руках.           — Ты не одна, — прошептала Сара. — Теперь у тебя есть мы.           — Да, — добавил Пьер, подползая и обнимая их обеих. — Мы твоя семья. Дурацкая, но семья.           Том и Джейк тоже подошли, и через минуту все они стояли в кругу, обнявшись. Алекс, немного стесняясь, тоже шагнул вперёд и оказался в этом тепле.           Когда все наконец расселись, Пьер, который уже едва держался на ногах, но упрямо пытался сохранять бодрость, схватил бутылку:           — Ладно, хватит грусти! Я кручу!           Он с силой раскрутил бутылку. Все замерли, глядя, как она вращается, мелькая в свете гирлянд. Бутылка замедлилась, сделала последний оборот и остановилась, указывая прямо на... самого Пьера.           — О, — сказал Пьер, глупо улыбаясь. — Это я. Ну, тогда я пью.           Он потянулся к бутылке пива, но все засмеялись, и Том перехватил его руку:           — Погоди, сначала вопрос. Раз уж выпало.           Пьер замер, глядя на Тома с лёгким испугом.           — Ну, спрашивай, — сказал он.           Том задумался, хитро прищурившись. Пауза затягивалась, и Пьер, который уже успел забыть, что ему зададут вопрос, снова потянулся к бутылке. Его рука дрогнула, когда он заметил, что все смотрят на него.           — Погоди, — Том остановил его руку, мягко, но настойчиво. — Я придумал. И вопрос будет интересный.           — Пьер, — торжественно начал Том, откидываясь на спинку дивана и скрещивая руки на груди. — Скажи-ка нам, когда у тебя в последний раз был секс?           Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неожиданный. Пьер открыл рот, закрыл, снова открыл. На его лице появилось выражение, которого никто из них никогда не видел — растерянность, смешанная с чем-то вроде паники. Обычно весёлые, чуть сонные глаза вдруг стали осмысленными и испуганными. Он дёрнулся, будто его ударили.           — Я... ну... это... — пробормотал он, отводя взгляд в сторону. Рука его непроизвольно потянулась к затылку, взъерошила и без того лохматые волосы.           — Что? — Джейк подался вперёд, опираясь локтями о колени, явно наслаждаясь моментом. — Не слышим! Громче!           Пьер быстро, не глядя ни на кого, схватил бутылку пива, стоявшую рядом на полу, и сделал большой глоток. Потом ещё один. Потом ещё. Адамова яблоко ходило ходуном, когда он глотал, не в силах остановиться. Пиво текло по подбородку, но он не замечал.           — Ого, — протянула Грета с лёгкой усмешкой, поправляя выбившуюся прядь волос. — Кажется, мы поняли.           — Очень давно, — констатировал Том, и все засмеялись.           Смех был добрым, без издевки, но Пьер почему-то не присоединился к нему. Он сидел, уставившись в пол, на потёртый ковёр, по которому были разбросаны подушки. Бутылка в его руке слегка дрожала. А потом он вдруг поднял глаза — прямо на Алекса.           Взгляд был странный. Мутный от алкоголя, но в то же время какой-то... сфокусированный. Ищущий. В свете гирлянд зрачки Пьера блестели, и в них читалось что-то, чему Алекс не мог подобрать названия. То ли надежда, то ли вина, то ли ещё что-то, от чего по спине пробежал холодок.           Алекс почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Ему стало не по себе. Почему Пьер смотрит именно на него? Что это значит? Он отвёл взгляд, уставился в свою кружку с соком, но краем глаза всё ещё видел этот тяжёлый, пьяный взгляд.           Но Пьер уже отвёл глаза, снова уткнувшись в бутылку. Он сделал ещё глоток, потом отставил её в сторону и уставился в одну точку на стене.           — Ладно, — сказала Сара, пытаясь разрядить обстановку. Она поправила сарафан и улыбнулась, но улыбка вышла слегка натянутой. — Крути дальше. Не будем зацикливаться.           Джейк, который теперь держал бутылку, с энтузиазмом раскрутил её. Стеклянное горлышко закрутилось, отражая огоньки гирлянд, и все следили за ним заворожённо. Алекс вдруг поймал себя на том, что молит все известные ему силы, чтобы бутылка указала на кого угодно, только не на него. Он сжал кружку так, что побелели костяшки.           Бутылка замедлилась, сделала последний оборот и остановилась, указывая прямо на Алекса.           Сердце ухнуло куда-то вниз, провалилось в желудок и забилось там, как пойманная птица. Алекс почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.           — О, Алекс! — обрадовался Пьер, мгновенно забыв о своей неловкости. Его голос снова стал громким, пьяным, настырным. — Твоя очередь! Давай, давай!           Алекс сжался внутри. В голове пронеслась тысяча мыслей — что он спросит? Про Россию? Про учёбу? Про... Он облизнул пересохшие губы, чувствуя, как во рту стало сухо.           — Алекс, — сказал Пьер, и голос его вдруг стал каким-то другим — не шутливым, не пьяным, а серьёзным. Он подался вперёд, опираясь руками о журнальный столик, и посмотрел прямо в глаза. — Ты девственник?           В комнате стало тихо. Абсолютно тихо. Даже джаз, казалось, затих, хотя на самом деле он просто играл фоном, но Алекс его не слышал. Он слышал только стук собственного сердца — гулкий, тяжёлый, оглушительный.           Алексу показалось, что время остановилось. Гирлянды перестали мерцать, воздух стал вязким, как патока. Все взгляды были устремлены на него. Том, Джейк, Сара, Грета — все ждали ответа. И Пьер, с его пьяными глазами, который смотрел так, будто от этого ответа зависело что-то важное.           Внутри всё сжалось в тугой комок. Паника подкатила к горлу, застучала в висках, залила грудь ледяным страхом. Алекс не мог пошевелиться. Язык прилип к нёбу. Он хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни звука.           Перед глазами поплыли круги. Вспомнились другие лица, другие вопросы, другой смех — злой, издевательский. Запах ладана. Холодная вода.           — Ну? — поторопил Пьер, чуть наклоняя голову.           Алекс перевёл взгляд на него, потом на остальных. Рука сама собой потянулась к бокалу Тома, стоявшему рядом на столике. Алекс схватил его, даже не глядя, что там — вино, пиво, что угодно — и залпом выпил.           Жидкость обожгла горло, в глазах потемнело на секунду. Вкус был отвратительный, жгучий, с горьковатым привкусом — виски или коньяк, чёрт разберёт. Алекс закашлялся, поставил бокал на стол и только тогда понял, что там было что-то крепкое. Глаза защипало, из них выступили слёзы.           — Уууу! — завыли Том и Джейк хором. — Алекс выпил!           — Вау! — добавил Джейк, хлопая в ладоши. — Не ожидал!           — Вот это поворот! — присвистнул Том.           Сара смотрела с лёгким удивлением, но ничего не сказала. Грета чуть приподняла бровь, но промолчала, только перевела взгляд на Пьера.           Пьер нахмурился. Его пьяное лицо исказилось недовольством.           — Так нечестно! — запротестовал он. — Я хотел узнать!           — Он выпил, значит, не отвечает, — сказала Сара твёрдо, и в её голосе появились металлические нотки. — Правила такие же, как у тебя. Ты тоже выпил и не ответил. Всё честно.           Пьер надулся, как ребёнок, которому не дали конфету. Посидел, покрутил в руках пустую бутылку из-под пива, потом вдруг выпалил:           — У меня три года не было! Три года! И я не девственник, ясно? Просто... ну, обстоятельства такие.           Все снова засмеялись, но смех был уже не таким громким — скорее, чтобы разрядить обстановку. Пьер, однако, не обращал внимания. Он смотрел на Алекса, и взгляд его был каким-то... настойчивым. Слишком настойчивым. В нём горело что-то, от чего Алексу стало совсем не по себе.           — А ты, — сказал Пьер, и голос его вдруг стал тише, но от этого ещё более пронзительным. — Да? Нет? Скажи.           Паника, которая чуть отпустила после выпитого, накрыла с новой силой. Внутри всё закипело — страх смешался с обидой, злостью, отчаянием. Алекс сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до боли. В висках застучало, перед глазами поплыли красные круги.           — Да, — выпалил он. Голос прозвучал резко, зло, не похоже на него. — Да, я девственник. Доволен?!           Он встал, опрокинув стул, который с грохотом упал на пол. Не оборачиваясь, не глядя ни на кого, он медленно, но твёрдо пошёл к лестнице. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом, но он заставлял себя идти. Спокойно. Не бежать. Не показывать, как ему страшно.           За спиной повисла мёртвая тишина. Никто не произнёс ни слова. Только гирлянды продолжали мерцать, да джаз играл где-то далеко-далеко.           Алекс поднялся на несколько ступенек, чувствуя на себе взгляды. Особенно один — тяжёлый, пьяный, виноватый.           Пьер смотрел на его уходящую спину. Смотрел, не отрываясь, как заворожённый. В его глазах, мутных от алкоголя, плескалось что-то странное — смесь вины, растерянности и ещё чего-то, чему он сам не мог дать названия. Он открыл рот, чтобы окликнуть, но голос не вышел.           Алекс скрылся наверху. Тишина в гостиной стала невыносимой. Он поднялся на второй этаж, и только когда дверь ванной захлопнулась за его спиной, он позволил себе остановиться. Прислонился к двери спиной, тяжело дыша, и несколько секунд просто стоял, глядя в одну точку перед собой. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Руки тряслись мелкой дрожью, которую он не мог унять — пальцы ходили ходуном, будто по ним пропускали разряды тока.           В ванной было тихо и темно — только слабый свет проникал из маленького окошка под потолком, заливая помещение бледным лунным сиянием. Алекс нащупал выключатель, щёлкнул им, и жёлтый свет жалкой лампочки разогнал темноту, но не страх. Тени в углах остались, они шевелились, тянулись к нему.           Он подошёл к раковине, включил воду. Холодная, ледяная вода полилась на руки, но не помогала. Он опёрся о край раковины обеими руками, глядя в зеркало — на себя, бледного, испуганного, с бешеными глазами. В мокром стекле его отражение казалось чужим, искажённым, будто из параллельного мира. Черты лица плыли, распадались на отдельные фрагменты — вот нос, вот губы, вот глаза, но собрать их воедино не получалось.           Вода текла, шумела, заглушая тишину. Алекс смотрел, как струи уходят в слив, закручиваясь маленьким водоворотом, и пытался дышать. Глубокий вдох — выдох. Ещё один. Ещё. Но лёгкие отказывались работать, воздух застревал где-то в горле, не доходя до цели. Грудную клетку сдавило железным обручем, который с каждым вдохом сжимался всё туже.           И тогда пришли картинки.           Они не просили разрешения — врывались без спроса, как всегда. Тяжёлые, мрачные, липкие. Голова переполнилась образами, от которых хотелось закричать, но голос пропал, застрял где-то в глотке колючим комком.           ...Отец. Его лицо, искажённое гневом, красное, с выпученными глазами, с венами, вздувшимися на лбу. Рука, занесённая для удара — тяжёлая, мозолистая, от которой в детстве не раз доставалось. Запах перегара и злости — кислый, удушливый, пропитывающий одежду, волосы, кожу. Слова, которые резали больнее любого удара: «Ты позор семьи. Ты не мой сын». Они врезались в память раскалённым железом, оставили шрамы, которые никогда не заживут.           ...Мальчик. Одноклассник. Тихий, с большими глазами и золотым крестиком на шее, который он всегда прятал под рубашкой. Его образ всплывал из темноты — не чёткий, размытый, но от этого ещё более жуткий. Тень, которая стояла где-то на границе сознания, напоминая о чём-то, что Алекс старался забыть, закопать поглубже, но оно всё равно выползало наружу в такие моменты, как сейчас.           Алекс зажмурился, сжал голову руками, вцепившись пальцами в волосы. Дёрнул их — раз, другой, третий. Боль отвлекла на секунду, но картинки не уходили. Они крутились перед глазами, как испорченная плёнка, — лицо отца, и эта тень мальчика, стоящая где-то рядом, наблюдающая, осуждающая.           Он почувствовал, что падает. Ноги подкосились, и Алекс сполз по стенке на пол, сел на холодный кафель, обхватив колени руками. Кафель был ледяным, но он почти не чувствовал этого — всё тело горело, будто в лихорадке. Вода в раковине всё лилась, и этот шум был единственным, что удерживало его в реальности, не давая провалиться в чёрную бездну.           Он сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел на свои руки. Они тряслись. Кожа на них покраснела, покрылась мурашками, вены вздулись. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы, но это не помогало.           Потом он поднял глаза и снова посмотрел в зеркало. То, что он там увидел, заставило его замереть.           Из зеркала на него смотрел кто-то чужой. Лицо было бледным, почти синюшным в жёлтом свете лампочки, глаза — красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами на белках. Но самое страшное было в самих глазах — в них стояла тень. Мутная, тёмная, она шевелилась там, за зрачками, будто пыталась выбраться наружу. Алекс смотрел на это отражение и чувствовал непреодолимое желание — вцепиться ногтями в собственные глаза и вырвать эту тень, выскрести её, уничтожить.           Он застонал, отворачиваясь. Прижался лбом к холодному кафелю стены, пытаясь успокоиться. Плитка была шершавой, пахло сыростью и хлоркой. Счёт плиткам — раз, два, три, четыре... Это помогало иногда. Сосредоточиться на чём-то простом, механическом.           Раз, два, три, четыре...           Сколько он так просидел — минуту, пять, десять? — он не знал. Время исчезло, осталась только боль и этот бесконечный шум воды.           Стук в дверь он услышал не сразу.           — Алекс?           Голос был тихий, спокойный. Грета.           Он не ответил. Не мог. Горло сдавило спазмом, язык прилип к нёбу.           Дверь приоткрылась, и Грета заглянула внутрь. Увидела его на полу, скорчившегося, сжавшегося в комок, прижавшегося лбом к стене. На её лице не отразилось ни удивления, ни жалости — только спокойное понимание, будто она знала, что найдёт его именно таким.           Она зашла внутрь и прикрыла за собой дверь.           Ничего не сказала. Просто подошла, села на пол рядом со стиральной машиной, прислонившись спиной к её белому боку, и похлопала ладонью по кафелю рядом с собой. Жест был простым, будничным — садись рядом, мол.           Алекс смотрел на неё мутными глазами, не веря, что она здесь. Потом медленно, с трудом переставляя одеревеневшие руки и ноги, переполз и сел рядом. Плечом к плечу. Тёплое тело Греты рядом — якорь, который не давал утонуть.           Они сидели молча.           Минута. Две. Пять. Вода в раковине всё лилась, и этот шум успокаивал. Грета не смотрела на него — смотрела прямо перед собой, на стену с потрескавшейся плиткой, на которой местами отвалилась затирка. Её дыхание было ровным, спокойным, и Алекс невольно начал дышать в такт. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Сердце понемногу замедляло свой бешеный ритм.           — Мне очень жаль, — сказал он наконец. Голос прозвучал хрипло, чужо, будто не его. — Я испортил вечеринку.           Грета повернула голову и посмотрела на него. В её серо-голубых глазах не было упрёка — только спокойная, твёрдая уверенность.           — Нет, — ответила она просто. — Не испортил.           — Пьер...           — Пьер дурак. Пьяный дурак. Он не со зла, но это не отменяет того, что он перегнул.           Алекс молчал, глядя в пол. Кафель был холодным, но он почти не чувствовал этого.           — Ты ни в чём не виноват, — сказала Грета. — У каждого есть свои скелеты в шкафу. Каждому может быть больно. И это нормально.           Снова тишина. Алекс чувствовал, как понемногу отпускает. Рядом с Гретой было спокойно — она не лезла, не требовала, не жалела. Просто была рядом.           — Это для тебя трудная тема, да? — спросила Грета.           Алекс кивнул. Слов не было, да они и не требовались.           Грета усмехнулась — не над ним, а скорее над чем-то своим.           — Знаешь, мой первый секс был хуёвый.           Алекс поднял на неё удивлённый взгляд. Она говорила это так просто, будто обсуждала погоду.           — Да, — продолжила Грета, глядя перед собой. — Парень был полный ноль. Неумеха. Торопился, ничего не спрашивал, делал всё как-то... грубо, что ли. После этого я ещё пару месяцев думала — может, мне стать лесбиянкой и встречаться только с девушками?           Она засмеялась — тихо, но искренне. Алекс смотрел на неё удивлённо и напугано, не веря, что она говорит такое. Но смех её был заразительным, и он тоже улыбнулся — слабо, неуверенно, но улыбнулся. Губы дрогнули, и это движение отозвалось где-то глубоко внутри — может, первый признак того, что жизнь возвращается.           — Всё нормально, — сказала Грета, поворачиваясь к нему. — Ты переживёшь это. Обязательно. И главное — не бояться. Ни себя, ни того, что чувствуешь.           Она подмигнула — быстро, едва заметно, но в этом жесте было столько тепла и принятия, что у Алекса защипало в носу. Он не знал, что именно она поняла, но чувствовал — приняла. Такого, какой есть.           Грета встала, отряхнула джинсы и протянула ему руку. Алекс посмотрел на неё, потом взялся и позволил помочь себе подняться. Ноги ещё дрожали, но уже могли держать.           — Ребята беспокоятся, — сказала она. — Все ждут, что ты вернёшься. Особенно Пьер. Он хочет извиниться.           Алекс кивнул.           — Я скоро, — ответил он.           Грета вышла, прикрыв за собой дверь. Алекс остался один. Посмотрел на себя в зеркало — бледный, растрёпанный, но уже не такой испуганный. Открыл кран с холодной водой, умылся. Вода стекала по лицу, и с каждым глотком воздуха становилось легче.           Он вытерся полотенцем, поправил волосы, сделал глубокий вдох и вышел из ванной.           В гостиной было тихо. Музыка играла фоном, но никто не танцевал. Все сидели на своих местах, и когда Алекс появился на лестнице, все взгляды устремились на него.           Пьер вскочил первым. На ватных, нетвёрдых ногах он подбежал к лестнице, едва не споткнувшись о ковёр, и схватил Алекса за руки. Его ладони были горячими, влажными, глаза — мутными, но в них читалось искреннее раскаяние.           — Алекс, прости, — выпалил он, сжимая его запястья. — Прости меня, дурака. Я не хотел. Я просто... когда я пьяный, я очень любопытный. Я не подумал. Прости, пожалуйста.           Алекс смотрел на него. На его раскрасневшееся лицо, на мокрые глаза, на то, как он сжимает его руки, будто боится, что он снова убежит.           — Всё в порядке, — сказал Алекс. Голос прозвучал ровно, спокойно. — Я не обижаюсь.           Пьер замер, не веря. Потом шагнул вперёд и обнял его. Крепко, по-медвежьи, уткнувшись головой в плечо Алекса. От него сильно пахло алкоголем — перегаром, пивом, чем-то ещё, но почему-то в этом запахе не было отвращения. Было что-то другое — тёплое, родное, почти домашнее.           Алекс замер на секунду, а потом обнял в ответ. Руки сами легли на спину Пьера, и он почувствовал, как тот дышит — глубоко, неровно, с всхлипами.           — Спасибо, — пробубнил Пьер ему в плечо. — Ты хороший. Самый хороший.           Все за столом заулыбались. Сара выдохнула с облегчением, Том и Джейк переглянулись, Грета чуть кивнула.           — Ладно, — сказала Сара, вставая. — Давайте-ка по новой. У нас ещё полно еды и напитков. И танцы никто не отменял.           Она включила музыку погромче, и атмосфера постепенно начала возвращаться в прежнее русло. Пьер отлип от Алекса, вытер глаза и улыбнулся своей обычной дурацкой улыбкой.           — Я пойду поем, — заявил он и, пошатываясь, направился к столу.           Алекс прошел к остальным. Том подвинулся на диване, освобождая место.           — Садись, — сказал он. — Пицца ещё есть. И сок.           Алекс сел. Взял кусок пиццы, хотя есть не хотелось. Взял, чтобы занять чем-нибудь руки.           Вечер продолжался. Музыка играла, кто-то танцевал, кто-то пил, кто-то просто разговаривал. Но темы стали легче — никто больше не лез в душу, не задавал неудобных вопросов. Пьер, окончательно захмелев, уснул прямо на полу, подложив под голову подушку. Том и Джейк устроили соревнование, кто дольше простоит на одной ноге. Грета и Сара сидели в углу и тихо о чём-то говорили.           К двум часам ночи все начали расходиться. Том и Джейк едва доползли до своей комнаты, поддерживая друг друга. Сара пожелала всем спокойной ночи и ушла к себе. Грета помогла перетащить Пьера на диван, накрыла его пледом и тоже скрылась наверху.           Алекс остался один в гостиной. Посмотрел на мерцающие гирлянды, на пустые бутылки, на спящего Пьера. Потом выключил свет и поднялся к себе.           Вошёл в комнату, закрыл дверь. Тишина оглушила после шумного вечера.           Он сделал шаг к кровати — и вдруг его накрыло.           Паника ударила с новой силой, как волна цунами. В голове снова замелькали лица — отец, тот мальчик. Тени. Всё смешалось в один сплошной кошмар.           Алекс пошатнулся. Ноги подкосились, и он упал на колени прямо перед кроватью. Схватился за край одеяла, сжал его в кулаках, пытаясь удержаться, не провалиться в эту бездну.           Дыхание сбилось, стало частым, поверхностным. В ушах зашумело. Перед глазами поплыли тёмные круги.           Он сидел на полу, сжавшись в комок, и пытался дышать. Пытался вспомнить слова Греты: «Ты переживёшь это». Пытался вспомнить тепло объятий Пьера. Пытался вспомнить, что он не один.           Но тьма внутри шептала своё.           И Алекс остался сидеть на полу, обхватив голову руками, пока мир вокруг не перестал существовать.           Алекс остался сидеть на полу, обхватив голову руками. Мир вокруг перестал существовать — осталась только тьма внутри, тяжёлая, липкая, пульсирующая в такт бешеному сердцу. Он сжимал виски пальцами, пытаясь удержать мысли, не дать им разбежаться, но они вырывались, как дикие звери из клетки. Каждый вдох давался с трудом, воздух застревал в горле ледяным комком. В ушах стоял гул — то ли собственной крови, то ли голосов из прошлого, которые никогда не замолкали до конца.           И тогда пришли воспоминания. Не прошенные, не званые — они просто нахлынули, затопили сознание, и Алекс провалился в них, как в ледяную воду. Тело дёрнулось, будто его действительно окунули с головой, но он даже не заметил этого — он был уже там, в том кошмаре, который всегда жил внутри.           Он помнил себя маленьким — лет пяти, наверное. Сидит на полу в своей комнате, а вокруг — машинки. Пластмассовые, железные, красные, синие. Отец купил целую коробку, поставил перед ним и сказал: «Играй. Ты же мальчик». А Алекс смотрел на эти машинки и не понимал, что с ними делать. Катал туда-сюда, пытался изображать звуки мотора, но внутри было пусто и скучно, будто он делал что-то чужое, не своё.           Он хотел другое. Он видел во дворе девочек, которые играли в Барби — расчёсывали им длинные волосы, переодевали в блестящие платья, строили для них домики из коробок и лоскутков. Это казалось таким интересным, таким настоящим. Однажды он подошёл к ним, робко спросил: «Можно с вами?» Девочки посмотрели на него, переглянулись, и одна, самая смелая, сказала: «Мальчикам нельзя. Мальчики играют в машинки и пистолеты. Иди отсюда».           Он отошёл и долго смотрел на них издалека, прижавшись к стене дома. В груди щемило так, что хотелось плакать, но он уже знал, что мальчики не плачут. Отец говорил.           Вечерами, когда отца не было дома — а это случалось часто, он пропадал на работе или с друзьями, — Алекс забирался на диван с планшетом и включал «Винкс». Феи, магия, превращения, яркие платья и крылья — это завораживало. Он представлял себя одной из них, летал по волшебному миру, спасал подруг, переживал приключения. Эти полчаса были единственным временем, когда он чувствовал себя счастливым.           Но стоило за окном раздаться звуку отцовской машины, как планшет летел под подушку, а Алекс хватал первую попавшуюся машинку и делал вид, что играет. Сердце колотилось так, что, казалось, отец услышит его стук ещё на пороге.           Отец ненавидел, когда сын занимался «девчачьими делами». За это бил — сильно, со всей злостью, что копилась внутри. А потом смотрел. Тяжёлым, презрительным взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю, стать маленьким, невидимым, исчезнуть. И говорил: «Растёшь размазнёй. Из тебя человека не выйдет. Позор мне, а не сын». Эти слова врезались в память раскалённым железом, оставляли шрамы, которые никогда не заживали до конца.           Алекс старался. Пытался быть таким, как все мальчики. Смотрел на них, копировал движения, пробовал говорить грубее. Но всё пошло не так в классе пятом.           Это был обычный день, перемена. Несколько мальчишек собрались в углу коридора, и один из них — Коля, который всегда всё знал первым — заговорщицки зашептал:           — А вы знаете, что если девочка нравится, её надо поцеловать?           Остальные загудели, заспорили. Кто-то сказал, что это глупости, кто-то спросил, а как именно целовать. Коля важно объяснял: «Ну, в губы. Быстро. Чтобы она поняла, что ты ей интересуешься. Мне старший брат рассказывал».           Алекс слушал и не понимал. Зачем целовать? Что это меняет? Он смотрел на одноклассниц и не чувствовал ничего, кроме равнодушия. Они были чужими, непонятными, неинтересными. А потом его взгляд сам собой перешёл на тихого мальчика с последней парты.           Рома.           Рома был странным. Всегда спокойный, молчаливый, с большими серыми глазами, в которых пряталась какая-то тайна. Он носил рубашки с длинным рукавом даже в жару. Другие мальчишки дёргали его, пытались заставить снять рубашку, но Рома только отворачивался и молчал. Алекс смотрел на него и чувствовал что-то, чему не мог найти названия. Тягу. Интерес. Желание быть рядом, говорить с ним, сидеть рядом, просто смотреть.           Они иногда общались — перебрасывались парой фраз на переменах, один раз вместе делали доклад по природоведению. Для Алекса это были драгоценные минуты. Он запоминал каждое слово, каждый взгляд Ромы, каждую его улыбку — редкую, но от этого ещё более ценную. Он хотел дружить с Ромой, хотел, чтобы тот стал его лучшим другом. Но Рома держался отстранённо, не подпускал близко, и это ранило, хотя Алекс и не понимал почему.           Он не знал тогда, что это было. Просто тянуло. Просто хотелось быть рядом. Просто Рома был особенным, не таким, как все.           А потом случилось то, что перевернуло всё.           В тот день после уроков у Алекса зазвонил телефон. Отец.           — Я сегодня задержусь, — голос в трубке был усталым и раздражённым. — Не смогу тебя забрать. Но я договорился — ты посидишь у моего друга, его сын учится с тобой в одном классе. Рома. Общаешься с ним?           У Алекса сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.           — Д-да, — выдавил он. — Мы общаемся иногда.           — Вот и отлично.           Связь прервалась. Алекс стоял посреди коридора, сжимая телефон в потной ладони, и не мог поверить. Он пойдёт к Роме домой. Будет с ним. Несколько часов.           Он обернулся и увидел, что Рома сам идёт к нему. Спокойный, как всегда, с рюкзаком за плечами. Подошёл и сказал тихо:           — Мне отец звонил. Сказал, что ты сегодня у нас. Пойдём.           Они пошли вместе. Молча. Алекс чувствовал, как горят щёки, и боялся поднять взгляд на Рому. А тот шёл рядом и тоже молчал, но молчание это не было тяжёлым. Оно было каким-то... спокойным, что ли.           Дом Ромы оказался большим, красивым, в тихом районе. Высокие окна, кованая калитка, ухоженный палисадник. Рома открыл дверь своим ключом и пропустил Алекса вперёд.           — Заходи. Отец сказал, что вернётся через пару часов. Мы будем одни.           Алекс вошёл внутрь и замер.           Внутри было красиво — очень. Дорогая мебель из тёмного дерева, ковры с восточными узорами, картины в тяжёлых рамах. Но больше всего поражали иконы. Они были везде — в каждом углу, в каждой комнате, на стенах в прихожей. Большие, маленькие, в золотых и серебряных окладах, с тёмными ликами святых, которые, казалось, смотрели прямо в душу. От них веяло холодом и древностью, запахом ладана, который, видимо, пропитал весь дом.           И Рома. Он снял рюкзак, повесил на вешалку и повернулся. И только тут Алекс заметил — на шее у него висел большой золотой крест на толстой цепи. Крест лежал поверх рубашки, поблёскивая в свете люстры. Здесь, дома, он не прятал его. И этот крест, тяжёлый, почти как в церкви, делал Рому чужим, незнакомым, пугающим. Но одновременно с этим — ещё более притягательным.           — Пойдём, — сказал Рома, заметив его взгляд. — Покажу тебе свою комнату.           Они поднялись наверх по скрипучей лестнице. Комната Ромы была обычной — письменный стол, компьютер, книжные полки до потолка. Но и здесь висели иконы. Несколько, поменьше, но они были. Огромный образ Спасителя над кроватью заставлял Алекса поёживаться. Казалось, глаза на иконе следят за каждым движением.           Они сидели на полу в комнате Ромы и говорили. О школе, об учителях, о книгах. Рома показал свою коллекцию — старые книги в кожаных переплётах, которые достались ему от деда. Алекс слушал его голос и не мог наслушаться. Время летело незаметно.           Алекс не мог отвести взгляд от Ромы. От его лица, от его глаз, от того, как он поправлял крест, когда тот сползал на грудь. От тихого голоса, от того, как он сжимал книгу в руках. Всё в Роме казалось таким... важным. Таким нужным.           И вдруг в голову пришла мысль. Дурацкая, детская, наивная. В школе мальчики говорили: если тебе кто-то нравится, надо его поцеловать. Тогда он поймёт, что ты им интересуешься. Тогда вы будете дружить.           Алекс не думал о последствиях. Для него «нравится» значило «хочешь дружить, быть рядом». Он не знал другого смысла. Рома нравился ему — значит, надо показать это. Так, как говорят старшие мальчики.           Он шагнул вперёд, взял Рому за плечи (плечи были узкими, твёрдыми, и от этого прикосновения внутри что-то дрогнуло) и поцеловал. В губы. Быстро, робко, неумело. Просто прикоснулся своими губами к его.           Рома отшатнулся, глаза его расширились от ужаса и непонимания. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.           — Что здесь происходит?!           Голос прозвучал как гром среди ясного неба. В дверях комнаты стояли двое — отец Ромы и отец Алекса. Они вернулись раньше. Они всё видели.           Алекса отбросило в сторону сильным толчком — это отец Ромы отдёрнул сына, заслоняя его собой. А его собственный отец шагнул вперёд, схватил его за шиворот и швырнул на колени. Алекс упал, больно ударившись коленями об пол, и поднял голову.           Перед ним стоял отец Ромы. В рясе. С крестом на груди. Священник.           В глазах этого человека не было ни капли доброты — только ледяная ярость и презрение, смешанные с чем-то ещё, чему Алекс не мог подобрать названия. Брезгливость? Омерзение?           — Господи, прости нас грешных, — прошептал он, перекрестившись дрожащей рукой. — В моём же доме... такое... такое непотребство...           А отец Алекса просто стоял и смотрел. Смотрел на сына так, будто видел перед собой чудовище, инопланетянина, кого-то, кто не имеет к нему никакого отношения. В этом взгляде не было ничего — ни злости, ни боли, ни разочарования. Только пустота. Будто Алекс перестал существовать для него в эту секунду.           Дальше память превратилась в кровавое месиво, в череду обрывков, которые невозможно было сложить в целое.           Алекс не мог вспомнить, как его вытащили из дома, как везли куда-то. Очнулся он в тёмном помещении, пахнущем ладаном и сыростью, плесенью и старостью. Церковный подвал? Комната в приходе? Он не знал. Знал только, что пробыл там несколько дней — а может, вечность. Время исчезло, осталась только боль и страх.           Его окунали в большой металлический таз с ледяной водой. Держали за затылок сильной рукой и окунали с головой, пока лёгкие не начинали гореть, пока перед глазами не вспыхивали красные круги. В последнюю секунду выдёргивали, давали вдохнуть — и снова в воду. Раз за разом. Чтобы демон вышел. Чтобы очистился. Чтобы душа освободилась от скверны.           — Изгоняем беса... — монотонно бубнил голос отца Ромы. — Изыди, нечистый... Очистись, отрок...           Кормили только хлебом и водой. Чёрствый хлеб, который царапал горло, и вода в жестяной кружке. «Грешное тело не должно питаться», — говорил голос. — «Голод смиряет плоть, усмиряет похоть».           Множество часов — дней? ночей? — ему читали молитвы. О том, что правильно, а что нет. О создании семьи, о детях, о том, что мужчина должен любить женщину, только женщину. О том, что мужеложство — это главный человеческий грех, скверна, мерзость перед Господом. Что таких, как он, сжигали на кострах, и правильно делали. Но он ещё молод, он может очиститься, если захочет.           — Смотри на лики святых, — приказывали ему, тыкая лицом в иконы. — Целуй! Проси прощения! Прими истину!           Алекс целовал холодное золото окладов, прижимался губами к тёмным доскам, за которыми угадывались строгие лики. Он не понимал, что происходит. Он просто хотел домой. Хотел, чтобы это прекратилось. Он молился — не Богу, а просто в пустоту, в темноту, чтобы это кончилось.           И однажды это кончилось. Его отвезли домой, вытолкнули из машины, бросили у двери, как ненужную вещь. Отец даже не посмотрел на него — просто открыл дверь ключом и ушёл в свою комнату.           Алекс вошёл в квартиру, шатаясь. Всё тело болело, голова кружилась, в ушах стоял звон. Он дошёл до своей кровати, шатаясь, хватаясь за стены, и рухнул.           После этого Рома исчез из его жизни. Перевёлся в другую школу, наверное. Алекс не знал и не хотел знать. Он избегал любой возможности встретиться с отцом Ромы, обходил церкви стороной, дрожал, если видел рясу на улице. Это был страх, въевшийся под кожу, в кости, в самую душу.           Но чувство внутри не исчезло. То, что они называли демоном, не вышло — оно затаилось. Спряталось глубоко, в самый тёмный угол души, и ждало. Алекс чувствовал его присутствие всегда — тяжёлый взгляд изнутри, шёпот на грани слышимости: «Они говорят, что ты неправильный. Что ты плохой. Но я с тобой. Я единственный, кто с тобой. Слушай только меня».           Демон проснулся во второй раз, когда Алексу было четырнадцать.           Он сидел ночью в своей комнате, когда все уже спали. Листал фотографии в интернете, просто так, от скуки — и случайно наткнулся на снимок мужчины. Красивого, сильного, с обнажённым торсом. И почувствовал то, что заставило сердце замереть, а тело — отозваться жаром, дрожью, чем-то неведомым и пугающим.           Он мастурбировал в первый раз в жизни. И кончил, думая о мужчине.           А в этот момент дверь открылась. Отец.           Они встретились взглядами. Отец смотрел на сына, на его спущенные штаны, на экран компьютера, где всё ещё был тот мужчина. Ничего не сказал. Просто развернулся и вышел, закрыв дверь.           Через месяц он ушёл из семьи. Сказал матери, что встретил другую женщину, что уходит к ней. Мать плакала навзрыд, Катя, маленькая, ревела в своей комнате. А Алекс не плакал. Он стоял в коридоре и смотрел, как отец собирает чемодан, как захлопывается дверь. Он не плакал при них.           Ночью, когда всё стихло, он лежал в кровати и смотрел в потолок. Внутри было пусто и холодно. Тьма внутри шептала: «Ты виноват. Ты. Из-за тебя он ушёл. Если бы ты не был таким… Если бы ты не смотрел на тех мужчин…»           Алекс не выдержал. Он встал, нащупал в ящике стола старый канцелярский нож, которым точил карандаши. Полоснул по запястью — не глубоко, просто чтобы почувствовать боль. Чтобы наказать себя. Кровь выступила тонкой красной линией, закапала на пол. Он перевязал руку куском бинта, лёг обратно в кровать и тогда, впервые за весь этот кошмарный месяц, позволил себе заплакать. Уткнулся лицом в подушку, чтобы никто не услышал, и рыдал беззвучно, судорожно, всем телом вздрагивая. Это были последние слёзы в его жизни — после той ночи он больше никогда не плакал.           Потом слёзы кончились, осталась только пустота. Он закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.           Шрам на правом запястье остался на всю жизнь — тонкая белая линия, напоминание о той ночи, о чувстве вины, которое он носил в себе все эти годы. Именно эта вина заставляла его снова и снова отправлять деньги матери, терпеть её упрёки, чувствовать себя обязанным. Ведь это он разрушил семью.        Это он был неправильным. Это из-за него отец ушёл. Мать не знала настоящей причины, но Алекс знал. И расплачивался за это всю жизнь.           Алекс вздрогнул и вернулся в реальность.           Он всё ещё сидел на полу, прижимаясь спиной к кровати, сжавшись в комок. В комнате было темно и холодно — или ему только казалось. Лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу бледные полосы. В этих полосах ему мерещились тени, лица, руки, тянущиеся к нему. И в этой темноте, куда он проваливался всё глубже, Алекс слышал два голоса.           Один — тяжёлый, липкий, знакомый до боли. Он поднимался из самой глубины, из того подвала, где его окунали в ледяную воду, где священник читал молитвы, где отец смотрел пустыми глазами. Этот голос шептал монотонно, неумолимо: «Ты неправильный. Ты грязный. Так нельзя. Ты заслуживаешь наказания. Смотри, что ты сделал с семьёй, с отцом, с собой. Ты — позор. Тьма внутри тебя — это правда о тебе». Это была та самая тьма, что поселилась в нём после того дня и теперь разрасталась, заполняя каждую клетку, сжимая горло, заставляя ненавидеть себя.           Но где-то глубже, из самой сердцевины, из того места, которое он пытался похоронить под слоями страха и вины, поднимался другой шёпот. Тихий, вкрадчивый, манящий. Он не говорил о правильном или неправильном. Он просто звал. «Иди ко мне, — шептал этот голос. — Здесь нет стыда. Здесь только ты. Помнишь, как хотелось быть рядом с Ромой? Как замирало сердце? Это не было грязью. Это было тобой. Не бойся быть собой. Я здесь, я всегда был с тобой. Проснись».           Это был демон. Не тот, о котором говорил священник, — не исчадие ада, а нечто другое. Его собственная сущность, его влечение, его настоящая природа, которую он так долго подавлял. Демон просыпался, звал, обещал тепло и свет, но Алекс знал — за этим светом последует ещё большее падение. Ведь он с детства усвоил: то, что он чувствует — это грязно, это грех, это то, за что бьют и проклинают. И теперь он разрывался между двумя голосами: один говорил, что он чудовище, другой — что чудовищем быть не страшно.           Алекс сжимался ещё сильнее, пытаясь заткнуть уши, но голоса не замолкали. Они рвали его на части, и не было между ними перемирия. Только вечная война, в которой не могло быть победителя.           Он попытался встать, но тело не слушалось. Мышцы свело судорогой, дрожь пробирала до костей, зубы стучали с такой силой, что, казалось, сейчас раскрошатся. Он чувствовал себя так, будто его снова окунают в ледяную воду — раз за разом, без остановки.           — Холодно, — прошептал он одними губами. Голос сорвался, превратился в сиплый выдох. — Очень холодно.           Он протянул руку, схватил край пледа, который свешивался с кровати, и натянул на себя. Закутался, как в кокон, поджал колени к груди, спрятал лицо в колени. Но тепло не приходило. Холод был внутри, в костях, в крови, в самой глубине. Его не мог согреть никакой плед, никакое одеяло.           Силы уходили. Веки тяжелели, перед глазами снова поплыли тёмные круги. Алекс чувствовал, что проваливается — в темноту, в пустоту, в никуда. Это было похоже на то самое окунание, когда лёгкие горят, а сознание меркнет. Только сейчас некому было вытащить его на поверхность.           Последнее, что он увидел — фотография бабушки на столе.           — Ба, — прошептал Алекс одними губами. Глаза защипало. — Я не справился. Я не смог. Прости.           Голова упала на кровать, подбородок упёрся в матрас, шея безвольно согнулась. Глаза закрылись. Дыхание стало ровным, глубоким — он отключился, сидя на полу, завёрнутый в плед, как в саван. Тело обмякло, мышцы расслабились, но дрожь ещё долго пробегала по коже.           В комнате было тихо. Только луна светила в окно, заливая холодным серебристым светом его неподвижную фигуру, скорчившуюся у кровати. Тени в углах замерли, наблюдая.           Где-то вдалеке закричала кукабарра — её смех прозвучал зловеще в ночной тишине.