Восемь шансов

Алекс проснулся от голосов за дверью.           Сначала они были просто фоном — кто-то смеялся, кто-то громко спорил, кто-то явно бегал по коридору, судя по топоту, босиком. Потом до него долетело: «...не трогай, это моё!», «Да пожалуйста, подавись, у меня ещё есть», «А где Алекс? Он ещё спит?», «Ну да, всего восемь утра. Хочешь, разбуди его, если жить надоело», и следом чей-то приглушённый смех.           Алекс приоткрыл глаза и уставился в потолок. Сквозь неплотно задвинутые шторы пробивался солнечный свет, рисующий на стене длинные полосы. Спать хотелось зверски — веки будто налились свинцом, каждое движение давалось с трудом. Но организм уже включился, понимая, что уснуть под этот балаган не получится: слишком громко, слишком близко, слишком по-утреннему жизнерадостно для его измученного тела.           Он повернул голову и посмотрел на фотографию бабушки, что стояла на столе рядом с окном. Старая деревянная рамка, немного потёртая по углам, чёрно-белый снимок, на котором молодая женщина с узкими глазами и лёгкой улыбкой смотрела куда-то в сторону. Алекс всегда ставил её так, чтобы она смотрела на кровать — глупо, наверное, но ему казалось, что так бабушка как будто присматривает за ним.           — Доброе утро, ба, — прошептал он хриплым со сна голосом и заставил себя подняться.           Ноги коснулись прохладного пола, и он поёжился — даже в Австралии по утрам бывает зябко, особенно если спать в одних трусах и майке. Алекс натянул спортивные штаны, нащупал ногами сланцы и поплёлся к двери, на ходу пытаясь пригладить волосы, которые после сна торчали в разные стороны.           В коридоре было шумно. Шум доносился снизу. Пьер и Джейк спорили о том, чья очередь мыть посуду после вчерашнего ужина — спор переходил от аргументированных претензий к откровенному абсурду, когда Пьер заявил, что он вообще вчера не ужинал, а Джейк тут же напомнил ему про три куска пиццы, которые тот умял за десять минут. Том стоял рядом и подливал масла в огонь, периодически вставляя комментарии вроде «а я помню, что Пьер вчера обещал помыть» или «Джейк, а ты вообще когда-нибудь мыл посуду?».           Алекс спустился по скрипучей лестнице, стараясь не наступить на те ступеньки, которые всегда предательски прогибались, и замер на пороге гостиной.           Все сидели за столом. Не как обычно — не вразнобой, кто где успел сесть с тарелкой на коленях, а вместе. Сара стояла у плиты и жарила яичницу сразу на двух сковородках — шипение масла смешивалось с запахом бекона и свежего хлеба. Пьер уже сидел за столом и нетерпеливо постукивал ложкой по краю тарелки, Том намазывал масло на тосты, а Джейк разливал чай по кружкам — всем, кроме себя, потому что свою он всегда наливал в последнюю очередь.           — О, Алекс проснулся! — Пьер заметил его первым и аж подскочил на месте. — Иди сюда, иди! Мы как раз тебя ждали, чтобы начать.           — Ждали? — растерянно переспросил Алекс, подходя ближе и садясь на свободное место.           — Ну да, — Сара обернулась от плиты и улыбнулась ему своей тёплой улыбкой. — Ты вчера такое сделал, что мы решили — надо отметить. Праздничный завтрак в честь героя. — Подняв тарелку с поверхности, она пошла в его сторону.           — В честь помытой ванной! — торжественно объявила она, ставя перед ним тарелку, полную яичницы, бекона, тостов и ещё чего-то, что выглядело как блинчики. — Давно у нас такой чистоты не было. Я даже не помню, когда она такой была.           — Серьёзно, Алекс, — Пьер восхищённо покачал головой. — Ты просто легенда. Я сегодня утром зашёл — думал, не туда попал. Всё блестит, зеркало ровно висит. Даже кран капать перестал.           — Там уже можно было грибы выращивать, — вставила Грета, не поднимая головы от книги, но уголки её губ подрагивали.           — И правильно, — кивнула Сара, садясь рядом и кладя руку ему на плечо. — Спасибо тебе огромное. Я всё бегала, всё дела делала, а на ванную руки не доходили. А ты взял и сделал. Молодец.           — Да не за что, — смутился Алекс, чувствуя, как щёки начинают гореть.           — Есть за что, — отрезала Сара.           — Кстати, — встрял Том с ухмылкой, жуя тост. — Ты даже радиоактивные трусы Пьера не побоялся руками трогать. Это, братан, реально подвиг. Я бы побоялся.           Пьер дёрнулся:           — Эй! Мои трусы не радиоактивные! Они просто... ну, немного выцвели.           — Выцвели, — повторил Джейк с сомнением. — Конечно.           Все засмеялись, и Алекс почувствовал, как напряжение отпускает. С ним просто шутили, как с равным. Как со своим.           Завтрак растянулся на час. Пьер травил байки про свою пекарню, Том и Джейк снова начали спорить о регби, Грета изредка вставляла комментарии, от которых все ржали, а Сара подкладывала Алексу еду, игнорируя его слабые протесты. Алекс сидел и слушал эту какофонию голосов, этот бедлам, эти бесконечные шутки и споры, и внутри разливалось тепло. Впервые за долгое время он чувствовал, что он не чужой, не лишний, не обуза. А свой. Часть чего-то. Часть этой странной, шумной, немного безумной семьи.           После завтрака они погрузились в «Ласточку».           Сара вела как всегда — так, что Алекс снова вцепился в сиденье, молясь всем известным богам, чтобы подвеска выдержала. Фургон трясло на каждой кочке, подвеска жалобно скрипела, а Сара, кажется, даже не замечала этого, весело напевая какую-то мелодию. Пьер тут же отключился, положив голову на плечо Тому — тот даже не дёрнулся, видимо, привык к таким пассажирским нагрузкам за полгода совместной жизни. Джейк пялился в телефон, иногда комментируя какие-то видео. Грета читала, совершенно не обращая внимания на тряску — книга в её руках даже не дрожала, что казалось Алексу каким-то высшим пилотажем.           Заповедник встретил их тишиной и запахом эвкалиптов.           Как только Алекс вышел из машины, этот запах ударил в нос — мятный, свежий, чуть лекарственный, но приятный. Он уже привык к нему за два месяца, но каждый раз, приезжая сюда, заново отмечал, как здесь пахнет иначе, чем в городе. Чище, спокойнее, будто сам воздух здесь был другим.           Солнце уже поднялось высоко, но среди деревьев было прохладно — густые кроны создавали тень, сквозь которую пробивались отдельные лучи, рисующие на земле причудливые узоры. Птицы перекликались где-то в ветвях, и Алекс уже начал различать их голоса: вот противная кукабарра, которая вечно орёт по утрам, вот звонкие серебристые глазки, вот хохочущий смех зимородка.           Сара распределила задачи быстро и чётко:           — Том и Джейк, вы на дальние тропы. Там заросли уже по пояс, надо пройтись с секаторами. Пьер и Грета — подрезать кусты у входа, а то они уже на дорогу лезут. Алекс — на тот же участок, саженцы ждут. Помнишь, где это?           Алекс кивнул. Он был там на прошлой неделе — небольшой участок, где несколько месяцев назад прошёл пожар, и теперь нужно было восстанавливать растительность. Работа не сложная, но монотонная: копать, сажать, поливать, снова копать.           Он взял инвентарь и пошёл по тропинке вглубь заповедника.           Здесь было тихо. По-настоящему тихо, только ветер шуршал в ветвях да иногда птицы подавали голос. Алекс любил это место именно за эту тишину — она не давила, как тишина в его комнате в Нижнем, а успокаивала, позволяла мыслям течь медленно и плавно.           Участок нашёлся быстро — небольшая поляна, на которой уже были приготовлены саженцы в мешках, лейки и лопаты. Земля здесь была сухой, потрескавшейся, и Алекс взялся за работу.           Копать ямки, опускать саженцы, присыпать землёй, поливать. Копать, опускать, присыпать, поливать. Движения стали почти автоматическими, и мысли ушли куда-то далеко. Он думал о матери — как она там, справляется ли без него? О Кате — напишет ли она когда-нибудь просто так, не прося денег? Об отце — интересно, знает ли он вообще, что сын уехал на другой конец света?           Солнце поднималось всё выше, и работать становилось жарче. Алекс скинул футболку и остался в одной майке, но это помогало мало — пот всё равно заливал глаза, приходилось постоянно вытирать лицо тыльной стороной ладони. Он таскал воду от бочки, поливал саженцы, утрамбовывал землю вокруг них, и постепенно вошёл в ритм, когда тело работает само, а мысли текут где-то на периферии.           Поляна постепенно преображалась. Там, где утром была только потрескавшаяся земля, теперь темнели аккуратные лунки с молодыми деревцами. Алекс оглядывал свою работу и чувствовал странное удовлетворение — он делал что-то настоящее, что останется здесь надолго.           Он так увлёкся, что перестал замечать время. Солнце перевалило за полдень, тени стали короче, но Алекс продолжал копать, сажать, поливать. Ладони уже начали саднить от черенка лопаты, спина ныла, но он не останавливался — в работе было какое-то успокоение, возможность не думать, не вспоминать, не тревожиться.           И тут он заметил движение.           Сначала просто тень мелькнула между стволов — маленькая, рыжая, быстрая. Алекс замер, всматриваясь. Сердце забилось быстрее — от неожиданности, от любопытства. Он застыл, боясь пошевелиться, и через несколько секунд из-за дерева показалась острая мордочка с настороженными чёрными глазами и большими, чуть дрожащими ушами.           Лисёнок.           Совсем молодой, почти подросток — шерсть тёмно-рыжая, почти коричневая, с белым пятном на груди, хвост пушистый, но ещё не такой роскошный, как у взрослых лис. Он сидел в метрах десяти и смотрел прямо на Алекса, не шевелясь, только нос подрагивал, втягивая воздух.           Алекс замер тоже. В груди разлилось что-то тёплое и щемящее. Бабушка всегда называла его лисёнком — за то, как он умел притихнуть в углу, наблюдая за всеми своими тёмными глазами, за то, как осторожно подходил к новым людям, за эту его настороженность, за которой пряталось любопытство. «Мой маленький лисёнок», — говорила она и трепала его по тёмным волосам.           Лисёнок не убегал. Он сидел и смотрел, будто изучал человека, будто решал, стоит ли доверять.           Алекс медленно, очень медленно, стараясь не делать резких движений, опустился на корточки. Потом так же медленно полез в карман, где лежало яблоко — Сара всегда давала с собой перекус, ворча, что молодой организм должен питаться.           Яблоко было красное, наливное, пахло сладко и сочно. Алекс положил его на ладонь и протянул в сторону лисёнка.           — На, — прошептал он как можно тише. — Не бойся. Я свой.           Лисёнок наклонил голову, принюхался. Секунда, другая, третья — и он вдруг выскочил из укрытия.           Подбежал не сразу — остановился в паре метров, всё ещё настороженно нюхая воздух, косясь то на яблоко, то на Алекса. Потом сделал шаг, ещё один, ещё — и вдруг ткнулся мокрым холодным носом прямо в ладонь.           Алекс затаил дыхание.           Лисёнок обнюхал яблоко, лизнул его шершавым языком, потом аккуратно взял зубами и откусил кусочек. Захрустел, довольно щуря глаза, и этот хруст в лесной тишине показался Алексу самым прекрасным звуком на свете.           Яблоко исчезло в несколько укусов. Лисёнок облизался, выжидающе посмотрел на Алекса — и вдруг, совершенно неожиданно, завалился на спину, подставляя пушистый живот.           Алекс чуть не рассмеялся вслух. Лисёнок лежал на спине, лапы растопырил, и смотрел снизу вверх с таким выражением, будто приглашал. Как котёнок.           Алекс осторожно протянул руку и погладил.           Шерсть была мягкой, тёплой, чуть жёстче, чем у кошки, с плотным подшёрстком. Лисёнок зажмурился и издал странный звук — не мурлыканье, но что-то похожее, довольное, лисье. Что-то среднее между ворчанием и писком.           Алекс гладил и улыбался, не в силах сдержать эту дурацкую счастливую улыбку. В голове крутилась только одна мысль: «Ба, ты видишь? Я тут лиса глажу. Настоящего. Такого же, как твой лисёнок».           И в этот момент лисёнок вдруг дёрнулся, вскочил и пулей умчался обратно за дерево.           Алекс испуганно обернулся и увидел Пьера.           Пьер стоял метрах в трёх, широко улыбаясь, и смотрел на Алекса с таким выражением, будто увидел что-то невероятно милое.           — Чёрт, — выдохнул Алекс. — Напугал ты меня.           — Да ладно, — Пьер подошёл ближе, остановился рядом, глядя на дерево, за которым скрылся лисёнок. — Ничего себе. Ты такой у нас милый, маленький принц. Даже лиса приласкал.           Алекс смутился, но улыбку сдержать не смог.           — Сам пришёл, — сказал он. — Я просто сидел, работал, а он вышел.           — Ага, — Пьер хмыкнул и вдруг протянул руку, легко растрепав Алексу волосы. Ладонь задержалась на макушке, и он посмотрел на Алекса сверху вниз — тепло, почти ласково.           Алекс замер, глядя на него снизу вверх. Рука Пьера всё ещё лежала у него на голове, и они смотрели друг другу в глаза, и было в этом что-то такое... необъяснимое. Просто момент. Просто тишина между ними.           И тут Алекс заметил на щеке Пьера тонкую блестящую полоску слюны.           — О господи, ты когда уже научишься контролировать свое слюноизвержение, — выдохнул он и, сам не зная зачем, потянулся и вытер её пальцем.           Палец коснулся тёплой, чуть колючей щеки.           Пьер замер.           Алекс замер тоже.           Рука Пьера всё ещё лежала у него на голове. Пальцы Алекса — на щеке Пьера. Они смотрели друг на друга, и никто не знал, что делать. Обоим стало неловко, странно, непонятно. Воздух между ними будто сгустился.           — Кхм.           Звук раздался сзади, резкий и нарочито громкий.           Они обернулись одновременно. Грета стояла в паре метров, с секатором в руке, в рабочих перчатках, и с абсолютно каменным лицом смотрела на них.           — Я ничего не видела, — сказала она ровным голосом и пошла обратно к тропе.           — Грета! — крикнул Алекс, но она уже скрылась за деревьями.           Пьер убрал руку с его головы. Алекс отдёрнул свою. Они снова посмотрели друг на друга — быстро, мельком, и оба отвели взгляды.           — Да ладно, — сказал Пьер, почесав затылок. — Она всё равно никому ничего не расскажет.           — Ага, — выдохнул Алекс.           Повисла пауза. Неловкая, тягучая.           — Ну, я пойду, — Пьер кивнул в сторону тропы. — Там ещё работы полно.           — Ага, — снова сказал Алекс.           Пьер развернулся и пошёл, чуть ускорив шаг. Алекс остался сидеть на корточках, глядя на дерево, за которым скрылся лисёнок. Сердце колотилось где-то в горле.           *Что это было?*           Он потряс головой, встал, отряхнул колени и вернулся к саженцам. Работа ждала.           Оставшийся день в заповеднике тянулся медленно, но Алекс был даже рад этому. Работа помогала не думать.           Он вернулся к саженцам и продолжил копать, сажать, поливать. Копать, сажать, поливать. Ритмичные движения успокаивали, позволяли мыслям течь ровно, без скачков. Лисёнок больше не появлялся — видимо, ушёл подальше, где потише. Алекс иногда поглядывал в сторону деревьев, но там было пусто.           Солнце пекло нещадно. Алекс скинул майку и работал голым по пояс — здесь, в глубине заповедника, никого не было, можно было не стесняться. Пот стекал по спине, по груди, заливал глаза, но он не останавливался.           К обеду он посадил уже три десятка саженцев. Руки гудели, спина ныла, но внутри было странное удовлетворение. Он сделал перерыв, съел сэндвич, который Сара сунула ему утром, запил водой из фляги и снова взялся за работу.           После обеда пришлось перетаскивать мешки с мульчой — корой и опилками, которыми укрывали землю вокруг саженцев, чтобы сохранить влагу. Работа была тяжёлой, почти изнурительной, но Алекс не жаловался. Он таскал мешки, рассыпал мульчу, разравнивал её граблями, и постепенно мысли уходили, оставалась только усталость.           Где-то в середине дня он мельком видел Пьера — тот работал на соседнем участке, и доносился его громкий смех, когда он перешучивался с кем-то. Алекс старался не смотреть в его сторону и не думать о том, что произошло.           К концу дня он устал так, что едва держался на ногах. Когда Сара крикнула, что пора собираться, Алекс с облегчением бросил лопату, натянул майку и поплёлся к машине. В фургоне он сел рядом с Гретой, откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза.           «Ласточка» тряслась по дороге. Пьер, как обычно, задремал, но на этот раз он сидел прямо, и голова его просто моталась из стороны в сторону в такт тряске. Том и Джейк переругивались вполголоса о чём-то своём. Грета молчала, глядя в окно.           Алекс провалился в сон под этот привычный шум.           «Ласточка» с трудом доползла до стоянки и заглохла. Алекс вылез из фургона предпоследним, чувствуя, как ноют ноги и спина. День выдался тяжёлый. Сейчас хотелось только душа и кровати.           В доме было тихо. Сара ушла на кухню, Том и Джейк поднимались наверх, о чём-то переговариваясь. Пьер, судя по звукам, уже заканчивал мыться — на втором этаже шумела вода. Грета вышла следом за Алексом и спокойно направилась к лестнице.           Алекс зашёл в свою комнату, скинул рюкзак и рухнул на кровать. Полежал минуту, глядя в потолок, потом повернул голову к фотографии бабушки на столе.           — Привет, ба. День был долгий, но я лисёнка видел.           Он заставил себя подняться, стянул грязную майку, бросил в угол, взял чистое полотенце и поплёлся в ванную. Коридор второго этажа был пуст, только из комнаты Тома и Джейка доносился смех. Алекс дошёл до конца коридора, и в этот момент дверь ванной распахнулась.           Оттуда вывалился Пьер — мокрый, лохматый, в трусах и мокрой майке с принтом из Майнкрафта. Майка облепила грудь и живот, ткань почти просвечивала, и Алекс невольно задержал взгляд на проступающих очертаниях тела.           Пьер заметил Алекса и расплылся в улыбке.           — О, Алекс! Смотри! — Он ткнул пальцем вниз, на свои трусы. — Ты меня вдохновил сегодня! Ну как тебе?           Трусы были ярко-рыжие, с огромной мордой лиса на передней части. Морда занимала почти всю область паха: острые уши торчали вверх, чёрный нос упирался прямо в то место, где ткань образовывала естественную выпуклость. Лис смотрел на мир с хитрой улыбкой.           Алекс открыл рот, но ничего не сказал — просто стоял и молчал, чувствуя, как краска заливает щёки.           В этот момент рядом проходил Том, вышедший из его с Джейком комнаты. Он направлялся к лестнице, но, увидев их дуэт, сразу подошёл. Глянул на трусы Пьера и выдал с ухмылкой:           — Ну, трусы норм. Только у лиса пасть маловата.           Пьер дёрнулся:           — Чего? Маловата? Да нормальная пасть!           — Мелкая, — спокойно повторил Том. — Несерьёзно.           — Сейчас увидишь, какая она мелкая! — Пьер начал теребить себя сквозь трусы, пытаясь приподнять член, чтобы пасть лиса стала больше. Ткань натянулась, морда исказилась.           Алекс смотрел на это и чувствовал, как внутри всё переворачивается. В голове пронеслась мысль: «Лучше бы меня сейчас змея укусила, как Маленького принца, и я умер, чем смотреть на это».           Он развернулся и нырнул в ванную, захлопнув за собой дверь.           Снаружи продолжались крики — Пьер что-то доказывал про размер, Том ржал. Алекс прислонился к двери спиной и выдохнул.           — Господи. Это будет сниться мне в кошмарах.           Разделся, залез в душ, включил воду. Горячая, почти обжигающая, она потекла по лицу, по плечам. Алекс стоял, закрыв глаза, и думал только о том, как он устал.           В дверь постучали.           — Алекс! — раздался голос Пьера. — Ну скажи ему! У лиса пасть нормальная?           Алекс повернул кран на полную, усиливая шум воды, и ничего не ответил. Стук повторился, но тише, а потом стих. Пьер ушёл.           Алекс выдохнул и продолжил мыться. Медленно, смывая с себя день.           Когда он вышел, в ванной было полно пара. Алекс вытерся, натянул чистые трусы, забрал вещи и открыл дверь. Коридор был пуст и тих. Он быстро прошмыгнул в свою комнату.           Закрыл дверь, повесил полотенце на стул и уже собрался лечь, когда заметил, что телефон на тумбочке мигает. Подошёл, взял, разблокировал.           **Мэтт**: «Привет! Давно не виделись. Как ты? Не хочешь как-нибудь прогуляться?»           Сердце почему-то ёкнуло. Алекс посмотрел на часы — всего семь вечера.           «Привет, — напечатал он. — Нормально. А что, прям сегодня?»           Ответ пришёл почти мгновенно: «Я сейчас на пляже, сёрфлю. Можешь подойти, потом погуляем. Если хочешь, конечно».           «Окей, скоро буду».           Он быстро оделся: джинсы, чистая футболка, лёгкая кофта. Сунул ноги в кеды, схватил рюкзак и выскользнул в коридор. У лестницы встретил Грету.           — Ты куда?           — Гулять с другом. Вернусь поздно.           Грета кивнула, и он выбежал на улицу.           Такси высадило его у того же пляжа, где они встречались в прошлый раз. Солнце уже почти село, небо горело оранжевым и розовым. Воздух пах солью, волны мягко шумели.           Алекс сразу нашёл Мэтта взглядом.           Тот был в воде — метрах в тридцати от берега, на доске. Солнце подсвечивало его фигуру сзади, делая силуэт почти нереальным. Широкие плечи, узкие бёдра, напряжённые мышцы спины, перекатывающиеся под мокрой кожей. На нём были ярко-синие плавки — облегающие, средней длины, они чётко выделялись на фоне воды и подчёркивали рельефные ноги, сильные ягодицы. Мокрые светлые волосы прилипли к голове, но когда Мэтт поворачивался, отдельные пряди взлетали.           Алекс поймал себя на том, что рассматривает Мэтта дольше, чем нужно. Отвёл взгляд.           Мэтт поймал волну, проехал на ней до самого берега и выпрыгнул из воды. Увидел Алекса, замахал рукой и побежал к нему, разбрызгивая воду.           — Привет! — крикнул он, подбегая, и отряхнулся, как собака. Брызги полетели во все стороны, Алекс оказался мокрым.           — Эй! — он вытер лицо.           Мэтт засмеялся:           — Извини, привычка! Ты быстро!           — Да тут недалеко.           Мэтт был мокрый, загорелый, с каплями воды на плечах и груди. Плавки облепили его. Алекс перевёл взгляд на лицо.           — Пошли, — сказал Мэтт. — Переоденусь.           Они подошли к тому месту, где на песке валялось синее полотенце, рядом лежали шорты, майка, пакет и доска. Мэтт подхватил одежду, и они направились к кабинкам для переодевания — деревянным квадратным будкам без дверей, просто с входом за угол.           Мэтт скрылся за углом одной из них. Алекс остался снаружи, прислонившись к стенке. Из-за угла послышалась возня, и вдруг резким движением на верхний край кабинки взлетели ярко-синие плавки, повиснув там. С них стекла вода — несколько капель попало на Алекса. Он скривился, отряхивая руку.           — Ой! — донеслось из-за угла. — Слушай, я резинку для волос забыл. На полотенце. Можешь сбегать, пожалуйста?           Алекс вздохнул и побежал обратно к полотенцу. Резинка лежала на видном месте — чёрная, растянутая. Он схватил её и вернулся.           — Держи, — сказал он, протягивая руку за угол.           Мэтт высунулся наполовину — мокрая грудь, плечи, волосы прилипли к лицу. Ниже Алекс старался не смотреть, упорно держа взгляд на уровне ключиц. Мэтт забрал резинку, улыбнулся:           — Спасибо! Сейчас выйду.           Алекс отступил на шаг, уставился на океан. Ждал.           Через пару минут из-за угла вышел Мэтт. На нём были лёгкие бежевые шорты и белая футболка — влажная, особенно на груди и спине, ткань кое-где просвечивала, обрисовывая контуры тела. Волосы были собраны в небрежный хвост, но мокрые пряди выбивались и падали на лицо. Он выглядел расслабленным, летним.           — Ну что, — сказал он, улыбаясь. — Пошли гулять? Вечерний Сидней — это совсем другая история. Я тебе кое-что покажу.           Алекс посмотрел на него, на его улыбку, на капли воды, всё ещё блестящие на коже.           — Пошли, — сказал Алекс, и они двинулись вдоль набережной.           Мэтт шёл рядом, и Алекс чувствовал его присутствие каждой клеткой тела. От Мэтта всё ещё тянуло влагой и свежестью после моря, но теперь к этому примешивался другой запах —  возможно кондиционер для белья, цветочный, лёгкий, почти неуловимый. Волосы в хвосте уже начали подсыхать, но отдельные пряди всё ещё падали на лицо, и Мэтт то и дело сдувал их или поправлял рукой — жест такой привычный, что Алекс поймал себя на том, что ждёт этого движения.           — Слушай, — сказал Мэтт, останавливаясь посреди тротуара. — Я тут рядом живу, буквально за углом. Заскочим на пять минут, доску занесу и вещи переложу нормально. А то с ней по городу таскаться — тот ещё геморрой.           Он говорил это и улыбался, и в свете фонарей Алекс видел, как блестят его глаза, как тени ложатся на скулы, делая лицо ещё более выразительным. Алекс кивнул, и они свернули с набережной в один из переулков.           Мэтт и правда жил близко — через два дома от пляжа, в старом трёхэтажном здании с облупившейся краской и разрисованными граффити стенами. У входа стоял велосипед, прикованный цепью к перилам, и горшок с засохшим цветком — кто-то пытался, но забывал поливать. Алекс рассматривал всё это, пока Мэтт возился с ключами.           — Подожди тут, я быстро, — сказал он, скрываясь в подъезде.           Алекс остался один. Прислонился к стене, засунул руки в карманы и стал рассматривать рисунки. Кто-то изобразил огромного кенгуру в солнцезащитных очках — он стоял на задних лапах, в одной держал банку пива, в другой — доску для сёрфинга. Рядом с ним — надпись на английском, смысла которой Алекс не понял, но звучало смешно. Он улыбнулся сам себе и подумал, что Сидней — действительно безумный город.           Он думал о том, как оказался здесь. Как год назад сидел в своей комнате в Нижнем, слушал музыку и мечтал сбежать. А теперь стоит у подъезда в Сиднее, ждёт парня, с которым они будут гулять по ночному городу. Жизнь — странная штука.           Мэтт выскочил через пару минут — Алекс даже не успел додумать мысль. Он вылетел из подъезда, уже без доски, в тех же шортах и футболке, но волосы успел перевязать заново, и теперь хвост сидел ровнее. От него пахло свежестью и дезодорантом.           — Порядок, — сказал Мэтт, подходя ближе. — Пошли гулять. Я тут столько всего знаю, закачаешься.           Они пошли по вечернему Сиднею, и Алекс впервые увидел этот город таким — живым, дышащим, играющим огнями. Днём Сидней был просто красивым. Вечером он становился волшебным.           Витрины магазинов светились тёплым жёлтым, приглашая зайти. Люди сидели в уличных кафе, пили вино и смеялись — так громко и открыто, как будто завтра не наступит никогда. Где-то играла музыка — лёгкая, летняя, незнакомая. Воздух был тёплым и мягким, пах жареной едой из закусочных и морем, которое чувствовалось даже здесь, в нескольких кварталах от берега.           Мэтт шутил без остановки. Рассказывал про туристов, которые пытались кормить чаек и были атакованы целой стаей — он изображал, как они бежали, размахивая руками, а чайки пикировали на них, выхватывая хлеб. Алекс представил эту картину и засмеялся.           — А ещё был случай, — продолжал Мэтт, жестикулируя, — мой друг однажды перепутал двери. Представляешь? Возвращался домой пьяный, зашёл в чужую квартиру, принял её за свою. Разделся, лёг в кровать, а там чужие люди спят. Просыпается утром — а на него смотрят незнакомые лица. Он говорит: «Ой, извините, ошибся этажом», — и ушёл.           Алекс снова засмеялся, представив эту картину. Мэтт смеялся вместе с ним, и от этого смеха становилось ещё легче.           Они прошли мимо парка, где на скамейках сидели влюблённые парочки, а по дорожкам бегали собаки — маленькие и большие, лохматые и гладкие. Один пёс, огромный золотистый ретривер, подбежал к ним, виляя хвостом, и Мэтт наклонился его погладить.           — Привет, дружище, — сказал он, почёсывая пса за ухом. — Гуляешь?           Пёс лизнул его руку и убежал к хозяину. Мэтт выпрямился, улыбаясь.           — Люблю собак. У меня в детстве была, дворняжка, но она умерла, когда мне было пятнадцать. Помню, долго по ней плакал.           Алекс посмотрел на него и вдруг увидел другого Мэтта — не просто весёлого серфера, а человека, у которого тоже была своя жизнь, свои потери.           — А у тебя был домашние животные? — спросил Мэтт.           — Нет, — ответил Алекс. — Мать не разрешала. Говорила, что это лишние хлопоты.           — Жаль. Собаки — это круто.           Они пошли дальше. Мэтт показывал свои любимые граффити — огромную сову, которая сидела на стене и смотрела вниз своими жёлтыми глазами, девушку с цветами в волосах, абстрактные узоры, которые переливались в свете фонарей, меняя цвета. Алекс рассматривал каждое, и Мэтт терпеливо ждал, не торопил.           — А здесь я работаю, — сказал Мэтт, останавливаясь у небольшого кафе с яркой вывеской. «The Little Mermaid» — было написано на ней, и Алекс улыбнулся названию. Внутри горел свет, за столиками сидели люди — кто-то пил кофе, кто-то ел десерты, кто-то просто разговаривал.           — Красиво, — сказал Алекс, разглядывая интерьер через стекло.           — Если вдруг захочешь кофе — приходи, я делаю лучший в городе. Честное слово. Спроси любого.           — Обязательно учту, — улыбнулся Алекс.           Они пошли дальше, и Мэтт вдруг остановился у маленького киоска с мороженым.           — Стой, смотри, мороженое, давай возьмём?, — сказал он. — Я угощаю. Ты какое любишь?           — Я... не знаю. Всё люблю. Возьми на свой вкус.           — Так не бывает, но ладно. Тогда давай с фисташкой и шоколадом. Классика.           Он купил два рожка, протянул один Алексу. Алекс взял, откусил — холодное, сладкое, невероятно вкусное.           — Ну как? — спросил Мэтт, с надеждой глядя на него.           — Вкусно, — признался Алекс. — Очень.           — Я же говорил.           Они ели мороженое и шли дальше. Мэтт рассказывал про свою работу — про странных клиентов, про чаевые, про то, как однажды к ним зашла знаменитость, и он чуть не уронил поднос.           — Кто? — спросил Алекс.           — Не скажу, — загадочно улыбнулся Мэтт. — Тайна.           Алекс засмеялся и толкнул его плечом. Мэтт засмеялся в ответ.           Они зашли в какой-то парк — большой, с фонтанами и скамейками. Сели на одну из скамеек, доедать мороженое. Вокруг гуляли люди, но было тихо — вечерняя тишина, нарушаемая только далёкими голосами и плеском воды.           — Знаешь, — сказал Мэтт, глядя на фонтан. — А я ведь не всегда здесь жил.           — А где?           — В Мельбурне. Переехал три года назад. Там тоже круто, но Сидней — это совсем другой мир Здесь океан, здесь волны, здесь жизнь.           — А почему переехал?           Мэтт пожал плечами.           — Надоело. Хотел перемен. Работа была скучная, девушка бросила, друзья разъехались. Собрал вещи и уехал.           — И как?           — Лучше, — Мэтт улыбнулся. — Гораздо лучше. Здесь я нашёл себя.           Алекс смотрел на него и думал, как похожи их истории. Только Мэтт рассказывал об этом легко, без боли, а у Алекса внутри всё ещё ныло.           — А ты? — спросил Мэтт. — Почему уехал из России?           — Семья, — коротко ответил Алекс. — Приехал в первую очередь, чтобы заработать, но ещё и чтобы отдохнуть от постоянных упрёков           — И как?           — Пока... нормально. Думаю, что правильно сделал.           Мэтт кивнул, не стал расспрашивать дальше. И Алекс был ему за это благодарен.           Они посидели ещё немного, потом встали и пошли дальше. Мэтт показывал переулки, про которые Алекс и не знал, — узкие, мощёные, с фонарями в старом стиле. В одном из них висели гирлянды, и было так красиво, что Алекс остановился.           — Красиво, — сказал он.           — Ага, — Мэтт остановился рядом. — Я люблю это место. Прихожу сюда, когда грустно.           — Часто грустишь?           — Бывает. Реже, чем раньше.           Они пошли дальше, и вдруг Мэтт свернул в сторону, откуда доносился шум волн. Алекс сначала не понял, куда они идут, но потом услышал громче, почувствовал запах соли в воздухе.           — Смотри, — сказал Мэтт, когда они вышли на широкую набережную.           Алекс замер.           Это был Бонди. Тот самый пляж, про который он столько слышал, который видел на открытках, но так и не дошел сюда. И сейчас, ночью, он был прекрасен.           Тёмная вода, почти чёрная, с белыми барашками волн. Огни вдоль берега — жёлтые, белые, редкие синие. Люди гуляли по набережной, кто-то сидел на песке, кто-то целовался в тени. Луна отражалась в воде, и этот свет казался волшебным.           — Это Бонди, — сказал Мэтт. — Самый популярный пляж Сиднея.           Алекс не мог оторвать взгляда.           — Красиво, — выдохнул он. — Очень красиво.           — Ага, — Мэтт стоял рядом, тоже глядя на воду. — Но для сёрфинга не очень. Слишком много народу. Я люблю маленькие пляжи, где можно нормально разогнаться и никого не задеть.           — Поэтому мы там встречались?           — Ага. Там спокойно. Но посмотреть на Бонди стоит. Это же легенда.           Алекс смотрел на пляж и чувствовал, что это место его затягивает. Что-то в нём было такое... особенное. Он ещё не знал почему, но запомнил этот момент — тёмную воду, огни, запах соли и Мэтта рядом.           — Пойдём дальше, — сказал Мэтт. — Я тебе ещё кое-что покажу.           Они пошли по набережной, потом свернули в какие-то улочки, потом снова вышли к паркам. Мэтт рассказывал про оперу — неожиданно для Алекса.           — У меня есть друг, он работает в оперном театре, — говорил Мэтт. — Может доставать дешёвые билеты. Если хочешь, как-нибудь сходим. Там потрясающе.           — Ты любишь оперу? — удивился Алекс.           — А что такого? — Мэтт притворно надулся. — Я не похож на человека культуры?           — Ну... — Алекс замялся, подбирая слова. — Не знаю. Ты такой... простой, весёлый. А опера — это...           — Что, тупой серфер не может любить высокое искусство? — Мэтт засмеялся. — А вот и нет, я очень его люблю. Опера — это круто. Особенно в Сиднее. Ты не представляешь, как звучит голос внутри этого здания. Я когда первый раз попал на оперу, чуть не расплакался. Серьёзно. Там такая акустика, что мурашки по коже.           Алекс посмотрел на него с новым интересом. Мэтт оказался сложнее, чем казался на первый взгляд. В нём было столько слоёв, столько неожиданного.           — Хорошо, — сказал Алекс. — Если будут билеты — я согласен.           — Договорились.           Они пошли дальше, и постепенно вокруг становилось тише и темнее. Фонари стали реже, дома — ниже, а потом и вовсе исчезли, сменившись деревьями. Они зашли в лесопарковую зону — Алекс понял это по запаху эвкалиптов, который вдруг стал сильнее.           — Куда мы? — спросил он.           — Тут рядом есть одно место, — загадочно ответил Мэтт. — Не бойся.           — Я не боюсь, — соврал Алекс.           Он вообще был мнительным. В России он боялся возвращаться поздно домой, боялся тёмных подворотен, боялся пьяных компаний. Здесь — боялся незнакомых звуков, боялся заблудиться, боялся всего, что могло таить опасность. Эта тревожность жила в нём всегда, сколько он себя помнил.           Но с Мэттом было почему-то не так страшно.           Они шли по тропинке, и деревья вокруг становились всё гуще. Луна пробивалась сквозь листву, рисуя на земле причудливые тени. Где-то ухала птица, и Алекс вздрагивал каждый раз.           — Знаешь, — Мэтт понизил голос до загадочного шёпота, — говорят, здесь водятся привидения.           — Да ладно, — фыркнул Алекс, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но внутри что-то ёкнуло.           — Серьёзно. Люди пропадали. Ну, не прямо здесь, но рядом.           — Врёшь.           — Немного, — признался Мэтт. — Но привидения — это же классика. Должны же они где-то водиться.           — А ещё оборотни. — усмехнулся Алекс.           — Ага. Они поджидают туристов в кустах и сьедают. — Мэтт заржал.           Алекс засмеялся, но краем глаза продолжал сканировать пространство. На всякий случай.           Они прошли ещё немного, и вдруг Мэтт остановился.           — Тсс, — сказал он шёпотом. — Слышишь?           Алекс замер, прислушался. Ветки шуршали, где-то далеко ухала птица, и всё.           — Нет. А что?           — Кажется, там кто-то есть.           Алекс напрягся. Сердце забилось быстрее.           — Ты шутишь?           — Не знаю, — Мэтт всматривался в темноту. — Может, показалось.           Они пошли дальше, но Алекс теперь был настороже. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, каждый силуэт между деревьев казался подозрительным.           И тут из-за дерева в метрах пятнадцати действительно появился силуэт.           Кенгуру.           Настоящий, огромный, выше человека. Он стоял на задних лапах, передние опустил, и смотрел прямо на них. В темноте блестели глаза — два жёлтых огонька.           Алекс замер. Сердце ушло в пятки, потом подскочило к горлу.           — Охренеть, — выдохнул он.           Мэтт рядом замер тоже.           — Это... это кенгуру, — сказал он почему-то шёпотом.           — Я вижу.           — Они обычно не агрессивные, если...           Кенгуру сделал шаг в их сторону.           — Если что? — спросил Алекс, пятясь назад.           — Если не смотреть на них как на врага. Но он смотрит прямо на нас и выглядит не очень дружелюбно.           — И что делать?           — Бежать.           Мэтт схватил его за руку и рванул назад по тропинке. Алекс побежал за ним, спотыкаясь, едва успевая переставлять ноги.           Страх был дикий, животный, первобытный. Он заполнил всё тело, заставил сердце колотиться как бешеное, лёгкие гореть огнём. Но вместе со страхом пришло что-то ещё — адреналин, который ударил в голову, и вдруг стало дико, невероятно смешно.           Алекс засмеялся на бегу — нервно, истерично, но искренне.           — Беги! Беги! — кричал Мэтт, таща его за собой.           Они неслись по тропинке, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от веток. Рука Мэтта была горячей и влажной, пальцы сжимали запястье Алекса так крепко, что, наверное, останутся синяки. Но Алекс не чувствовал боли — только этот бешеный ритм, только этот смех, только их общее безумие.           Алекс бежал, смотрел через плечо и видел, что кенгуру даже не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел им вслед, потом развернулся и не спеша поскакал обратно в лес.           — Он... он не бежит за нами! — выдохнул Алекс, задыхаясь.           — Не останавливайся! — Мэтт продолжал бежать.           Они вылетели из лесопарка на какую-то тихую улицу, влетели в полутемный переулок между домами и остановились, согнувшись пополам, пытаясь отдышаться.           Руки их всё ещё были сцеплены.           — Господи, — выдавил Мэтт, тяжело дыша. Воздух вырывался из лёгких со свистом, грудь ходила ходуном. — Господи, я думал, нам конец.           — Он даже не побежал, — выдохнул Алекс, пытаясь выровнять дыхание.           — А вдруг побежал бы?           Алекс посмотрел на него и засмеялся. Мэтт засмеялся тоже. Они стояли в переулке, согнувшись, держась за руки, и ржали как ненормальные. Адреналин бил в голову, смешивался с облегчением, и остановиться было невозможно.           Смех переходил в кашель, потом снова в смех. Алекс чувствовал, как по лицу текут слёзы — то ли от смеха, то ли от бега, то ли от всего сразу. Мэтт рядом трясся, утирая глаза свободной рукой.           — Ты видел его лицо? — спросил Мэтт сквозь смех. — Он смотрел на нас как на идиотов.           — Мы и есть идиоты, — ответил Алекс.           — Полные. Два придурка, которые убегают от кенгуру.           — Который даже не думал за нами гнаться.           — Может, он просто хотел поздороваться?           — А мы взяли и убежали.           — Невежливо с нашей стороны.           Они снова засмеялись. Алекс чувствовал, как отпускает напряжение, как уходит страх, остаётся только лёгкость и это странное, пьянящее чувство — быть здесь, сейчас, с ним.           Мэтт перестал смеяться, глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Он всё ещё тяжело дышал, и вдруг Алекс почувствовал — Мэтт начал поглаживать его руку большим пальцем. Автоматически, интуитивно, как делал всегда, когда нервничал.           Алекс вспомнил — Мэтт так делал и в прошлый раз, когда рассказывал про отца. Тогда он тоже нервничал, говорил и гладил одну руку другой, успокаивая себя. Видимо, это был его жест.           И сейчас он гладил руку Алекса.           Тёплый палец, скользящий по коже. Медленно, ритмично. Алекс замер, чувствуя это прикосновение каждой клеткой. Сердце снова забилось быстрее — но теперь не от страха.           Мэтт пришёл в себя, посмотрел на их руки — и резко отдёрнул свою. Отпустил.           Алекс сделал вид, что не заметил. Он всё ещё пытался отдышаться, приходя в себя после бега. Или делал вид, что пытается.           — Ну и приключение, — сказал он, вытирая пот со лба. Голос звучал ровно, нормально. — Спасибо за экскурсию.           — Обращайся, — усмехнулся Мэтт, но в голосе его мелькнула какая-то странная нотка. Алекс не стал вникать.           Они постояли ещё немного, отдышались. Мэтт посмотрел на часы:           — Ого. Одиннадцать почти. Поздно. Тебя проводить?           — Не обязательно, я такси вызову.           — Я провожу. Мало ли что.           Они пошли обратно. Мэтт, оказывается, знал дорогу — короткими переулками, через знакомые только ему проходы. По пути почти не говорили.           Тишина была не неловкой, но какой-то другой, новой. Будто после всего, что случилось, говорить ничего не нужно было. Каждый думал о своём.           Мэтт шёл рядом, иногда поглядывал на Алекса и молчал. Алекс чувствовал эти взгляды, но не оборачивался. Смотрел под ноги, на тротуар, на свою тень в свете фонарей.           Путь до знакомой развилки занял минут пятнадцать — быстрым шагом. Алекс узнал это место — здесь его высадило такси в первый день. Отсюда начиналась дорога к дому.           — Ну, — сказал Мэтт, останавливаясь. — Тут уже недалеко. Сам дойдёшь?           — Ага. Спасибо за вечер. Было круто.           — Мне тоже, — Мэтт улыбнулся, и вдруг шагнул вперёд и обнял его.           Крепко, по-дружески, как обнимают старых знакомых после долгой разлуки. Алекс замер на секунду, а потом обнял в ответ.           От Мэтта пахло морем и потом после бега, и ещё чем-то — возможно просто им, его запахом, который Алекс уже начинал узнавать. Футболка была влажной, тело — горячим. Объятия длились всего пару секунд, но Алексу показалось — вечность.           — Спокойной ночи, — сказал Мэтт в плечо, отпуская.           — Спокойной, — ответил Алекс.           Они разошлись. Мэтт пошёл обратно, в сторону города, а Алекс — к дому.           Он шёл и улыбался.           Вечер был лучшим за всё время в Австралии. Может, лучшим в жизни. Всё было идеально — смех, мороженое, этот дурацкий побег и тёплые объятия. Всё было правильно.           Алекс шёл и прокручивал в голове каждый момент. Как Мэтт смеялся, как поправлял волосы, как смотрел на него. Как они сидели на скамейке у фонтана, как ели мороженое, как он рассказывал про оперу. Как они бежали, держась за руки.           Особенно это.           Он подошёл к калитке и уже хотел зайти, когда заметил что-то странное.           У дома, в шезлонге, кто-то сидел.           Алекс напрягся, замедлил шаг. Сердце снова забилось быстрее — «ну сколько можно сегодня?». Он всмотрелся в темноту, пытаясь разглядеть силуэт.           Человек сидел неподвижно, откинув голову назад. В свете луны Алекс узнал Пьера.           Пьер сидел в шезлонге, всё в тех же рыжих трусах с лисом и мокрой майке с Майнкрафтом, которая уже почти высохла. Голова была запрокинута, рот приоткрыт. Он спал.           Алекс подошёл ближе, тронул его за плечо.           — Пьер. Просыпайся.           Пьер дёрнулся, заморгал, просыпаясь. Глаза его были мутными, он потёр их кулаком.           — О, Алекс, — выдавил он хриплым, сонным голосом. — Ты вернулся. А я тут... ждал тебя. Волновался, что поздно, а тебя всё нет.           Алекс улыбнулся. Внутри разлилось тепло.           — Как мило с твоей стороны, — сказал он. — Но пошли скорей домой. А то от ночных холодов пасть твоей лисы станет ещё меньше.           Пьер подскочил, окончательно просыпаясь. Глаза его расширились, он уставился на Алекса с возмущением.           — Чего?! И ты туда же?! — воскликнул он. — Да нормальная у меня пасть! Том просто завидует! У него у самого никогда такой не будет! Вот увидишь, я ему завтра докажу! Я ему покажу, какая у лиса пасть!           Он вскочил и пошёл к дому, на ходу продолжая возмущаться. Алекс шёл за ним, улыбаясь, но уже не слушал. Смотрел на звёзды, на тёмный дом, на Пьера, который размахивал руками, доказывая что-то невидимым оппонентам.           Всё было хорошо. Всё было правильно.           Но вдруг внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то тёмное и липкое.           То, что жило в нём всегда — с детства, с тех пор как он понял, что отличается. Что-то, что заставляло отводить взгляд от Пьера, от Мэтта, что-то, что нашёптывало: «Это неправильно. На это нельзя смотреть. Не смей даже думать об этом».           Алекс сжал зубы. Отогнал это чувство. Сделал глубокий вдох.           Пьер продолжал возмущаться впереди, и Алекс снова улыбнулся, глядя на него.           «Жизнь становится лучше», — подумал он. — «Правда становится лучше».           Но это что-то внутри не давало покоя.           Он зашёл в дом, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Все, кроме Пьера, уже давно спали.           Всё хорошо.           *Но почему тогда так тревожно?*           Он не знал ответа.