Восемь шансов

      Самолёт взлетел, и Нижний Новгород остался где-то далеко внизу — серый, мокрый, чужой.           Алекс смотрел в иллюминатор на уходящую землю и не знал, что ждёт его впереди. Знал только одно — назад дороги нет.           В наушниках играло «Voices».           Он смотрел, как город становится всё меньше, превращаясь в пятно, а потом и вовсе исчезает за облаками. Двадцать часов полёта. Двадцать часов, чтобы попрощаться с прошлым.           Рядом с ним сидела пожилая женщина, которая сразу же уснула, уткнувшись носом в подушку. Алекс остался один на один со своими мыслями.           Он думал о матери. О том, как она стояла на кухне и кричала, что он эгоист. Интересно, она хоть немного будет скучать? Или только рада, что одним ртом меньше? Нет, это жестоко. Она не такая. Просто устала, как и он. Просто не умеет по-другому.           Думал о Кате. О её равнодушном «привезёшь мне что-нибудь». Она даже не обняла на прощание. Может, для неё он уже давно не брат, а просто кошелёк на ножках?           Думал об отце. Который даже не позвонил. Которому плевать. Который когда-то был для него всем, а теперь стал чужим человеком.           Думал о бабушке. О её тёплых руках и японских сказках, которые она рассказывала, мешая русские и японские слова. Она бы поняла. Она бы сказала: «Правильно делаешь, внучек. Ищи своё счастье». Но бабушки больше нет.           Самолёт летел над облаками, белым бесконечным полем, и Алекс чувствовал себя крошечным. Одна песчинка в огромном мире. Маленький человек с маленькими проблемами, которые кажутся ему огромными.           Он задремал под утро, убаюканный гулом двигателей. Снилась мать — она стояла на пороге и молча смотрела на него. Не кричала, не ругалась, просто смотрела с какой-то странной грустью. Он хотел подойти, обнять, но не мог пошевелиться.           Проснулся от того, что самолёт тряхнуло. За иллюминатором уже светало, где-то далеко внизу проплывал океан. Синий, бескрайний, совсем не такой, как он представлял.           Алекс прижался лбом к стеклу и смотрел на воду, пока хватило сил.           Потом снова были часы полёта, еда, которую он почти не трогал, фильмы, в которые не вникал. Мысли текли медленно, как патока.           Он думал о Сиднее. Каким он будет? Что его ждёт? Справится ли он?           Страх и возбуждение смешались в тугой комок где-то в груди.           Когда самолёт пошёл на снижение и в иллюминаторе показалась земля, у него перехватило дыхание.           Зелёные холмы, синяя полоса океана, белые пятна домов. Солнце, яркое, слепящее.           Сидней.           Он здесь.