Гордость и Недопонимание

Утро началось сразу — со стука в дверь. Илья подорвался резко с подушки, голова заболела, яркий свет с окна не дал ему открыть нормально глаза и он ещё долго жмурился. Он потянулся к тумбочке, за телефоном и посмотрел на время.

10:12

Блять. В одиннадцать было интервью, ему надо срочно вставать. Наверняка это его агент за дверью, рвёт и мечет. Обычно Илья таким не занимался, не опаздывал. Стыда он не почувствовал, это было скорее сожаление. Всегда хотелось быть лучше. Илья начал выпутываться из одеяла, и заметил. В кровати ещё одно тело. Так, интересно. Как он смог притащить кого-то с клуба сюда? Клуб он помнил, потом он перелез через забор и ловил… Так, секундочку. Фигура была мужская. Длинные волосы, голая широкая спина. Блять. Осознание шарахнуло ударом по голове, он тут же вспомнил все. Все. Что он вчера натворил? Подкрадывалось какое-то неприятное осознание, но было не до него — за дверью человек и надо что-то срочно предпринять. Стуки становились все жёстче — надо открывать. Илья встал с кровати, еле выпутавшись из одеяла и нашёл у кровати свои штаны. Одним прыжком оказался в них и пошлепал к двери. Стуки все не прекращались, за его спиной зашуршал Гуменник. — Да иду я, иду! — прикинул он, перетягивая свои цепочки с затылка вперёд. Он прочесал волосы, бросил короткий взгляд на Гуменника. И ухом не повел, гад. Надежда была на то, что агенту не захочется к нему в номер — он никогда не ломится туда без спроса, но мало ли. Он явно не оценит его новую пассию. Илья открыл дверь, зевая и увидел отца. Сон как рукой сняло. — Доброе утро, — просто и строго сказал отец на русском. Голос отца. За эти три дня Илья успел забыть, что он звучал как нож в самое сердце. Его добрые глаза, тёплые руки и почти что хрупкая фигура — такое знакомое, родное. Хотелось его обнять, руками он уже был готов, но голова остановила. Отец им недоволен. — Доброе, — тускло сказал Илья. Илья отвел взгляд. В нем надломилось что-то. — Нам нужно идти, — прогудело в ушах Ильи. После этих слов отец сделал шаг в комнату, но Илья поставил руку в проход. Илья перемял губами, посмотрел на черные начищенные ботинки отца и поднял неловкий взгляд исподлобья на него. Это могло показаться угрозой, но ей не было. Это была уязвимость. Просьба не входить. — Я выйду через минуту. Подожди меня внизу, — сказал Илья и закрыл дверь, не дождавшись ответа. Он боялся ответа отца. Ещё сильнее того, что отец найдет в его комнате Петра Гуменника, в его кровати и без единого адекватного объяснения почему так случилось. Ещё и не одетого. Проиграть олимпиаду было для отца ударом. То, что он снюхался с парнем его добьет. Он шел обратно, кусая губу. Волосы лезли ему в лицо, он провел по ним рукой уже в сотый раз и наткнулся на сидящего на кровати Петра. Гуменник разминал шею напротив окна и было не ясно, что делать. Каждый раз в голове Илья силком произносил: «Он мужик», надеясь что это вырвет из него желание смотреть на него. Но это не происходило. В нем не было ничего мягкого, что так нравилось Илье в женщинах, не было плавных линий и хрупкости. Были мышцы, сухость как у мужиков, но в нем все было как-то…грациозно что ль. Тонко. Длинная шея, по которой хотелось пощекотать носом. От неё точно пахло чем-то мужским. Это отталкивало, потому что не должно было нравится. Но нравилось. Кожа там мягкая, Илья запомнил. Надо от него срочно избавится, иначе жизнь покатиться точно к черту. — Мне надо идти. Пришёл отец. Илья искал в вещах свою нормальную белую футболку и куртку сборной США. Надо перестать смотреть на Гуменника. Это чувство точно не взаимно — может, интерес, уважение да, но не…голод. Восхищение. Это что-то новенькое. Надо закругляться. — Это хорошо, — зевая сказал Гуменник. Но кажется, что дошло до него только через пару секунд и он уставился в окно, хмурясь и почесывая голову. — А как… — Я выйду первым, не закрою дверь, — прервал его Илья, — А ты потом. Петр кивнул, встал с кровати и стал тоже искать свои вещи на полу. Ноги длинные, стройные, волосатые, мужские. Илья отвернулся к полу. Все это время он искал футболку, которая была прямо перед ним. Шикарно. Илья влетел в ванную и встал под душ. Времени мыться не было, но ошпарить кожу было в самый раз. Он почистил зубы, посмотрел в зеркало и улыбнулся — вроде, все было на месте. Он вышел в коридорчик, вернулся в комнату. Гуменник читал что-то в телефоне, сидя на полу. Уже, слава богу, одетый. Душу совращал только глазами. Теплыми. Мягкими. — Что вчера было…никому не говори, — сказал Илья тихим голосом, на всякий случай, — Как будто ничего не было. Молчание. Кажется, Илья знает это выражение лица у Гуменника — он поднял глаза в потолок и думал. Он постоянно думал, просто невыносимо — в чем беда говорить сразу? — Что вчера было? Глаза Ильи дрогнули, губы сжались в линию. Внутри у него образовалась дыра. Рядом с той, которая была после его произвольной. — Ничего, — сказал Илья и хлопнул дверью.

***

— Ты где был? Стоило переступить порог своего корпуса, в Петю въехал Вова. Смотрел он на него, как на призрака и Петя лишь похлопал глазами и руками по ляшкам, неловко улыбаясь. На улице уже туда-сюда ходили люди, впервые светило солнце за неделю, а он еще не до конца проснулся. — Я, эм, ходил, заснуть не мог, — сказал он как болванчик, осматривая фойе. — Это тебя так после парников вштырило? Какие парники? Что вчера было? Парники…точно! Произвольная программа парников была, да. Он сидел на самых верхах, болел за грузинов. Они взяли второе место, заслуженно. Но «штырило» не поэтому. Он проснулся в комнате Ильи Малинина. На одной кровати. С минимум одежды. Как это так вышло? Как парное катание перешло в горизонтальную плоскость? Правда, в голове было мало ясных картин произошедшего: клуб был, потом… Что потом? Неужели он настолько напился, что озверел и набросился на Малинина, чтобы пойти к нему в комнату? И зачем? Где были ключи от его комнаты? Что теперь Илья о нем думает? — Может поспать тебе, — сказал Вова, — Витаешь пиздец. — Да нет, нормально все, — сказал Петя. — Скоро на тренировку идем. Не забудь, — стукнув по плечу сказал Вова и пошел мимо, на улицу. Да, мысль неплохая. Поспать в смысле. Только ключей-то нет. Нужно было с этим разобраться. Логически подумав, Петя решил сначала подойти к коменданту их корпуса и спросить, нет ли у неё запасных ключей. Женщина приятная была, итальянка, хорошо знала английский. Не успел он увидеть её рыжий кудрявый хвостик за высоким столом, как на краю стола увидел свои ключи. Там еще и подписано было, что его. Пить было не совсем хорошим стратегическим решением. На тренировке Петя не увидел Илью. Не то чтобы ждал, просто сделал вывод, потому что вероятность была. Вероятность была всегда. Даже если середина тренировки, он смотрел на дверь. Да, тут не один тренировочный каток. Если не пришел человек вначале, то вряд ли явится в середине, тем более в конце. Это не помешало всю тренировку смотреть на молчаливую черную деревянную дверь. В конце концов, дверь стала символом того, насколько он жалок. Илья Малинин исчез с лица земли. Или хотя бы с той части земли, где был Петя. Но он был рад отчасти, потому что наверное сгорел бы со стыда. Ему не было свойственно так себя вести, так вольничать. Только он, казалось, наладил отношения с Ильей, как снова испортил. Какого теперь мнения о нем остался Илья? Ему скорее всего неприятно. От него неприятно. Однажды в столовой они вновь встали рядом, у линии раздачи. Петя покосился на Илью, только чтобы понять — он его даже не заметил. Ушел. Мимо. По Пете прошелся холодный пот ужаса. В третий раз извиниться не выйдет. Это уже ничем не исправишь. И что он ему ответил тогда, в его комнате? Что было в тот день? Ничего. Правильно. Тогда почему это «ничего» так жжется? Из головы не выходил весь тот вечер, он был закольцован ходить по нему изо дня в день. Он на интервью, физически, а разумом перелезает через забор в олимпийскую деревню. Он гуляет по Милану, а мысли блуждают по жару во рту Ильи. Его просят автограф, а голова шепчет о том, что люди не говорят вслух. Это ошибка была фатальной. Потому что её хотелось повторить, вопреки всему, что говорила другая, рациональная часть Пети. То, что говорил рассудок: что они парни, им таким не надо заниматься, им бы вообще забыть все, как неудавшийся эксперимент. Но оно никак не забывалось, не выкидывалось из головы. Когда он видел Илью, пересекался с ним взглядом, чувствовал, что между ними замкнуло контакт. Будет короткое замыкание.

***

Час ночи. Илья сидел на полу, в своей комнате с подушкой и одеялом, он смотрел в синий экран телефона и не мог поверить глазам. Петр Гуменник сидел и говорил в интервью о нем. О том, какого тренироваться с Ильей Малининым. Легко и просто, так, как будто Илья не просил его помалкивать. Спасибо, что только про тренировку рассказал. Это должно было быть простой проверкой социальных сетей перед сном, но что-то подсказывало, что Илья заснет ещё не скоро. Илья сжал одеяло в кулак и прикусил губу — она сразу же прыснула кровью в его рот. Он и не думал, что кто-то может вызвать у него такой приступ бешенства. Петр Гуменник неуправляемый, невменяемый и неадекватный. Голова гудела, шипела и нагревалась, слова отца были вызжены внутри: «Без скандалов, Илья». Если так продолжится, будет новый скандал с Ильей Малининым. О драке с нейтральным атлетом. Скорее избиение. Столило расслабиться на секунду, поверить этому тугодуму и где сейчас Илья? Он никогда ни за кем не бегал, никогда не страдал по девчонкам, даже если ему отказывали — просто искал новое, так и делал всегда. Но никогда он не слышал, чтобы после ночи вместе ему говорили: «А что-то было?». Как можно было забыть, что ты был с кем-то? С мужчиной. С ним. На утро у Ильи на лице написано, как плохо он спал и как любит эту жизнь. Все, о чем в перерывах между желанием придушить Гуменника, думала его голова, было как убежать с этой олимпиады подальше. Чтобы больше никогда его не видеть. Есть предел его терпению, есть предел тому, сколько отказов человек может получить. Это был финальный отказ.