Гордость и Недопонимание

— Ты выглядишь как трупак. Вот что слышит Илья на родном английском от Торгашева, когда входил в тренажерный зал. Лицо у него остается невозмутимым, внутренне он тоже никак не реагирует. Странно, раньше бы это ему бы стало неприятно. Он смотрит на то, как Эндрю дальше качает бицепсы гантелями и смотрит на себя в зеркало так, будто там что-то классное. Придурок. Так он думает без особой злобы, только глаза, и проходит мимо своего сокомандника к беговой дорожке. Он бросает свою бутылку с водой и полотенце на скамейку и встает на линию. — Девчонки спать не дают? — не унимался Торгашев, между каждым словом выпуская шипяще воздух. — Завидуешь? — настукивая на беговой дорожке нужную скорость без энтузиазма отвечает Илья. Илья успевает лишь поймать смешок своим ухом, прежде чем надевает наушники и начинает бег. Сегодня настроение было бежать долго, упорно, пока у него не закончатся силы. Так меньше думать получается, если сил не остается. И легче заснуть, точнее просто отрубиться. Он бежит без остановки час, или два, он не считает и останавливается когда ноги уже начинают отказывать и перестают идти вперед. Отец сказал ему, что пока что он на свободном тренировочном — может делать что хочет, но без лишнего усердства. Кроме как бежать до истощения он делать ничего не хотел. Так хотя бы выносливость не уйдет. Илья выключает беговую дорожку, снимает наушники, садиться на скамейку и тянется за водой, которую не открыл ни разу с прихода в зал. Пить даже сейчас не хотелось. А Торгашев был все еще полон сил, делая жим ногами с серьезным лицом. Он был потным, красным, блестел в свете ламп как глянец. Мышцы все на месте, работают сносно, но у Ильи не было никакого желания смотреть на него. Ничего не трогало его, не будило в нем ничего. Даже волосатые коленки. Тогда почему Гуменника такой привлекательный? Все тоже самое, что и у Эндрю. Ничего другого нет. Волосы, глаза, кожа — все обычное. Выглядело, по крайней мере. Но нельзя было забывать или отводить взгляд — так, что если долго всмотреться, можно еще что-то найти. Новые подробности, например, что в глазах у зрачков есть коричневые крапинки, а волосы пористые, пушистые как у него самого. Шея длинная, плечи широкие, талия узкая. Блять. Он опять начал о нем думать. За эти несколько дней, что Илья обмозговывал все, уже прошла и женская одиночка, и его позвали на показательные, он даже примерился с отцом, но в голове было шаром покати — эти события никак не отражались в дне. Все было занято тем, как он пытался выдохнуться до последнего вздоха сначала в зале, потом на катке, чтобы заснуть на полу и просыпаться всю ночь от того, что у него затекает тело, а как болела шея — отдельная история. Естественно, он будет выглядеть как трупак. Да и какая разница? Разве у него сейчас хорошая жизнь? Он профукал главную медаль в жизни любого спортсмена, к которой шел четыре года весь олимпийский цикл. Тут ему не помог ни один мировой рекорд, ни одна заработанная им медаль. Каждый раз, выходя на лед, оценивается твой прокат, а не прошлые заслуги. Но разве они ничего не значили? Значили только то, что он мог, но не сделал. — Пойдешь на лед? — спросил Торгашев через щал Илью. — Сейчас? — спросил Илья, шастая по телефону без цели. — Да, сейчас Макс написал, что открыли какой-то каток для всех желающих фигуристов, — вытирая с шеи пот и смотря в телефон сказал Торгашев, — говорит, что на тренировку никто не пришел. Так что открыли. Илья посмотрел на его мокрую шею. Ничего не колит. А если представить, что это шея Гуменника… Он бы пришел в какой-нибудь дурацкой одежде, да. Волосы были бы собраны, какая-нибудь мешкообразная футболка бы болталась на нем, но может, прилипла бы к его мокрой спине и можно было бы рассмотреть косточки позвоночника — он ведь такой стройный. Грудь бы вздымалась, а на ней простой, маленький золотой крестик. Потянуть бы за эту цепочку и… — Илья? — переспросил Эндрю его. — Да, пойду. Илья даже подумать не успел, как ответил. Что с ним творится? Он зажмурился и вспомнил лицо Гуменника, когда он ему сказал: «А Что было?» и он вспомнил все плохие слова. И на английском, и на русском.

***

Петя стоял в зоне спонсоров, играл в аэрохоккей с Никой. Побеждал, конечно, он, потому что у него была стратегия, а что было у Ники? У него было желание доказать ему, что он может выиграть, если захочет, а Петя не останавливал его особо в этом. Ну, если хочет, то пусть. Главное, чтобы без хоккейных драк. Шайба летит лихо — успевай рукой двигать. Каждый стук ее об стенки приятно отдавал в ушах — как звук какой-то легкой детской беззаботности. Ника улыбался до ушей и Петя не мог не заразиться этим — тоже робко улыбался. Но он знал, что улыбка не чистая, не совсем от души. Потому что есть тревога на душе, и серьезная — он уедет с олимпиады с историей о том, что не смог совладать с самим собой и сделал другому человеку нехорошо. А это никак теперь не исправишь. Но оно было внутри, далековато все-же, не так сейчас важно. Однажды придется об этом подумать, но сейчас не обязательно. Ведь он здесь, на олимпиаде, такое событие нельзя было пропускать мимо глаз только потому что…он оплошал, витал в тумане своего разума. Шайба звякнула об бортик и плюхнулась в ворота Ники. — Да ладно! — воскликнул он и головой уперся в стол, — Третий раз подряд. Петя посмеялся негромко, почесав щеку. Ну, что тут поделаешь? Такова судьба. Хотя Ника был смешной. На телефон Ники кто-то начал упорно звонить. Он взял трубку и начал без энтузиазма, все еще расстроенный своим поражением и отвечал только односложными ответами, все еще лежа на столе лицом. Петя оглядел зал — сегодня было много людей. Скоро конец олимпийских игр, будет церемония закрытия. Что там интересно делать нужно? Придти, скорее всего. Захотелось пожевать чего-нибудь. Может бананы из столовой прихватить? — Петь, хочешь покататься? — обратился к нему Ника. — Сейчас? — Да. — А как же заспись? Без неё нельзя, — как-то наивно звучит, но он все равно уточняет. На всякий случай. Все равно Петя держит в голове то, где он и из какой страны приехал. Ему надо быть аккуратным. — Миша сказал, что сегодня должна была быть тренировка, но никто не пришёл из записанных и каток открыли для всех. Не парься, — Ника хлопнул по плечу Петю, а он ответил ему скромной улыбкой. Может позвать Вову, подумал Петя. Но он ушёл куда-то в город, с собой коньки он вряд ли брал. В принципе, можно сходить и покататься. Он давно не вставал на лед, а по приезде в Россию будет Гран-при. Надо, наверное, вспомнить как лед ощущается под коньками. — Пошли, — ответил Петя. Ника ему улыбнулся, и в шутку придушил локтем. И губы Пети тронула улыбка. Вроде настоящая.

***

Илья мылся в душе, в своей комнате. У него было минут десять, перед тем как настанет время встретиться с Торгашевым у дверей корпуса. Кипяток шпарил по его голове и вызывал лёгкое головокружение. Он прикрыл глаза. Глубоко вздохнул, плечи свесились, расслабились. Он пойдёт на каток. Каток чистит мысли хорошо. Если там много людей — еще лучше. Он открывает глаза, поднимает взгляд на душевую полку. Там стоит его шампунь, гель для душа. И ещё один шампунь. Глазами он упирается в него словно лезвиями. Дурацкий морозный шампунь, который подарили спонсоры, он никогда не мылся им и не собирался. Он появился, словно из воздуха и смотрел на него. Этот запах. Внутри этой пластмассовой бутылки запах чужих волос. Первый импульс — открыть и вдохнуть. Но Илья не поддался, нет. Это его прибьет в душе на месте. С другой стороны, если он это не сделает, будет думать вечность. Он не видел его два дня. Когда думал о нем, мысли кружились в голове, как рой мух. Его задетая гордость мешала признаться себе в том, что он хотел встретить его. Просто хотя бы увидеть. Непонятно зачем видеть? Можно понять, если хочешь сделать что-то с человеком, желать такого нормально, но видеть… Просто видеть зачем? В голове появлялся его беззаботный облик. Почему он не выходил из его головы? Почему Илья мучался, а он жил спокойно? Нельзя. Нет. Он не будет открывать этот шампунь и нюхать запах. Он не маньяк. Может, фанатичный, но не двинутый. Илья выключает воду, вытирается полотенцем, надевает свежие вещи, как и полагается симпатичные — он любит хорошую одежду. Чистую, выглаженную. Перед уходом он заходит в ванную, проверить свое отражение. Он смотрит на себя, внутри все рвётся — он такой лжец. Смотрит на шампунь стоящий на полке. Дыхание учащается. Он закрывает глаза, вспоминает этот запах, его голова кружится, внизу тяжелеет. Это наваждение. Надо снять его любыми способами. Ему полегчает, если он сделает это. Да, отпустит. Илья берет шампунь и крышка открывается с самым вкусным клокотом, который только слышал мир. Он вдыхает и теряется. Не может перестать дышать. Запах свежий, по концам немного сладкий. Так пахли его волосы всегда. Так они пахли в тот день.

***

Петя зашнуровывает коньки. Тут сегодня шумно — людей больше, чем обычно, хотя это его первый раз на этом катке. Он обычно не любил такие места посещать, но сейчас думал, что не плохо побыть и с другими людьми. Так некогда думать. На катке слышен смех, клацанье коньков и звук, как будто режут чуть подтаявший лёд коньками. Ника уже с кем-то смеялся у бортика, что не удивительно. Он подъехал к нему и услышал, как девушка предложила поиграть в салочки. Это была та самая блондинка, которая подходила к Илье в тот день, в клубе. Петя коротко задохнулся, когда узнал её. Его сердце как будто что-то сжало. — Ты с нами? , — улыбнулась она ему и спросила на английском. Красивая девушка, невысокая, от неё пахнет приятно цветами. Она лёгкая, улыбчивая и по ней это видно. С ней даже стоять рядышком легко. Она совсем на него не похожа. Может ему нужно быть…таким как она? Проще, легче? — Да, попробую, — улыбнулся он ей в ответ. Дверь на каток открылась. Этот звук не был громким, но почему-то Петя услышал его сквозь все. Этот звук был особенным. С оставшейся улыбкой на лице он повернул голову ко входу, словно дернули за ниточку. Илья. И сразу попал в его глаза своими. Его сердце сжалось точно в испуге, в глазах залезла тревога, даже живот скрутило и он слышал только стук сердца в своих ушах. Хотелось что-то сказать, но Илья скрылся прежде чем, он открыл рот. Взгляд у него был понимающий, видящий и от того болезненный. Он прошёл мимо, жуя жвачку, даже не изменившись в лице. Печаль настигла его. Но желание перепрыгнуть через бортик и побежать за Ильей, убивала. Казалось, в нем жило два человека. Будто он болен. Да, он определённо болен чем-то. — Играем? — воскликнул Ника и помчался вперёд на коньках. Игра началась, но мимо Пети. Он не мог сосредоточиться, жил на автомате, не хотел обижать ребят, поэтому участвовал, хотя желание пропало. Гоняясь за людьми, которые рассыпались по катку не выходило отвлечься. Казалось, что весь мир звуков был по бегункам, все было выставлено на пятьдесят процентов, кроме одного. Илью он слышал словно на сотне — скрип его коньков, его английский говор не тонул в море голосов, он слышал его из любой точки. Но самое страшное было не это. Он слышал это так не просто по случаю, он слушал Илью своими усилиями. Он искал его глазами, ушами искал его голос, всего его. Следил за ним в любом месте. Даже его запах, в таком холодом воздухе, ловил молекулы в воздухе носом, словно пес-ищейка. Почему так? Разве может вина заставить поступать так? Почему он продолжал смотреть на него, чувствуя стыд за себя? Почему не смотря на все, все равно хотел к нему подойти? Даже видя, что он не смотрит на него совершенно? — Ты чего такой дерганый? Успокойся, — сказал парень рядом с Ильей на английском, — Иначе вмажешься куда-нибудь. Петя прислушался против своей воли. Или именно его воля заставляла слушать? Он уже отключился от салочек, вылетел куда-то далеко от людей. Все потеряло смысл, когда на катке появился Илья. — Не беси меня, — спокойно ответил Илья на английском и последовал дальше, по льду. Петя напрягся, почувствовал угрозу.Сказано не ему, но он все равно насторожился. Он мастерски владел навыком бесить Илью Малинина. Надо держаться от него подальше. Но он все кружился вблизи, не мог уехать дальше. Просто не мог. Петя раскрутился на коньках, и поехал дальше, просто смотря вперед. Нельзя ему быть рядом. Но не успел он отъехать, как услышал хлопок позади себя. Хлопок был на стопроцентной громкости. Он медленно развернул голову с застывшем страхом в глазах. В трех метрах от него на льду лежал Илья. Он упал с прыжка. А время замедлилось. Никто этого ещё не заметил, а Петя уже двинулся. Он не смог не броситься к нему. Он должен был ему помочь. Сам себе. Илья не двигался три секунды, три долгих секунды и когда Петя тронул его спину, тот вздрогнул, будто проснулся, и начал медленно вставать на колени. — Черт, ты накаркал, — прошипел Илья, говоря не ему, на английском, но стоило ему помогать голову, поднять её вверх, он встретился с ним взглядом. Сердце Пети взорвалось. Он осмотрел его лицо, потом вниз, не было ли крови на льду, снова посмотрел на Илью. — Ты как? — вырвался его обеспокенный голос. Рядом уже замаячили люди, но они не видели никого кроме друг друга. Поглощенные в друг друге. Лицо Ильи переменилось, боль от удара ушла, пришло что-то нехорошее. Опасное. — Убери руки от меня, — вырвалось из Ильи, громко, на весь каток на чистом русском языке. Петю как будто ударило хлыстом. В глазах треснула боль, обида, но…он не смог послушать Илью. Он не мог оставить его, ему надо было помочь. Петя просунул руку через подмышку Ильи и потащил наверх, чтобы тот встал. Илья был весь напряжен под его рукой, взвинчен не только душой, но и телом. Петя приобнял его, чтобы поднять, услышал шумный вдох у своего уха, его волосы заколыхались. Он подвис на мгновение. И зря. Илья толкнул его в грудь, больно, со всей силы и Петя потерял равновесие и упал назад, поморщившись. Сам Илья за мгновение встал на ноги, смотрел прямо на него с такой горячей ненавистью, что Петя подумал, чем же он мог её заслужить? Этим все не закончилось, Илья подъехал к нему и взял за грудки и притянул к своему лицу. Его взгляд как будто вдавил его глаза в череп, и на секунду, легко прошелся по губам, но он отвёл сразу же, как будто смахнул наваждение. — Иди спасай кого-нибудь ещё, мать Тереза, — сказал он ему тихо, — А ко мне не лезь. Он отшвырнул рукой его обратно, в лед. Все вокруг замерли. Петя поднял руку со льда — она была ободрана об борозду во льду, кровь капала медленно, но уверенно. Петя смотрел на свою руку и не двигался, как заколдованный. — Илья, ты сдурел? Ты что творишь? — воскликнул Ника, оказавшись рядом. Пете было больно. Не только руке, а потому что все его тревоги оказались правдой — Илья Малинин ненавидит его. И, кажется, по-настоящему.