Гордость и Недопонимание

Илья стоял напротив двери в свою комнату, на автомате её открывая — мутное сознание не сильно мешало. В общем-то, так он делал уже сотню раз, но было одно существенное отличие — сзади него стоял пьяный Петр Гуменник, которого он сам затащил к себе в комнату. Он открыл дверь в темную, тихую комнату. В ней был бардак, не срачь, а просто вещи, лежащие не на своих местах, однако ему не было стыдно совершенно. Его мысли занимали совершенно другие вещи, не такого характера. Там было что-то посерьезнее. — Проходи, — пропустил он внутрь растерянного Гуменника, который приторможенно зашел внутрь. Илья щелкнул выключателем, чтобы свет был в маленькой прихожей, открыл дверь в маленькую ванную комнату и прежде чем туда вошел, сказал Гуменнику: — Раздевайся, — и захлопнул дверь. Так. Что он только что сделал? Илья открыл наотмашь кран, вода брызнула вокруг повсюду — на него, на зеркало и пол. Он быстро умылся и взглянул на себя сквозь забрызганное зеркало. Зачем он привел его к себе в комнату? Он не мог оставить его на улице, но были же наверное другие варианты… Например уйти и не разбираться с чужими проблемами. Но он не смог его оставить одного — было ощущение, что Гуменник не приспособлен к жизни и пропадет без него. Руками он вцепился в свои отросшие волосы и потянул за них — да это же бред сущий. Такие нелепые отговорки пошли по его голове, параллельно с этим он был противно доволен собой — получилось, все-таки, проломить эту глыбу, уломать и затащить за собой. Нервная улыбка прошлась по его лицу — он сходит с ума, не меньше. Нужно было успокоится. Он еще раз для лучшего эффекта умылся, уже поспокойнее, выдохнул, вдохнул, посмотрел в зеркало. Там был Илья Малинин, тот же самый, что и вчера. Правда не тот же самый, который бы ни в жизнь не променял ночь напролет в клубе на фриковатого русского спортсмена, который его руку помощи не принимает. Которого еще и уговаривать надо. Но он же уговорил? Нехорошие мысли начали проклевываться. Так, успокоились, собрались. Илья выдохнул еще раз, попытался успокоится и вышел в комнату. Посреди небольшой полумрачной комнаты стоял Гуменник, осматривая спокойно окружение. Он стоял без куртки, пушистые тёмные волосы прикрывали его затылок. Можно ли было представить, что это перед ним девушка? Нет, это вряд ли. И он сам перед собой был честен — ему не надо было это представлять, чтобы хотеть смотреть на него, пусть он и мужчина. Резко появилось желание запрыгнуть на него и придушить сзади. Чтобы под локтем чувствовать, как пульс с шеи бьется. Нет, это плохо закончится. Будет что-то похуже убийства. — Располагайся, — сказал Илья указывая на кровать. Он казался ещё растеряннее, чем до этого. Мутные глаза смотрели перед собой, а руки вцепились в края футболки. Под взглядом Ильи он сильнее напрягся, кадык предательски двинулся — сглотнул. Напрягся. — Я посплю в кресле, — сказал Илья, стаскивая вещи с кровати и кидая их на пол. Гуменник отцепился от футболки, лицо казалось освободилась от серьёзных дум и опять впало в отшиб. — Я так не могу, — отказался Гуменник. Да еп твою мать. Опять? Гуменник присел у кровати, заправляя за уши волосы и руками нашарил какие-то там вещи и положил их на прикроватную тумбочку. Что-то звякнуло об склянки, потом упало. Но Илью это не сильно заботило, все что у него было в голове, это страшных синтез бешенства и…заботы? — Давай вместе ляжем. Мне будет неудобно тебя выгонять, — сказал он невозмутимо. Как услышал это, Илья аж остановился распихивать свои вещи по углам, развернулся и с распахнутыми глазами посмотрел на Гуменника. Тот лишь на мгновение встретился с ним взглядом, сжал губы и…улыбнулся. — Ладно, но я за себя не отвечаю, — сказал Илья, стягивая толстовку. — Ты пинаешься во сне? Илья секунду смотрел на невозмутимое, не шелохнувшееся лицо Гуменника но в последний момент заметил, что глаза у него улыбаются. Значит он…играет с ним? — Хуже, — игриво отвечает Илья, кидая на кучу вещей свою толстовку. — Храпишь? — Ложись давай, — толкнул его в спину Илья, с улыбкой на лице. Это у них что, отношения налаживаются? Очень странно. Илья полностью выключил свет и они остались практически в полной темноте. Гуменник потянулся к краю футболки, помял её, но все же решил не снимать. Он сел на кровать так, будто она была стеклянной и уложил руки на колени, как гость, которого здесь никто не ждал. В полутьме не сильно-то разглядишь, какое у него лицо. Ладно, хрен с ним. Илья прыгнул со своей стороны кровати в штанах, хваля себя за то, что нашел силы снять хоть что-то из уличного. Он закатался в одеяло, как в кокон и смотрел в окно, ожидая своего соседа по кровати. — А ничего что я лягу в уличной одежде? — задал аккуратно вопрос Гуменник. — Мне все равно, — в подушку промычал Илья. Откуда у него столько мыслей в голове? Реально получается аристократ, постоянно уточняет все подряд. В этом было что-то, это называлось воспитанность. Мать ему всегда говорила, что этого ему не хватает. Не хватает думать хоть немного о других. Развернутый к окну, погружаясь в размышления, Илья почувствовал, что с другой стороны кровать просела — Гуменник все-таки лег. Лежали по краям, как супруги, которые поругались. Илья все не мог уснуть, а Гуменник не шевелился, лежал как истукан — не ясно спал он там, живой ли вообще? В общем, загадка. — У тебя…на полу лежала медаль, — задумчиво нарушил тишину Петя. Дьявол. — Ага, — ответил Илья, — не помню, куда выкинул её. — Зачем выкинул? — спросил Гуменник встречно. — Не заметил её, — ответил Илья поерзав. На это Гуменник не знал, что ответить, поэтому замолчал. Илья не хотел говорить об этой медали. В голове было все еще свежо то ощущение от конца его произвольной программы, когда казалось, что можно провалиться ниже льда. Он в первую очередь проиграл самому себе и от этого ощущение не убежать, враг всегда рядом, точнее никуда и не уходил. Это он и есть. А медаль, как и одежда — на полу. Что в ней отличалось от одежды? — Жалко, что вас не допустили к соревнованиям, — сказал Илья, почему-то уверенный, что Гуменник еще не спит. — Да. Но это было ожидаемо, — невозмутимо ответил Гуменник и впервые за ночь пошевелился на своей половине кровати. В комнате было тихо, темно и душно, от этого начинала болеть голова, но вставать и открывать окно было так невыносимо лень. Кажется, что весь спирт куда-то улетучился. Вот черт. Надо было выпить больше. — Хотя, я надеюсь что еще посоревнуюсь с тобой, — вылетело из Гуменника как ракета и бомбануло прямо по голове Ильи. Он развернулся на кровати, как гусеница весь укутанный в одеяло и посмотрел на Гуменника, который лежал, как Ленин в мавзолее — на спине, скрестив руки и смотря в потолок. Его лицо — спокойное, вдумчивое, не пустое. Раньше Илья думал, что Гуменник так странно отвечал, потому что не думал совсем своей головой. Но сейчас он подумал, что, наверное, все было наоборот — он слишком много думал. Он не слышал его мысли, но видел их на лице: там были и вопросы, и ответы, и умозаключения, которые были точной в мысли. Его ясный взгляд протыкал потолок, а голова не тормозила — думала даже без подпитки. — Я тоже, — ответил Илья, и поймал этот взгляд на себе. Хотя, он быстро от него убежал. Но это было уже не так важно, что он не мог смотреть ему долго в глаза. Это было даже хорошо, удовлетворяло какие-то желания Ильи во влиянии на Гуменника. Потому что сейчас он понял, что смотрел не туда и не так, как надо. Нужно было нежно, я с теплом, искренне. — Для меня честь слышать это от тебя, Илья, — ответил серьезно Гуменник. Илья скинул одеяло с себя. Стало жарко. Он смотрел на Гуменника, не отрывая взгляда. Лишь слабый свет уличных фонарей попадал внутрь комнаты, но даже так Илья видел, что Гуменник тяжело дышит, словно не на кровати лежал, а бежал кросс. Волосы рассыпались по подушке, мышцы расслаблены, а губы…ну, были. У всех же такие губы, нет? Обычные, да. Может, он все еще пьян и это странное наваждение в нем лишь остатки водки? Он думал, что в Гуменнике его, как не банально, бесило то, что он игнорирует его, не принимает помощи. Так оно и по началу было. Тогда, по логике, когда он ему окажет знаки внимания, его желание растворится в воздухе, потому что цель достигнута? Но так не случилось. Простая, сырая и дикая мысль о взаимности этого неясного притяжения выбила предохранитель в голове Ильи — все запреты перестали жить. Казалось, если он отведет взгляд, то умрет, не меньше. Настолько сладким, манящим ему казалось смотреть на Петра в своей кровати, что он все говорил себе прекратить, но не мог пересилить себя и отказаться от него. А если он наклонится к нему, будут ли его волосы пахнуть тем дурацким морозным шампунем? Какая на ощупь его кожа? Если прикоснуться к нему, можно ли расплавиться? Или он приклеится к нему и уже никуда не уйдет? Знает ли этот человек, что Илья смотрит на него совсем по другому? Чувствует ли себя как еда на столе, перед тем как ее съедят? Боится? Уже жалеет, что согласился? — Помнишь, что я не ручался за себя? — сказал Илья, проходясь рукой по волосам и смотря как медленно, даже с каким-то ужасом глаза Гуменника смотрят на него. Он был напуган. Но не ясно что его так напугало — Илья или он сам себя. — Да, я понял о чем ты, — сказал Гуменник, его брови дрогнули, глаза соскользнули по голому торсу Ильи и убежали полировать стены. — И ты ничего не сделаешь с этим? — Илья уперся рукой в кровать, делая один шаг к Гуменнику. Гуменник сглотнул, поднял глаза к потолку и шумно выдохнул. Мозг его, наверное, сейчас плавился от собственных мыслей. Это может войти в его список достижений — соблазнение своего же соперника, тем более мужчину. Нет, даже не так, соблазнение Петра Гуменника, который был образцом самоконтроля. Не важно, как идеален был фасад, он рано или поздно треснет, даже у такого человека был предел. И он был достигнут. — Подыграю, — пробасил Гуменник, разлепляя руки и вытирая их об свою черную, мешающую футболку. Правда, зачем она здесь? Надо было отвечать, что Илья против того, чтобы Гуменник ложился в его кровать в уличной одежде. Да, пусть ложится голым. Так гораздо лучше. Зачем здесь нужна одежда? Смуглая кожа, тонкая мужская фигура, сильные мышцы, родинки на теле, низкий голос, широкие плечи. Это нельзя было скрывать. Илья подполз к Пете, смотрел на него нависнув и вглядываясь в это лицо. Красота, чистая, нерушимая мужская красота. Взаимность — это сложная вещь для него. Он не помнил, когда в последний раз смотрел на кого-то так же, как на Гуменника. И дело было не в водке, нет. Он просто хотел его и в этом не было никакой причины. Его тянуло к нему, притягивало физически. С этим было нельзя спорить, это было правило, нужда, то, что кричало и ныло в его голове. Оно было так всегда, просто он не слушал. — Ты хочешь? — прошептал Илья, смотря в глаза Гуменника как примагниченный, не смеющий улизнуть. Он тоже смотрел на него. Не мимо, не пусто и не спокойно — там, внутри, что-то сейчас нарушалось, ломалось и поджигалось. Он сомневался и было заметно: он не двинулся ни на миллиметр, словно статуя, но его голова чуть видимо приподнялась на шее от подушки навстречу Илье. Казалось, что даже дышать одним воздухом — было благодатью для него. Жар, который они делили на двоих связал, не давал воздуха, но отстраниться было нельзя. Нет, ни в коем случае. Илье было мало, они не начали, но жадность пронзила все его кости, до его основания и сути. Если он не получит Гуменника, он сойдет с ума. — Я хочу, — ответил Петя, подняв свою руку навстречу Илье. Ей он схватился за затылок, пустил ладонь в волосы и замер, когда увидел усмешку на губах. Не злую, нет. Она была сладкой, довольной, такой, какой и должна быть улыбка у искусителя. Он все же сойдет с ума, от вседозволенности. Его уже не остановишь, ничем, даже стыдом, а особенно ненавистью. — Что? — спускаясь за рукой Пети вниз, к его лицу прошептал он. — Тебя, — ответил Петя и это сломало внутри у Ильи все, что удерживало его от этого глупого поступка. Это парень. Мужик под ним. Ему не надо быть с ним, в этом нет смысла, они из разных миров, из разных стран, у них нет никакого будущего. Это все не имело никакого значения, когда тот, кто тебе нравится, сказал, что хочет тебя. Больше ничего не имело значения так, как это. Хотеть того, кто хочет тебя — значит, что весь мир вокруг вас уже ничто. Илья хотел этого. Петр тоже. Что еще было нужно, чтобы совершить роковую, но такую приятную ошибку в своей жизни? Ах, да. Презервативы. Вот они тут понадобятся.