Гордость и Недопонимание

— Боишься? Этот простой вопрос задает отец Илье, на родном русском, когда он завязывает шнурки на коньках к тренировке перед произвольной программой. В раздевалке кроме них никого больше нет, стояла тишина. Все уже как пять минут были на катке и только они медлили сегодня. С чего бы папе спрашивать такое? Эту фразу он не слышал на соревнованиях давно. — Нет, — без промедления отвечает Илья, туго натягивая шнурки — Почему должен? Отец молчит натуженно: будто хочет сказать что-то, усомниться, но не говорит. Почему он должен бояться? Сегодня он не сделает ничего для себя нового, ему не нужно придумывать программу на ходу — ему известно все, от прыжков до того, как его волосы должны развеваться на ветру. Если бы отец мог, он бы повлиял на то, какой контент он бы катал сегодня, но уже поздно это менять. Не в день проката. Так что ему нечего боятся. На тренировке ничего нового не появилось, Рафаэль Владимирович был спокойнее обычного, казалось, что бережет свои силы. Отец тоже сильно не вмешивался. Прыжки шли гладко, легко, вращался он ровно, центр держал. Сейчас было, как раз-таки, главное не переборщить, поэтому он и не усердствовал. Хоть и с утра он не тренировался, тело было мягким, послушным, пружинило ноги хорошо. Так и вышло, что он быстро закончил и вышел с катка, натягивая чехлы на коньки, почти не вспотев. Отец пошел с ним, но Рафаэль Владимирович стоял у катка, не шевелясь. Казалось, что Илья прошел мимо него, будто прозрачный. Знакомое ощущение он почувствовал рефлексами, своим нутром — кажется, сюда сейчас что-то грянет. Рядом появилось что-то тяжёлое, зудящее. Оно напрягает. — Вы не идете? — спросил его Илья. — Нет, хочу посмотреть Петра. Сейчас их тренировка, — поворачиваясь к Илье говорил мужчина. Он улыбнулся скромно, горячей рукой похлопал по его плечу и сказал: — У тебя все идеально. Вот оно что. Он кивнул сдержанно и двинулся в раздевалку, резко перешагивая с конька на конек. — Мама звонила, пока ты был на льду. Передала, что любит тебя, — сказал отец, проходя мимо трибун шелестя карточками на шее. Илья подумал, что нужно ей будет позвонить, как все закончится, перед тем, как он выйдет к журналистам. Она, все-таки, будет волновать за него в любом случае. Даже если будет золотая медаль. Скорее всего она. Единственный, кто мог с ним соперничать сегодня это он сам. Сильные фигуристы позади него могли лишь надеяться на его ошибки. Это значило, что главное было справится с собой. А в этом нет ничего нового — он жил с самим собой всю жизнь. Он дергает ручку двери в раздевалку и оказывается напротив другого фигуриста. Это был Гуменник, он узнал его быстро, по высокому росту — даже думать долго не надо. Спокойного, как и она сам, но с блеском в глазах и рвением выйти на каток — понять можно. Что понять нельзя — смотрел он мимо Ильи вперед и заметил только спустя секунду. Целая секунда. — Привет, — говорит Гуменник хлопая ресницами, как отмороженный. Язык Ильи ударился об зубы, скулы свело — не хотелось с ним здороваться. Никакой причины на это не было, но он заметил это. Секунда промедления, когда он заставил себя сказать в ответ «привет» как обычно, улыбаясь. Заставив себя ответить, он только разжег в голове неприятный жар. Гуменник прошёл мимо него как в ауте, напряженный и тихий. Он не посмотрел на него, хотя они протиснулись в двери почти что вплотную, настолько, что Илья поймал запах знакомого морозного шампуня, который всем дарили спонсоры олимпийских игр. Этот запах не был цепляющим, но сейчас скрыться от него с такого близкого расстояния было невозможно. Как и не было никакой возможности не вцепиться взглядом в Гуменника, пока они проходили мимо друг друга эту жалкую секунду. В его лице не было ничего особенного, почему тогда надо было на него обязательно посмотреть? Илья не знал. И почему он не пропустил его выйти, а поперся навстречу как баран? Он же почти въехал в него плечом. — Ты сегодня на взводе, — говорит отец ему, — Постарайся быть поспокойнее. Нас ждёт федерация. Легко сказать. Илья сел переобуться, стянул свою мокрую кофту одним движением, кинул в сумку и надел чистую. Достал из сумки конфету-леденец, бумажку хотел сунуть в карман, потянулся в карманы штанов и не нашел их там — точно, это же другие штаны. Тогда он подошел к мусорке. В мусорке лежала кожура от банана. Илья сжал фантик в руке и развернулся от мусорки, схватил сумку и вышел из раздевалки с отцом. Фигуристы в раздевалке переглянулись в тишине.

***

Петя вышел на каток. Он поправлял прыжки с наставления Рафаэля Владимировича, настраивался. На льду пока никого, кроме него не было — он вышел быстрее всех. Он раскатывался и видел на льду лунки, которые остаются после луца и подумал — наверное здесь прыгал Малинин. Почему он так подумал? Наверное, потому что они были глубокими, только сильными ногами можно так вцепиться в лед. Как говорят: «льва узнают по его когтям». Подходящий случай. Его сила поражала, конечно. Сердце в груди кольнуло. Блин, не хотелось бы, чтобы оно забилось как в тогда в дверях. Немного волнительно смотреть на человека, который обладал такой силой и талантом. Перед произвольной программой нельзя было поддаваться самому себе. — Не бойся набирать высоту в прыжке, — говорит ему Рафаэль Владимирович у бортика, указывая пальцем на лед, — Отталкивайся со всей силы. Ну, это можно попробовать. Только бы не остаться без ног.

***

Оставалось совсем немного до произвольной программы. Петя был уже готов: волосы ему любезно помогла зализать Лиза, и она же нанесла на лицо тонкий слой тонального крема. Так, казалось, что лицо у него по-особенному светлое, и даже умное. Держа в руках бутылку с водой, в олимпийке нейтрального спортсмена он вышел к катку и видел, что тут идет раскатка перед произвольной программой. Прямо перед ним в воздух взмыл Илья Малинин с своим жутким четверным акселем и приземлился с чистым клацем об лед. От этого зрелища сложно остаться равнодушным. Такая высота, скорость кручения — это, конечно, что-то за гранью человеческих способностей. С такой силой от катка он оттолкнуться не сможет. Но для него главное — не упасть. Особенно если за тобой следят.