Цена веры

      Закат над Непалом окрасил снежные вершины Шангри-Ла в цвет расплавленного золота. Это было время Дхьяны, время глубокой медитации, когда храм затихал, внимая ветру, гуляющему в каркасных башнях.       Но сегодня тишина в келье Дзенъятты была не мирной, а тягучей, как смола.       Он сидел на циновке, скрестив ноги, его оптика была направлена в сторону брата. Раматтра стоял у арочного окна, его широкая спина заслоняла половину заката. В позе омника чувствовалось напряжение — металл, готовый лопнуть под давлением.       — Ты слышал их, брат, — голос Раматтры звучал глухо, лишенный обычной мелодичности. — Внизу, в деревне. Снова.       Дзенъятта мягко склонил голову.       — Я слышал страх. Но страх — это семя, которое можно взрастить в понимание.       Раматтра резко развернулся. Его оптика горела холодным синим светом, резко контрастируя с теплым оранжевым свечением Дзенъятты.       — Понимание? — в его голосе зазвенел металл. — Их понимание заключается в том, что мы — бездушные машины, укравшие их святость. Мы молимся их богам, а они швыряют в нас камни, когда мы проходим мимо! Сколько можно взывать к разуму тех, у кого его нет?       — У всех есть разум, Раматтра, — терпеливо ответил Дзенъятта. — Он просто скрыт за завесой боли и невежества. Наш путь — быть терпеливыми.       — Твой путь, — отрезал Раматтра. Он сделал шаг вперед, и Дзенъятта физически ощутил вибрацию от его тяжелой поступи. — Ты выбираешь путь страуса, прячущего голову в песок. Я выбираю путь воина. Храм Шамбали должен защищать себя.       — Защита и нападение — разные вещи. Ты говоришь об ответном ударе. Ты говоришь о причинении боли.       — Я говорю о справедливости!       Голос Раматтры эхом разнесся по келье, нарушив многовековой покой этих стен. Дзенъятта медленно поднялся, его сферы тихо загудели, паря вокруг шеи.       — Справедливость, рожденная из гнева, — это месть. Месть питает ненависть. Ненависть порождает насилие. И это насилие, Раматтра, затмит свет в тебе. Ты станешь тем, чем нас называют — бездушной машиной разрушения.       — Тогда пусть! — Раматтра повысил голос, сделав еще один шаг. Теперь они стояли лицом к лицу. — Если наш мир — это мир боли, я предпочту стать тем, кто сможет дать сдачи. Люди не уважают молитвы, Дзенъятта. Они уважают силу. Они поймут только язык силы.       — Тот, кого ты называешь учителем, Мондатта, учил нас другому, — напомнил Дзенъятта.       — Мондатта мертв! — выкрикнул Раматтра. — Его убили люди, пока он пытался достучаться до их сердец. Его учение умерло вместе с ним. Пришло время нового учения.       Повисла тишина. Та самая страшная тишина, которая бывает перед бурей. Дзенъятта смотрел на брата и видел не металл и провода, а душу, разрываемую противоречиями. Душу, которую он любил больше всех в этом храме.       — Нет, брат, — голос Дзенъятты был тих, но в нем звенела сталь убеждения. — Его учение живо, пока мы его храним. И я буду хранить его. Я не пойду с тобой по пути крови.       Раматтра замер. Его оптика несколько раз моргнула, перебирая варианты, анализируя услышанное.       — Значит, ты выбираешь их сторону? Сторону тех, кто нас боится и ненавидит?       — Я выбираю сторону мира. Я выбираю надежду. Я выбираю верить, что даже в самой черствой душе есть искра, которую можно разжечь состраданием, а не мечом.       — Ты глупец, — выдохнул Раматтра. В его голосе не было злости, только безграничная усталость и горечь.       — Возможно, — кивнул Дзенъятта. — Но я твой брат. И всегда им останусь. И когда твой путь насилия заведет тебя в тупик, когда ты устанешь от крови, когда поймешь, что справедливость, добытая силой, — это пустота… знай, что здесь, в тишине, тебя всегда будет ждать брат, готовый обнять тебя.       Раматтра смотрел на него еще долго. Секунды растянулись в вечность. Наконец, он опустил голову. Звук, который он издал, был похож на смесь горького смеха и всхлипа механизмов.       — Прощай, Дзенъятта.       Он развернулся и тяжелым шагом направился к выходу из кельи. Его фигура скрылась в тени коридора, ведущего прочь из храма. Прочь от брата. Прочь от мира.       Дзенъятта остался один. Закат догорел, и комната погрузилась в синий сумрак. Сферы вокруг его шеи тихо загудели, словно утешая хозяина. Он поднял руку к тому месту, где только что стоял Раматтра, и мягко, едва слышно, прошептал в пустоту:       — Я все еще люблю тебя, брат мой. И буду ждать.       Холодный ветер ворвался в открытое окно, но Дзенъятта не пошевелился. Он стоял и смотрел на тропу, уходящую вниз, в долину, где зажглись первые огоньки враждебного человеческого города. Он выбрал путь света. Но тень от ушедшего брата теперь навсегда легла на его сердце.