𝐅𝐀𝐓𝐄: 𒆜Дети Подземелья 𒆜

☆ Please love me or let me go

__________________________________________________ Рики с трудом поднял отёкшие веки и уже через секунду почувствовал, как болит все его ослабевшее тело. В голове гудело, а горло саднило так, словно весь прошлый день парень отчаянно рвал голос, пытаясь докричаться до кого-то или чего-то. Вероятно, так оно и было, только пока в голове ходил ветер, и ни одной минуты прошедшего дня он вспомнить не мог. Хотя картинка перед глазами еще расплывалась, Рики понял, что проснулся не у себя. Тут было светло, пахло дорогим диффузором, а не сгоревшей пиццей или плесенью, как в его общежитии. Парень сонно осмотрелся: просторная гостиная, минималистично обставленная и идеально чистая, через приоткрытое окно в помещение попадал ноябрьский свежий воздух и лучи полуденного солнца. Он приподнялся на локтях и мышцы свело от напряжения, закружилась голова — обратно упал на подушку и стал сосредоточенно прислушиваться к звукам в соседней комнате, настороженно косился в дверной проём. Там — кто-то шуршал бумагами и неразборчиво говорил по телефону, Рики не мог понять ни слова, однако голос точно был ему знаком, и это поселило в сердце странную надежду. Через минуту в гостиную неспешно вошёл мужчина среднего роста в офисных брюках и рубашке. В одной руке держал тонкую папку с документами, во второй — телефон, от которого не отрывал глаз, пока Рики не зашуршал одеялом — парень узнал знакомого психотерапевта Пак Чонсона, глаза его в миг удивленно распахнулись и он предпринял новую попытку встать. Хозяин квартиры зыркнул на него из-под густых чёрных бровей поверх очков, убрал мобильный в карман брюк, безмолвно подошёл ближе, смотря на нежеланного гостя с долей раздражения. — Как спалось, Рики? — прозвучало сухо. — Почему я у вас дома? — Потому что на ресепшене уже набирали номер полиции, когда ты ворвался в больницу в истерике. — В больницу...? — Совсем не помнишь? Рики почти не моргал, щурил опухшие глаза и пытался найти в памяти вчерашний день, а он отзывался в нём щемящей болью за грудиной. Мистер Пак посмотрел на Рики с жалостью и нервно вздохнул. — У тебя сильный шок. Бывает, что воспоминания стираются — защитный механизм психики. Однако мне придётся освежить твою память. Но для начала выпей это, — мужчина сел напротив Рики в кресло с обтянутыми кожей подлокотниками и указал на стакан с мутной жидкостью на журнальном столике между ними, куда только что шлёпнул папку бумаг. — Что это? — Обычный ибупрофен. Снимет боль в теле и мигрень. Рики недоверчиво потянулся к стакану, но всё же выпил раствор до конца и вновь ожидающе поднял глаза на Чонсона. А тот стянул очки и мученически стал тереть переносицу, зажмурив глаза. — Ты, конечно, знаешь, что твой…друг…наблюдался у меня последние полтора года, — мужчина пододвинул к парню стопку документов, лежавших на столе. Первый лист — медицинская карта Ким Сону. — Да, Сону, он… Сону?! Рики будто что-то ударило по затылку — осознание или ужас — металлический холод разошелся по телу, и в воспоминаниях пронеслись страшные картинки прошлого дня. *** На электронных часах над столом четверть пятого вечера. Только что прошёл дождь. Рики удрученно нависал над конспектом по истории, когда его отвлекло всплывшее уведомление на чёрном экране телефона. Всего одна строчка в закрепленном диалоге, и этот вечер перестал быть таким обычным. Писал Сону — друг несчастливого детства, эмоциональный, ранимый, крошечный посреди безграничного мира и…драгоценный? Телефон чуть не вылетел из размякших рук, по спине прошёл холод до самой макушки и волосы встали дыбом у Рики на голове. Все самые страшные опасения возродились в его сознании, как в предыдущие безысходные вечера, только сегодня что-то внутреннее подсказало, что на этот раз всё по-другому. По-настоящему. Через минуту Рики бежал, задыхаясь, по холодным лужам, сбивал прохожих, что казались ему возмутительно безразличными к настигшей опасности, кидался под колеса машин и автобусов, но всё было не важно. Его мир вспыхнул, и необратимое подкралось вплотную. Он бежал, надеясь, что может ещё что-то изменить. Что ещё не поздно спасти. С безумными глазами и резью между рёбер добежал до уходящего в небо здания, в окнах которого отражалось горящее пламенем вечернее солнце. Рики не дал себе и секунды перевести дыхание, он не мог позволить себе медлить, он не мог позволить себе опоздать. Парень суматошно жал на кнопку лифта и бился кулаками о его стены — весь мир как будто нарочно стал в десяток раз медленнее и предательски тормозил. Его бросало то в жар то в холод в страхе не успеть. Последний этаж достигнут, а дальше лестница на открытую крышу, где когда-то они вместе считали звёзды, Сону завороженно осматривал город у самого края ограждения, пока Рики держал того за капюшон толстовки. Теперь некому было его держать, и Рики не знал, может держать уже и не кого. Прохладный воздух больно прошёлся по высохшей от тяжёлого дыхания трахее, когда Рики выбежал на крышу последнего этажа. Он остановился с секундным облегчение, увидев друга у перил — он всё ещё был там. Но продрог до самых костей — он стоял по ту сторону, лицом к уходящему солнцу, и его крашенные розовым волосы светились в рыжих лучах и вздымались ветром. Рики быстро пошёл в его сторону, но остановился на дрожащих ногах, не подходя близко, — побоялся напугать. — Сону… — хрипло выдавил парень. Его тянуло подбежать и вытянуть Сону из бездны, куда он уже сделал первый шаг, но тело оцепенело — медовые глаза, наполненные кристальными слезами смотрели на него. Сону был красив, убийственно красив, когда плакал и улыбался, так решительно и спокойно улыбался. А за перила держался так, словно под ним нету десятков метров, что сулят лишь неизбежную смерть. Он её не боялся, и это больше всего пугало Рики. — Зачем же ты пришёл, Рики…— Ким покачал головой, продолжая тянуть губы в улыбке, и слезы всё-таки сорвались с длинных ресниц. Он перехватился за перила и развернулся спиной к краю. Его силуэт, очерченный солнцем, напомнил Рики ангела, и рыдания вырвались из груди младшего. Он в ужасе чувствовал, что Сону сознательно покидает его. И не жалеет ни капли. — Прости меня за это. И за все. — он прощался. На этот раз окончательно. Паника в глазах Рики не могла больше его удержать и только делала больнее. Хотелось расстаться с этой болью и со всем остальным на свете. — Нет! Нет! Ты не можешь! — парень ринулся к нему, спотыкаясь ватными ногами о провода, а Сону закинул голову назад, отклонился, одними пальцами держась за блестящую покатую перекладину, и заявил убеждённо: — У меня крылья есть! Слова разнеслись ветром, как финальный аккорд, ровным голосом, полным огня, что Рики не сможет забыть. Пальцы ослабели, поскользили, а ангел всё улыбался солнцу, падая спиной в чистое небо, в его последний закат. — Не-е-ет! — закричал Рики так, что вены выступили по всему лицу и шее, врезался в перила и повис животом на краю. Но поздно. Как оторвавшийся бутон вишни Сону падал и с каждой секундой становился дальше, меньше и безнадёжнее. *** За полминуты эмоции на лице Рики сменились от растерянности до ужаса, гнева и отчаяния, глаза его налились кровью и выглядели абсолютно безумными. — Он! — Рики вскочил, бездумно замахнувшись руками на Чонсона в порыве бешеных чувств. Но бдительный Мистер Пак встал ему наперекор и перехватил сильные руки за запястья. Рики, на десять лет младше и на голову выше, навис над мужчиной, как скала. Он тяжело дышал, почти хрипел от накативших слёз, смотрел на мужчину потерянно, но лицо искажала злоба. — Нишимура, успокойся. И сядь обратно. Рики в мгновение ослаб, разжал кулаки и упал спиной обратно на диван, мученически зажмурился и стал кусать губы, чтобы не дать слёзам покатиться по лицу. — Он прыгнул вчера с крыши жилой высотки. — слова порезали слух Рики — он и так это знал. Более того — видел. — И ты был там, верно? — Он… — цедил сквозь зубы, потому что челюсти свело. Ранящая картинка, как заевшая плёнка, крутилась в памяти, и ему хотелось просто разбить голову о стол перед собой. — Успокойся и послушай меня… — подбирая слова, искал зрительный контакт с парнем, дабы информация не растворилась в воздухе. — Не хорони Сону раньше времени. Он выжил. Рики, слышишь меня? Не сразу парень среагировал, ведь всё, что видел вчера, указывало на обратное. А потом распахнул глаза и прошептал: — Сто тридцать метров…я видел, как он падал. — Но не спустился вниз, даже когда завыли сирены скорой помощи? — Не было сирен. Да и на что мне смотреть?! На то, как самый родной мне человек размазался по асфальту? — И поэтому ты в высшей степени отчаяния побежал ко мне… Рики озлобленными глазами смотрел на Чонсона — врага всей его жизни, как казалось в этот момент. А тот был сдержан и холоден, это выводило. — И сирены были, но ты, вероятно, не слышал их за собственным воплем. Однако, думаю, ты должен помнить, что ворвался в клинику, крича и рыдая, как умалишенный. Но это позади, это не важно, под моим присмотром ты в безопасности… — Вы сказали, он выжил, — прервал Рики, не придавая значения всему вышесказанному. В черных глазах появились капли оживляющей надежды. — Он угодил на откидной тент кабриолета, ему повезло. Или нет. Для самоубийцы он весьма невезуч, но ты об этом лучше знаешь. Это ведь ты пресекал каждую попытку. Чонсон вглядывался в его растерянные глаза, но Рики только молчал и смотрел в ответ, почти не моргая. И мужчина продолжил. — Я обзвонил несколько госпиталей. Его забрали в Сунхян. Четыре перелома, субдуральная гематома и кома второй стадии. Состояние тяжёлое… При себе, конечно ни документов, ни личных вещей, кроме телефона. Тишина заполняла светлое пространство ещё несколько минут, прежде чем Рики, зная ответ на свой вопрос с упрёком спросил: — Вы знали, что он хочет уйти? Почему же не остановили? — Снова винишь меня. Рики, пойми… — Почему?! — хрипло закричал, не желая слушать оправдания Джея, — И почему вы так спокойны, вам всё равно? Вы знали, но ничего не сделали! — Замолчи! — рявкнул Джей и тут же осёкся, стал опять тереть лицо руками и жмуриться. — Вчера я услышал достаточно обвинений от тебя. Но… Как бы не была горька эта правда, не всех мы можем спасти. Иногда тяга к смерти оказывается сильнее любых слов и препаратов. Теперь Рики наконец увидел, что строгость Пака пошатнулась и эмоции стали выбираться наружу. — Да, я знал. Знал, ведь это я поставил ему все эти диагнозы, — мужчина со злостью застучал пальцем по медицинской карте на столе. Он сжал челюсть, силясь не сказать лишнего, так что тени заплавали на его скулах. А затем смягчился и спросил, — Знаешь, где он мог оставить ключи от квартиры? — У меня есть копия. Достались от покойной бабушки. — Надо найти его паспорт, или студенческий. В госпитале нужны данные о личности, и только мы можем их предоставить. Доктор Пак и Рики ехали по шумящим дорогам. Тучи собирались на севере и парень на пассажирском сиденье вглядывался в их растущую серость через лобовое стекло, иногда поглядывал на Чонсона. Они оба молчали, связанные одними тяготящими мыслями. *** Впервые Рики увидел одинокие и потерянные глаза маленького Сону, когда самому было вот-вот восемь. В детском доме, где он вырос, вдруг появился мальчик, всё время, боязливо озирающийся по сторонам. Как объяснили воспитатели, в десять лет тот потерял родителей в автокатастрофе а бабушка, единственный оставшийся родственник, отказалась от опеки. Мальчик был направлен в сиротский дом. Однако, пережив столь сильное потрясение, общение давалось ему сложно. Дети не понимали его, а иногда и боялись пустых стеклянных глаз и его громкого молчания. В добавок, никто, кроме Рики, не был с ним так терпелив. А он не обращал внимание на застывшее на лице мальчика недоверие. И не ждал от него ничего в ответ, просто единственный срывался с места, когда Сону, улыбаясь ему одному, входил к комнату. Просто рисовал для него птиц из инциклопедических книг, садился рядом за обеденным столом и на уроках, делился пряниками с полдника, ведь хён всегда любил сладкое, а Рики любил, когда на его щеках проступает смущенный румянец. Он разглядел обаяние в напуганном мальчике и солнце в его медовых глазах. А в благодарность Сону дарил свое тепло только ему. Подкрепляли недоверие и страх к людям издевательства сверстников. Сону всегда был слабее, тише, бледнее, словно не от мира сего. Ему не раз доставалось кулаками по лицу и в живот от таких же травмированных детей, в чьих голова бурлила злоба к миру. Воспитатели хвалили Сону за его картинную внешность, а руки завистников чесались в желании разукрасить его личико фиалетовыми кляксами, тем более зная, что в ответ не достанется. Но только если рядом нет Рики. А после нескольких нападок, тот все реже отходил от Сону. Он не боялся стать предметом насмешек, не боялся получить по челюсти, защищая друга, и это безусловно укрепляло их привязанность. Иногда Сону не шёл играть со всеми и во время прогулок оставался на лавочке разглядывать цветущую липу. Тогда Рики садился рядом и спрашивал осторожно: — О чем думаешь? Сону молчал ещё немного и потом отвечал: — Одиноко… — Поэтому грустишь? Мальчик грустно кивал. — Иногда кажется, что я совсем один во всём мире. — И мне…но знаешь, — Рики подвигался ближе, касаясь плеча Сону своим, — зато мы есть друг у друга. Значит мы вовсе не одни. Сону-хён, ты мой друг… Самый лучший. — мальчик улыбался искренне и, кажется, тонул в обожании к старшему. Он наивно говорил, что, когда они вырастут и выучатся, то обязательно поедут к морю, потом взберутся на самые высокие горы, а там может и до луны долетят. И Сону верил, а кошмары «аварии» с каждым годом становились всё больше похожими на сон. Только вот и жизнь на жизнь не была похожа — оставалось забываться в сладких мечтах, ведь он так любил сладкое. И пока хён спасался в детской простоте, успешно убеждая воспитателей и психолога в своей нормальности, Рики начинал чувствовать, что вкус жизни куда горьче мечт. Только с Сону он об этом молчал. Больно было представлять, как умиротворительное забвение пропадёт с его лица, а улыбка, так идущая ему, сменится былым недоверием. Но время неумолимо бежало и стены детского дома становились всё более тесными. В пятнадцать Рики стал чувствовать страх будущего, а ещё страх за Сону, который будто бы всё глубже уходил в свой выдуманный мир, где спасался от всего, что пугало. Разговоры о выпуске и дальнейшей жизни казались простыми байками, он думать о них не хотел. А вечерами не отлипал от окна, наблюдал как облака затягивают пленящий лунный диск, а потом плывут дальше или рассеиваются в его свете. И думал, что у каждого из них своя судьба: кто-то исчезает только начав свой путь, а кто-то, гонимый ветром, следует сотни километров и развеивается на закате, вместе с гаснущим солнцем. И каков же его собственный путь? Рики с трепетом хранил его — сладкого и слабого. Только стукнуло восемнадцать, время выселения из нагретого гнезда. И с папкой документов в руках дорога для Сону лежала одна — в дом к нелюбимой бабушке. И как же метался Рики, когда Сону, сам не знающий, куда идёт, обещал любимому другу, что всё будет хорошо. Что он его дождётся. У младшего руки тряслись, провожая хёна во взрослую страшную жизнь. Капризная старушка, имеющая к тому времени багаж недугов, неохотно впустила внука в дом. С самого его рождения питала нелюбовь к «грязному выродку» — так, содрогаясь в отвращении, называла сына «бракованной» дочери, напоминая Сону о том, кто он на самом деле, и почему оказался один; кормила этими словами его зубастые триггеры, запускающие новые волны психоза, в которых вскоре Сону стал бесповоротно захлёбываться. Зато потом нашла в нем выгоду и гоняла мальчишку, как прислугу. Пока внезапно не скончалась от остановки сердца во сне. И тогда Сону остался действительно один, без работы, учёбы, в тишине перешедшей в наследство квартиры. Прошло ещё полтора мучительных для обоих года, прежде чем Рики тоже выпустился из сиротского дома. Получил комнату в общежитии от государства и льготы при поступлении в вуз. Но была в окружившем его новом мире хрупкая жизнь, которая волновала больше собственной. Сону почти не выходил на связь. Рики нашёл его в квартире старого дома, прозрачного с впалыми щеками и глазами, что тускло засияли при виде юноши, в улыбку тот вложил последние силы. И Рики вновь окружил его заботой, непрестанно совершая попытки огородить от ужасов реальной жизни, которая выжала из него все соки. Сону не осознавал, что медленно тает, он не замечал ни хода времени ни наступления ночи и дня, ни того, что его существование окончательно превратилось в месиво панических атак, бессонницы и параноидального ожидания конца этому ужасу, замкнутому кругу, из которого он был уже не способен выбраться. Сону обнаружил у себя манию убежать, потребность скрыться куда подальше и поскорее, где бы и с кем бы он не находился. Только от жизни не убежишь, она настигнет в самый неожиданный момент, когда ты вот-вот почувствовал облегчение, такое хрупкое, едва уловимое чувство спокойствия, что заставляет замереть в страхе сотрясти воздух и разрушить тонкое, как ноябрьский лёд, мгновение тишины… Однако, секунда — и хлопок соседской двери, звон ключей, потом какой-то мерзотный телефонный гудок за левой стеной, сотрясающий его ушные перепонки, ставшие аномально чувствительными. Вот и всё, снова дрожь по телу, снова хочется задернуть занавески, закутаться в плед, обложить себя подушками и заткнуть уши. Но и тут покоя нет — тянет от щели под входной дверью, морозит ступни, на которые никак не хватает длины покрывала. А ещё эта штора, край которой оторвался от карниза, пропускает уличный свет и кажется, что вместе с ним в темную квартиру заползает серой текучей массой вся городская суетливая толпа, гул домов и шум машин. Новая волна дрожи прокатывается по телу. «Так жить нельзя, я так больше не могу!» А Рики был единственным, к кому можно было бежать, и к кому не страшно было бежать. В его тесной комнате, куда с трудом помещался он сам, на Сону не давили стены, он не слышал шум города из открытого окна, и звон соседских ключей был чем-то само собой разумеющимся, не раздражающим. Ему с Рики дышалось легче… Он бы закутался в плед и остался на его подоконнике навечно, без движения, без пищи, с радостью уснул бы в его объятиях без возможности вновь открыть глаза… Сону на самом деле желал запереться с Рики в этой малюсенькой коморке и исчезнуть из мира, оказавшегося таким жестоким и безразличным. Он хотел захлебнуться в его заботе, утопиться в детских мечтах о таком недоступном спокойствии. Вот только чего хотел сам Рики и что чувствовал к одинокому мальчику с прогрессирующим неврозом, узнать ему было не суждено. А причина тому — трусость. Страх быть непонятым и отвергнутым. Они оба бесконечно боялись причинить неудобства друг другу и миру вокруг, ведь именно этому научила сиротская жизнь — не жаловаться и замалчивать истинные чувства, чтобы не доставлять хлопот. Они и не умели вовсе говорить о том, что радует или тревожит — никто не научил. А желания сводились к простому — выжить, просто продержаться ещё один день. Или наконец больше никогда не проснуться, в ужасе осознавая, что это всё ещё не кончилось. О большем оба и мечтать не могли.

***

Когда доехали до многоквартирной четырёхэтажи, где Сону провел два последних года, пошёл дождь. Район, заросший проводами и потрёпанный временем, был Рики более, чем знаком. Для него он был пропитан ночными прогулками, запахом земли от оставленных бабушкой горшков с цветами, круглосуточной доставкой пиццы, улыбкой Сону. Тошнота связала горло. Теперь всё здесь словно бы поникло и растеклось в ожидании будущего, что не сулило ничего хорошего. Поднявшись на этаж в сопровождении Пака, Рики зазвенел ключами в замке. — Только не тяни, нас уже ждут. — Он всё документы в одном месте хранит. Я быстро, — говорил нехотя и резко. Рики, осторожно ступая, прошёл в квартиру, запах которой теперь стал ему противен. И, наверное, не только потому что накануне здесь была опустошена пачка вишнёвых Richmond, валявшаяся теперь на ковре рядом с переполненной пепельницей, а все окна закрыты. Всё здесь выглядело так, словно хозяин должен вот-вот вернуться домой, повсюду признаки жизни. Но это место было брошено. Рики старался игнорировать головную боль и оперативно отыскал паспорт, медицинский полис, в кармане куртки в шкафу — студенческий пропуск. Перед тем, как уйти, распахнул окна на кухне и в гостиной. Запирая входную дверь, решил, что должен вернуться. На собственный вопрос «зачем» не ответил. Заходить в палату, конечно, запретили. Но Рики била дрожь по спине от одной мысли о том, что где-то в белом помещении, пахнущем фенолом, его Сону лежит без сознания на волоске от жизни. Переговорив с главврачом, Чонсон оставил Рики наедине с собой и укатил на сером Ниссане в психиатрическую клинику, где его ждали свои, ещё имеющие надежды, пациенты. Парень проводил уезжающий автомобиль пустыми глазами и остался стоять на тротуаре. Время близилось к трём, Рики ел в лучшем случае двадцать часов назад, но с самого утра в горло ничего не лезло. Тянуло к земле и он на дрожащих ногах опустился, сел на корточки, обхватив себя за голову; закрыл уши, чтоб не слышать собственных жалких всхлипов, и глухо заплакал. Он ощущал всеми фибрами души, как его грубая, как наждачка, жизнь, полная лишений и отчаяния, потеряла последние капли смысла, как страх будущего достиг апогея, как опустел мир, когда единственно любимый человек ушёл из него намеренно. Так эгоистично… «А должен ли он был страдать лишь ради меня?» Впереди поджидала неизвестность. Звенящая угрозой неизвестность. Спасут ли Сону? Будет ли он жить, если проснётся? А если нет, ради чего Рики будет терпеть эти одинокие дни? Рики ехал в вагоне метро, шёл по улицам словно тень. Он снова был среди низеньких рыжих домов, построенных на склоне, снова поднимался на второй этаж и звенел ключами. Сигаретным дымом уже почти не пахло, зато родной запах маленькой квартиры задел нервы Рики и он, испугавшись его, выскочил обратно в коридор. Свои действия не мог и не собирался никак объяснять, особенно, когда паника сушила горло. Всё же перешагнул порог, почему-то опасаясь потревожить кого-то. На рабочем столе нашёл разбросанными маленькие снимки города с крыши дома, распечатанные фотографии с его дня рождения, который они с Сону провели в парке за городом, и ещё несколько совместных фото. Рики собрал их в стопку и сунул в карман худи. Забрал синий кардиган с растрепанной кровати и розовую блестящую зажигалку с кофейного столика. Осмотрелся вокруг, словно впитывая все оставленные воспоминания, и направился к выходу, потому что оставаться больше не хотелось. Уже, когда стоял у двери, Рики бросил взгляд в ванную — на зеркало над раковиной была приклеена бумажка. Парень зажёг свет и взглянул: «Не пытайся меня спасти» — гласила надпись чёрной ручкой. Рики перевёл взгляд на своё отражение и в ужасе закричал, опустившись к полу, ведь у его плеча стоял по обыкновению улыбчивый Сону с ручьями крови на висках. В глазах потемнело, и Рики на ощупь выбежал из квартиры. С трудом попал ключом в замок, чтобы запереть дверь, и буквально скатился по лестнице, еле передвигая ноги, ведь всё тело сковал страх. «Всего лишь ведение…я же не псих…» Только покинув район, Рики почти смог избавиться от шлейфа галлюцинации, леденящей душу. Заставил себя съесть хоть что-то из ближайшей круглосутки и направился домой. Солнце уже покидало бетонный город и мелькало в стёклах домов и автомобилей, как вчера. Рики не мог отделаться от тревожного голоса внутри себя, что умолял его поторопиться. Только вот бежать уже было некуда и не за чем. Его сиротская комнатка тоже не встретила теплом, откуда-то пробрался сквозняк, одинокая лампочка отдала последнее и перегорела. В тишине и одиночестве Рики лёг на кровать и стал быстро проваливаться в дрёму. Силы уходили из его тела, зато разум в нём метался, не находя себе места, и перед глазами возникало месиво из образов и переживаний. Вдруг чья-то рука коснулась его плеча. Осторожно погладила, успокаивая. Мысли замерли, пока касание не стало металлически холодным. Рики распахнул глаза и приподнялся на локтях. Рядом никого. Никого живого, а тени и голоса водят дьявольские хороводы вокруг него. Парень сжал виски руками, зажмурившись в попытке избавиться от бредовых видений. Но они не собирались его оставлять. Голоса пробирались сквозь стены, в окна заглядывали любопытные глаза, Рики чувствовал жар. Он шатко наступал на уплывающий из-под ног пол, держался за кривые стены, идя к раковине в общем туалете. Сунул лицо под холодную воду, и галлюцинации стихли. Он стоял, склонившись над раковиной ещё пару минут, пока совсем не отпустило. Выключил воду, вытер лицо полотенцем и поднял глаза на отражение в зеркале. И снова он. Стоит рядом. Улыбается. А по мягким щекам текут алые капли. — Хватит! Довольно, черт побери! — закричал, вновь упав к полу. Сердце его билось, так что Рики слышал стук в голове, дышал сбивчиво, доставая телефон из кармана джинс и набирая в поиске контактов Доктора Пака. Гудки звучали в тишине особенно громко, но не долго. — Да…— в трубке зашуршало, — Рики? — Доктор Пак…мне страшно…— в ответ молчание, — Простите, уже поздно, но… — Не можешь уснуть? — Я вижу его в зеркале. С разбитой головой. И слышу голоса… — Рики ощутил себя напуганным ребёнком, просящим его защитить. Но сейчас он прощал себе эту слабость, было и вправду страшно. — Я здесь совсем один. — Я знаю. Рики слышал, как Чонсон листал бумаги, и ждал, что тот придумает ему спасение. — Сегодня снова переночуешь у меня. Я заеду через полчаса, будь готов. Рики не хватило гордости отказать, ему нужна была помощь и лишь один человек мог её оказать, понять и принять его положение. Он положил трубку, но не поспешил встать. От плитки приятно тянуло прохладой, и свет недавно поменянной яркой лампочки не подпускал к измотанному разуму пляшущих демонов. Рики не заметил, как пролетело время, телефон в руке завибрировал — звонил Пак Чонсон. Парень сорвался с места, попутно отвечая. — Я стою во дворе, спускайся. — Да…минуту, доктор. — Будь добр, зови меня Джей. — Х-хорошо, доктор… Джей. Сейчас буду. Рики на скорую руку собрал рюкзак, покидав в него только самое необходимое, что смог вспомнить за три минуты, и спустился во двор. Тени и чувство чужого незримого присутствия, что пускали дрожь по позвонкам, не отставали. Среди темной улицы светящиеся окна знакомого автомобиля излучали безопасность. Рики поспешил. Захлопнул дверь и словно оставил всех демонов снаружи. Удалось выдохнуть. Машина сразу тронулась и приятно зашуршала по асфальту. Рики цеплялся за такие мелочи, чтобы не дать мозгу вновь вскипеть. Ехали опять молча. Рики потряхивало, но он этого не замечал, а Чонсон поглядывал на него, стоя под светофором. Коридор с разноуровневой подсветкой не мог согреть, но одиночество уж точно сыграло бы с разумом злую шутку. Чонсон был якорем его надежды. Неловкость, но больше смятение висело в воздухе кухни-гостиной вместе с ароматом сандала. Оба по прежнему не были щедры на слова. Джей заваривал чай за барной стойкой, пока Рики опустился на диван, что приютил его прошлой ночью. — Ты ел что-то? Рамен будешь? — Я не голоден. — Тебе стоит поесть. Переживания отнимают слишком много сил. Но Рики только безразлично уставился на розовую зажигалку, которую крутил в руках еще в машине и до сих пор. — Почему вам не всё равно на меня? — нарушил тишину парень. — Потому что тебе нужна помощь не меньше, чем Сону. Особенно сейчас. Моя миссия помогать людям. Другой вопрос, примут ли они мою помощь. Рики не отводил взгляда, помолчав еще немного, уточнил: — Думаете, Сону отверг вашу помощь? — Он сделал свой выбор, судить за который мы его не можем. Джей не видел, как Рики со скептицизмом и раздражением закатил глаза и скривил губы. Ему казалось, доктор Пак не придает достаточного значения вероятной смерти Сону. Для него, все это как будто было ожидаемо и неизбежно, в словах даже не мелькала надежда на иной исход. Он считал, что «удачное» приземление лишь помеха для души, что всё равно вырвется из покалеченного тела, потому что Сону «сделал свой выбор». Но Рики ещё не мог поверить, что на этом всё кончено. Неужели, теперь действительно ничего не осталось от прежней жизни, пусть она и была полна тягот? Рики чувствовал чем-то внутри себя, что любимый хён пока ещё не исчез бесследно. Он сунул холодные руки в карманы заношенного худи, в котором выглядел нелепо среди блестящих поверхностей. Стопка тоненьких фотографий сама легла в руку и Рики вытянул ее из кармана. Чонсон хлопотал над ужином за кухонным столом, и Рики сидел на диване один, перебирая снимки. Теперь улыбка Сону на глянцевой бумаге больно ранила сердце, потому что виделась не настоящей, а лишь маской, под которой скрывалось то страшное, что тянуло его на дно. Он никогда не показывал этого Рики, ведь тоже кропотливо оберегал его от собственных ужасов. Задняя поверхность одного из снимков привлекла внимание Рики своей шершавостью. Он перевернул фотографию и обнаружил текст, мелко написанный черной ручкой. «Я люблю тебя, Рики. Всегда любил и буду, даже после смерти. Я всегда боялся быть тебе обузой, вешать на тебя свои жалкие чувства. Я так и не признался, смотря в глаза. Вряд ли тебе это было нужно. Ты и так намучился со мной. Прости » В ушах вдруг зазвенело, перед глазами темнота и тошно, как тогда, на крыше. Грудную клетку жгло и сдавливало желание разрыдаться в голос, которое парень усердно сдерживал, пока слезы не залили лицо, а из горла не полились болезненные стоны, которые сам он уже не слышал. Чонсон тут же оказался рядом, но Рики успел вернуть фотографии в карман — этим уж точно не собирался делиться с доктором. А старший взял его руки в свои и твердым голосом стал просить посмотреть на него, дабы остановить истерику. — Рики, услышь меня! Я здесь, открой глаза и смотри на меня. Парень с трудом сфокусировал взгляд на лице мужчины и его рыдания превратились в тихие всхлипы. — Всё в порядке, Рики, всё будет хорошо. — Не-ет, — протянул он сорванным голосом, — ничего не в порядке… Чонсон лишь вздохнул тяжёло и выпустил дергающиеся руки из своих ладоней. Посмотрел на мальчика строго и внимательно, больше как…отец на сына, нежели как врач на пациента. — Ты обижен на него. — озвучил факт, — За что? — За то, что он молчал. За то, что врал мне. За то, что считал себя проблемным и ненужным! Рики почти сорвался на крик и губы его опять задрожали. Джей будто бы смотрел теперь в самую душу, а Рики слишком размяк, чтобы продолжать строить неприступную крепость к ней. Он, похрипывая, стал озвучивать воспоминания проведённых вместе лет. — Сону долго держался. И всегда улыбался мне. Когда радовался чему-то и когда было плохо. Плакал и рассуждал о жизни, когда денег на университет не осталось, когда отказывали в работе, когда обманывали, когда позорили, когда нечего было есть. Бежал ко мне каждый раз, когда было страшно. Шептал, как хочет, чтобы жизнь остановилась, потому что чувствует, будто она, как поезд, несётся на него, слепя фарами. Глушит… А мне всё равно улыбался. Сону — всё, чем я жил. Но он бросил меня. Улыбаясь. Он не любил себя и решил, что никто больше не способен его любить. Он совершил ошибку, это не было его выбором! Когда Рики закончил, еще какое-то время стояла тишина, а потом прозвучал вопрос, что заставил мысли парня замереть. — А ты когда-нибудь говорил ему, что любишь? Не всё так очевидно, как ты думаешь, так откуда он мог знать, что нужен тебе? Лицо парня ужасающе опустело после этих слов. Он словно стал куклой, набитой ватой, которую лишили чувств и эмоций. И Джей сказал последние на сегодня слова. — Может быть, ему было бы легче, знай он, что не причиняет тебе неудобств. Ведь так он считал? Остальной вечер Рики молчал. Есть так и не стал. В тишине Джей разложил диван и постелил постель, заставил парня умыться и лечь спать. Рики не помнил, как засыпал, было больше похоже на то, что он постепенно растворился в темноте.