Душой и телом

Декабрь 2021, Москва — Санкт-Петербург

***

    Первое, что услышала Кира утром, был не будильник, а тишина. Редкий момент, когда в голове еще пусто, тело не ноет, а за окном — только темнота и редкие фары проезжающих машин.   Потом завибрировал телефон.   7:20.   Кира полежала еще минуту, глядя в потолок. На нем играли блики от уличного фонаря — те же, что и вчера, и позавчера, и год назад. Она знала этот потолок лучше, чем собственное лицо.   Потом села, свесила ноги. Правая лодыжка отозвалась привычным «доброе утро». Не больно. Просто напоминание.   Я помню, — подумала Кира, вставая. — Я всё помню.   Она оглядела комнату. Узкая односпальная кровать с деревянной спинкой, исцарапанной в нескольких местах. Простынь сбилась за ночь, белоснежное одеяло наполовину сползло на пол. Кира никогда не заправляла постель с утра — мама ворчала, но потом застилала сама. На подушке до сих пор валялся наушник, забытый с вечера.   У изголовья — старая тумбочка, которую бабушка отдала лет так пять назад. На ней — телефон на зарядке, потрепанная книга по биологии, стакан с водой и несколько резинок для волос, рассыпанных по поверхности. В ящике тумбочки — полный хаос: старые чеки, пара сломанных наушников, бальзам для губ, фотография, где они с Соней смеются в раздевалке.   Напротив кровати — письменный стол. Или то, что должно им быть. На самом деле стол давно перестал быть местом для учебы. Там громоздились: ноутбук с наклейками Кира клеила их в детстве, а отдирать теперь просто лень, стопка распечаток заданий со школы, несколько фотографий в рамке, старая фотография с юниорских соревнований, рядом фото с школьными друзями, кипа старых журналов по фигурному, пустая кружка с засохшим чаем, тюбик с мазью, несколько ручек, которые не пишут, и маленькое зеркальце на подставке. Учебники лежали отдельной стопкой на углу — Кира сдвигала их, когда надо было открыть ноутбук. Иногда она ловила себя на мысли, что стол похож на свалку, но сил разобрать не было.   Стены — отдельная история. Их Кира любила.   Над кроватью висел огромный постер Саши Трусовой в прыжке — вырезанный из  старого журнала, с заголовком «Русская ракета». Рядом — фотография Камилы      Валиевой с чемпионата Европы, еще одна — Елизаветы Туктамышевой, и несколько групповых снимков с этапов Гран-при. Кира собирала их годами, вырезала, клеила на скотч. Мама говорила, что пора бы уже снять, не маленькая, но Кира не снимала.  Они напоминали, ради чего она тренируется.   А чуть поодаль, над самым столом, висел еще один постер — совсем другой.      Темные тона, минималистичный дизайн, в центре — лицо рэпера с серьезным, почти мрачным взглядом и буквы NF. Кира открыла для себя его музыку прошлой зимой, когда валялась в больнице после операции. Его тексты про боль, про то, что ты    никому не нужен, про борьбу с самим собой — они попали точно в цель . Когда   лодыжка ныла так, что невозможно было уснуть, она слушала в наушниках «The Search» или «Let You Down» и чувствовала, что она не одна со своей болью . Мама, заходя в комнату, всегда морщилась: «Что за депрессия у тебя на стене?». Но Кира  не убирала. NF был ее личным напоминанием, что даже в самой темной полосе     можно найти свет. Или хотя бы того, кто поймет.   Под постерами — полка с медалями и кубками. Не самая большая, но аккуратная. На верхней полке — самые первые: за третье место на городских соревнованиях, за «юный фигурист», за участие. Ниже — те, что побольше: серебро и бронза этапов Кубка России, несколько кубков с международных стартов среди юниоров. На самом видном месте — маленькая статуэтка, которую Кира получила за лучшую программу на соревнованиях в прошлом году. Пыль на кубках вытирала мама — раз в неделю, по субботам. Кира знала это, потому что сама никогда не вспоминала.   На противоположной стене — большое зеркало в дешевой пластиковой раме. Перед зеркалом на полу валялся коврик для йоги, рядом — гантели три и пять килограмм, самое то для спортсмена, эспандер для лодыжки, скакалка, скомканная в углу. Здесь Кира иногда делала растяжку, когда не было сил ехать в зал.   Шкаф — старый, трехстворчатый, с облупившейся краской на ручках. Внутри — вешалки с формой, спортивные костюмы, несколько футболок, джинсы и одно приличное платье «на выход», которое Кира надевала раза три. На верхней полке — коробка с коньками, которые уже малы, но выбросить жалко, слишком много воспоминаний. На нижней — куча кроссовок, балеток, чешек.   На подоконнике — комнатные цветы, которые мама заставила поставить «живое должно быть, а не только спорт». Кира забывала их поливать, но цветы почему-то выживали. Рядом с горшками — еще одна стопка бумаг, пара дисков с музыкой для программ и маленькая игрушечная сова, подаренная Соней на день рождения. Сова сидела, нахохлившись, и смотрела на комнату круглыми глазами.   Окно выходило во двор спального района. Сейчас за стеклом было темно — декабрьское утро не спешило просыпаться. На карнизе висели легкие шторы, которые Кира никогда не задергивала — все равно никто не увидит на четвертом этаже.   В комнате пахло смесью запахов: ментоловая мазь от растяжений, вчерашний гель для душа с хвоей, немного пыли от старых журналов и едва уловимо — мамина стряпня с кухни. Это был ее запах. Запах дома.   Взгляд упал на маленькую полочку над столом, где стояла еще одна самая важная фотография в рамке — бабушка, мама и она, маленькая, лет пяти, на катке в парке. Кира тогда впервые встала на коньки и не хотела слезать, пока бабушка не пообещала пирожки.   Она улыбнулась и вышла в коридор.   Из кухни доносился звук — мама уже гремела посудой. Кира знала этот ритм: сначала чайник, потом ложка о край чашки, потом тишина. Мама всегда ждала, когда Кира выйдет, чтобы не будить лишним шумом.   Завтрак — овсянка на воде, без сахара, все как всегда. Мама молча пододвинула тарелку. Кира медленно пережевывала, голова была забита мыслями о тренировке и о предстоящих соревнованиях.    — Сегодня до скольки? — спросила мама, наливая себе чай и вырывая девушку из мыслей. Ее голос ровный, без эмоций, но фигуристка научилась слышать в нем беспокойство. Мама всегда беспокоилась. Просто научилась не показывать.   — Сегодня лед в четыре, зал отменили. Сейчас хочу к бабушке заехать ненадолго.   Мама кивнула. Она никогда не ревновала Киру к бабушке. Или умело скрывала.   — Тепло одевайся только, а то морозы обещали.   Кира кивнула. Мама всегда это говорила. И всегда провожала взглядом до двери, даже если Кира уже не оборачивалась.  

***

  Бабушка жила в старом районе, в пятиэтажке с облупившейся краской на фасаде. Лифт здесь не работал уже лет десять, так что Кира поднималась пешком на пятый этаж, перепрыгивая через ступеньку.   Дверь открылась сразу, будто бабушка стояла за ней и ждала.   — Заходи, заходи, доченька! — бабушка семенила навстречу, шаркая тапочками. Маленькая, сухонькая, с седыми волосами, собранными в пучок на затылке. От нее пахло пирожками, валерьянкой и тем особенным бабушкиным запахом, который Кира не могла объяснить словами. Просто «бабушка».   Квартира была такой же, как сама бабушка — старой, уютной, полной вещей с историей. В прихожей стоял огромный дубовый шкаф, который помнил еще родителей бабушки. В углу — иконы, перед ними теплилась лампадка. Бабушка каждый вечер молилась, Кира знала это, хоть никогда и не видела.   В комнате пахло нафталином и старыми книгами. Стены были увешаны фотографиями в деревянных рамках — целая галерея жизни.   Вот бабушка молодая, с длинной косой, на выпускном. Вот мама маленькая, на трехколесном велосипеде. Вот Кира в пять лет — стоит на льду в смешных варежках, смеется. Вот Кира с первой медалью, серьезная, насупленная. Вот Кира и Соня на соревнованиях, обнявшись, счастливые.   Диван в гостиной был старый, с продавленными подушками и вязаными накидками на подлокотниках. На журнальном столике — стопка газет, очки в металлической оправе, пульт от телевизора, которым бабушка почти не пользовалась, и вазочка с конфетами «Коровка» — любимыми Кириными с детства.   На подоконниках — герань в горшках. Бабушка говорила, что герань очищает воздух. Кира не знала, правда ли это, но цветы пахли резко, по-домашнему, и от этого было спокойно.   — Садись, садись, — бабушка суетилась у плиты. — Я как раз пирожков с капустой напекла. Ты же любишь с капустой?   — Люблю, бабуль.   Кира села за маленький кухонный столик, покрытый клеенкой в цветочек. Здесь ничего не менялось годами. Те же чашки с золотым ободком, тот же чайник со свистком, та же сахарница в виде яблока. Время в этой квартире будто застыло.   — Как нога? — спросила бабушка, ставя тарелку с пирожками.   — Не болит, — Кира не соврала, но и правду тоже не сказала. Бабушке врать было всегда сложнее всего — она смотрела так, будто видела насквозь.   — Ты это... — бабуля села напротив, сложив руки на коленях. Руки были старые, с вздутыми венами и коричневыми пятнами, но Кира помнила, как эти руки вели ее по льду в пять лет, поддерживая за талию. — Не геройствуй там. Лед от вас никуда не денется. А ты у меня одна.   — Бабуль, ну все нормально.   — Знаю я твое «нормально», — проворчала бабушка, тяжело вздохнула и полезла в карман халата. — На, держи.   На ее морщинистой ладони лежал маленький образок — Николай Чудотворец, стертый от времени, в металлическом окладе.   — Это мой, еще от моей бабки. Возьми с собой в Питер. Я там с тобой буду, даже если не на трибунах.   Кира взяла образок, сжала в кулаке. Металл нагрелся сразу, будто и правда живой. Она опустила его в карман куртки, туда же, где уже лежал другой образок — тот, что из тумбочки. Теперь их будет два.   — Спасибо, бабуль.   — Ну иди сюда, — бабушка обняла ее крепко, по-стариковски сухощаво, но сильно. — Ты у меня сильная. Ты как тот воробушек — падаешь и взлетаешь. Я за тебя каждый день свечку ставлю.   Кира зажмурилась, чтобы не расплакаться. Не получилось.  

***

    Хрустальный» встретил привычным холодом и запахом хлорки. Но сегодня здесь было пусто — ни младших девчонок, ни суеты. Только лед, зеркала и тишина.   Кира переоделась в раздевалке одна. Коньки шнуровала дольше обычного — пальцы будто не слушались. Когда затянула последний узел, в дверях появилась Этери Георгиевна.   — Готова? — Да. — Тогда выходи. Прогон произвольной. Чисто. Как на соревнованиях.   Лед принял Киру с первым шагом. Она выехала на середину, замерла. Трибуны пусты, лампы светят ярко. Тишина давит на уши.   — Музыка! — крикнула Этери с бортика.   И заиграла. Музыка Эдгара Акопяна — «Waltz 1805» из фильма «Онегин» — заполнила лед. Фортепиано, струнные, тревожное нарастание.   Кира подняла руки, приняла стартовую позу. На ней не было костюма, но она все равно выглядела изящно, нежно, а энергия лилась через душу. Волосы убраны в тугой    пучок — ни одна прядь не выбивается.   Она словно сама прожила всю программу, будто показывала то, что произошло именно с ней.   И понеслась.   Дорожка шагов — тройки, твиззлы, смена направления. Лед летит под ногами, руки работают, корпус живет. Она не думает — тело помнит всё само.   Тройной лутц — дуга, ребро, толчок, воздух, приземление. Чисто. Идеально. Рука красиво отведена в сторону. Этери у бортика кивает.   Вращение в либелу — долгое, с переключениями. Центровка, скорость, Кира чувствует, как внутри все замирает.   Каскад тройной флип + тройной тулуп — мощно, высоко, с запасом. Приземление мягкое, как в подушки.   Музыка нарастает. Струнные врываются в тишину. Кира делает дорожку, работает корпусом, руками, она вся — внутри этой истории, которую рассказывает льду.   Тройной риттбергер — с заходом, чистый, выезд.   Остался последний прыжок. Тройной сальхов.   Кира разгоняется. Дуга, ребро, толчок — и в воздухе что-то щелкает.   Не громко. Не больно. Но так, как щелкало тогда. Полгода назад.   Она приземляется криво. Нога подламывается — и Кира встречается со льдом коленкой, выставив руку.   Тишина. Музыка продолжает играть, но Кира ее не слышит. Она смотрит на свою  ногу и чувствует, как внутри все обрывается.   — Торцева! — голос Этери Георгиевны режет тишину. Шаги по льду. Не один — несколько.   Первым подлетает Сергей Викторович Дудаков — он всегда ближе всех к бортику, всегда следит за прыжками. Падает на колени рядом, уже ощупывает лодыжку, пока Кира еще не успела ничего сообразить.   — Сюда смотри, — командует он кому-то сзади. Голос спокойный, даже слишком. — Больно здесь? А здесь?   Рядом уже Даниил Маркович — Кира краем глаза видит его темную толстовку, слышит, как он шикает на выбежавших девчонок: «Зайдите обратно в раздевалки». Кто-то из младших застыл у бортика с открытыми ртами.   Кира не поднимает головы. Она смотрит на лед и видит, как от ее ладони расползается темное пятно.   Нет, не кровь. Просто вода от тепла руки. Но в голове уже картинка — та самая, из страшных снов.   — Больно? — врач уже рядом, но Дудаков его опередил. — Немного, — выдыхает Кира. — Как тогда? — Не как тогда. Но есть. Прострел.   Этери Георгиевна приседает на корточки, заглядывает в глаза. За ее спиной замер   Дудаков, готовый в любую секунду подхватить, и Глейхенгауз, который уже кому-то жестами показывает, чтобы принесли лед и аптечку.   — Смотрим на меня. Дышим. Сейчас разберемся.   Она говорит с врачом вполголоса. Кира не слышит слов, но видит лица. И в глазах тренера — то, чего она никогда не видела. Страх. За нее.   — Так, — Этери поворачивается к Кире. — Снимаемся. Чемпионата России не будет.   — Но я... — Кира пытается встать, но рука тренера мягко, но твердо возвращает ее на лед. — Ты почти докталала. Это была лучшая твоя тренировка в сезоне. Ты готова. Просто тело решило иначе. — Этери помолчала. — Ты мне нужна целой через четыре года. А не сломанной сейчас. Поняла?   Кира кивает. В глазах слезы, но она держит.   Врач помогает подняться — но Кира чувствует, что нога не держит. Дрожит, подкашивается, отказывается слушаться.   — Не могу, — выдыхает она, и голос срывается. Впервые за весь этот день.   — А я на что? — раздается рядом спокойный, чуть хрипловатый голос.   Дудаков уже подхватывает ее под локоть — крепко, но осторожно, будто она стеклянная. Второй рукой придерживает за талию, принимая вес на себя.   — Пошли, Торцева. Маленькими шагами. Не спеши только.   Кира делает шаг, второй — нога простреливает сильнее, и она закусывает губу, чтобы не зашипеть.   — Терпи, — Дудаков сжимает локоть чуть сильнее. — Я держу. Не упадешь.   Глейхенгауз страхует сзади и расчищает дорогу к раздевалке, отгоняя юных и слишком любопытных фигуристок. Кто-то из младших застыл с открытыми ртами. Кто-то шепчется.   Кире плевать. Она смотрит под ноги — на лед, на свои коньки, на чужие, мелькающие рядом. Глаза щиплет, но она не плачет. Не сейчас.   У борта Дудаков останавливается, поворачивает ее к себе. Смотрит внимательно, цепко, как умеет только он — тот самый «технарь», который видит прыжок еще до того, как фигурист оттолкнулся ото льда.   — Ну чего? — спросил тихо, чтоб никто не слышал. — Боишься?   Кира молчит. Глупо отрицать.   — Правильно, — Дудаков кивает. — Бояться надо. Страх — он полезный, если с головой. Главное — чтоб он тобой не управлял.   Он чуть наклоняется, заглядывая в глаза:   — Слышишь меня, Торцева? Это не конец. Это просто день такой неудачный. Завтра будет другой.   — А послезавтра? — вырывается у Киры почти шепотом.   — А послезавтра — тем более, — усмехается Дудаков уголком рта. — Ты у нас упрямая. Я таких знаю. Ты ж с NF своим тоже не первый год дружишь — там тексты не про легкую жизнь, а ты слушаешь. Значит, внутри есть стержень.   Кира смотрит на него удивленно. Откуда он знает про NF?   Дудаков перехватывает взгляд и хмыкает:   — Я твою комнату видел, когда костюм завозил. Там постеры не спрячешь.   Он помогает ей перешагнуть, передает с рук на руки врачу, но прежде чем отпустить, задерживается на секунду:   — Кира. Ты главное помни: мы тут все за тебя. Я, Этери Георгиевна, Даниил Маркович. Не одна ты. Поняла меня?   Кира кивает. В горле ком, но она сглатывает.   — Иди, — Дудаков легонько подталкивает ее, — Отдыхай. Завтра разберемся. А сегодня — просто живи.   Он смотрит ей вслед пару секунд, потом разворачивается и уже деловито кричит комуто:   — Так, свободный лед! Работаем — не отвлекаемся!   А Кира идет по коридору, опираясь на врача, и чувствует, как внутри понемногу отпускает. Не боль. А что-то другое. Теплое.   Мы тут все за тебя.   Лед уводят. Но ее не уводят.  

***

  Кира сидела одна. Лодыжка уже была в холоде, туго замотана эластичным бинтом. Коньки стояли у скамейки — два сиротливых сапожка с облезлыми носками от бесчисленных шнуровок.   Она подняла глаза на зеркало, висевшее напротив. Из отражения на нее смотрела девчонка, которую Кира знала всю жизнь, но иногда не узнавала.   Большие серо-зеленые глаза с длинными ресницами — бабушкины. Под ними — легкие синяки от недосыпа, верный признак того, кто встает слишком рано ради тренировок. Темные брови, от которых лицо всегда кажется серьезным, даже когда внутри смешно. Острые скулы, из-за вечного контроля веса чуть острее, чем хотелось бы.   Кира чуть повернула голову и поймала взглядом маленькую родинку под левым глазом. Она появилась года три назад, и мама говорила, что это «мушка» — к счастью. Родинок вообще было много — разбросаны по телу, как звезды по небу. Кира к ним привыкла.   Она распустила волосы — длинные, русые, с медовым отливом — и они рассыпались по плечам. Обычно Кира собирала их в тугой пучок или хвост, чтобы не мешали на льду. Но сейчас, распущенные, они делали ее моложе, мягче, беззащитнее. Та, кто сидит перед зеркалом, могла бы быть просто обычной девчонкой, если бы не взгляд. Слишком прямой. Слишком взрослый для пятнадцати.   Кира перевела взгляд на руки. Тонкие кисти, длинные пальцы —  как у пианистки, хоть она никогда не играла, да и желания большого не питала. Ладони чуть шершавые от постоянных падений, на пальцах мозоли. И на правом запястье — тонкий белый шрам, сантиметра три.   Она провела по нему пальцем и улыбнулась.   Семь лет. Глупая история. Они с Соней Самоделкиной устроили гонку по коридору «Хрустального» — кто быстрее добежит до раздевалки. Кира споткнулась, упала и напоролась рукой на острый край скамейки. Крови было море, слез — океан. Мама тогда сказала: «Будешь знать, как бегать там, где надо кататься». А Кира запомнила другое: Соня не побежала дальше, а села рядом и ревела громче, чем она сама.   Кира снова посмотрела в зеркало. Шрам был почти незаметен — если не знать, не увидишь. Но она знала. И он ей нравился. Напоминание, что даже глупые падения оставляют след. И ничего — жива же.   — Мама бы гордилась. — сказала Кира своему отражению без иронии.    Отражение не ответило. Только смотрело серо-зелеными глазами, в которых застыла усталость и еще что-то. То, что Кира не хотела называть вслух.   Боль.   Не в ноге. Внутри.   Телефон завибрировал. Бабушка.   Кира сбросила. Потом подумала и перезвонила сама.   — Бабуль — Знаю, доченька. Мне Этери Георгиевна звонила. — Голос в трубке был спокойный, даже слишком. — Ты у меня сильная. — Я снова проиграла. Даже не выйдя на лед. — Глупости. — Бабушка фыркнула так, будто Кира сказала полную глупость. — Проигрывают те, кто сдается. А ты не сдалась. Ты вон как каталась — заслушаешься. Мне Этери Георгиевна уже все рассказала. Она гордится тобой.   Кира молчала, смотрела на свои руки.   — Бабуль, а если у меня не получится? Если я правда не создана для этого? — Глупая ты моя, — бабушка вздохнула. — А никто не создан. Все делают себя сами. Ты вон на коньки встала — упала сразу. Я тебя поднимала, говорила: «Вставай, лед не кусается». Помнишь? — Помню. — Вот и сейчас вставай. Не на лед — так в жизни. А лед подождет. Он никуда не денется, твой лед.   Кира выдохнула. Слезы наконец потекли — тихо, без всхлипов.   — Я тебя люблю, бабуль. — И я тебя, воробушек. Приезжай, пирожки еще остались.  

***

  Дома было темно. Мама не задавала вопросов — только обняла на пороге и ушла на кухню греть чай. Кира прошла в комнату, рухнула на кровать и уставилась в потолок. На нем всё так же играли блики от уличного фонаря.   Мысли крутились по кругу.   Тот день в кабинете врача. Разрыв ахилла. Слова: «О сезоне можете забыть». Пекин, который так легко уплыл. А теперь это. Не разрыв, но предупреждение. Лед сказал: «Я не готов еще тебя принять».   Она залезла в телефон, открыла Инстаграм. Лента пестрела постами: Валиева, Трусова, Щербакова — все уже в Питере, все на разминках, все счастливые.   Потом наткнулась на интервью Туктамышевой. Старое, но вдруг зацепило:   «Когда мешают травмы, хочется их залечить и показать, на что ты способен, когда полностью здоров. Тогда будут энергия, силы и желание».   Кира перечитала три раза. Скопировала цитату. Открыла заметки и вставила.   Сверху, над словами Туктамышевой, уже было написано «Олимпиада-2026», придуманное вчера ночью, когда хотелось пафоса и величия. Сейчас пафос куда-то улетучился, а величие казалось смешным.   Она удалила эти две строчки.   Оставила только цитату. Ее, чужую, но такую правильную.   Потом подумала и добавила снизу:   «Выздороветь. Вернуться. Сделать».   Коротко. Без пафоса. Просто по делу.   Закрыла телефон, повернулась на бок и закрыла глаза. За окном падал снег — крупный, декабрьский, московский.   Где-то в Питере завтра начнется Чемпионат России. Без нее.   Но она будет там. Не на льду — на трибунах. Для Сони. Для себя.  

***

  Поезд «Сапсан» летел сквозь снежную равнину. Кира сидела у окна, смотрела на мелькающие деревья и почти ничего не чувствовала. Лодыжка ныла ровно, привычно. Рядом дремала мама — настояла, что поедет вместе.   В Питере было холодно. Не так, как в Москве, — по-питерски сыро, ветрено, пробирающе до костей. Дворец спорта «Юбилейный» высился в темноте, украшенный огнями и афишами. На них — знакомые лица: Валиева, Трусова, Щербакова, Туктамышева. Киры среди них не было.   У входа толпились болельщики. Кто-то продавал шарфы с фамилиями фигуристок, мягкие игрушки, блестки для плакатов. Кира купила маленького мишку — для Сони. Просто так, на удачу.   Внутри арены гудело. Тысячи голосов сливались в один, софиты заливали лед светом, комментаторы проверяли микрофоны. Кира нашла свое место — не в VIP-ложе, а сбоку, среди обычных зрителей. Так хотела сама. Чтобы чувствовать, а не наблюдать свысока.   Рядом сидели две девчонки с плакатами «Камила — чемпионка!». Они обсуждали шансы, баллы, прыжки. Кира натянула шапку пониже, чтобы не узнали.   — А ты за кого болеешь? — спросила одна.   — За всех, — ответила Кира. — За наших.  

***

  Когда объявили Камилу Валиеву, зал взорвался.   Кира смотрела, как та выезжает на лед — легкая, воздушная, будто не касается льда. Короткая программа Валиевой была чем-то нечеловеческим. Каждый элемент — космос. Вращения со скоростью, от которой рябило в глазах. Прыжки — чистые, высокие, будто без усилий.   Баллы — 90,38 — зал встретил ревом. Кто-то свистел от восторга, кто-то плакал. Кира сидела тихо. Внутри боролись гордость (она из одной школы с Камилой) и глухая зависть (она тоже так хочет, тоже так может, но не сегодня).   Потом была Александра Трусова.   Саша вышла собранная, злая, красивая. Кира знала это выражение лица — «я порву всех». Но когда Саша пошла в тройной аксель и упала, зал ахнул. Кира зажмурилась. Она знала это чувство — когда лед уходит из-под ног, когда секунда падения растягивается в вечность.   Но Саша встала. Докталала программу. И в конце улыбнулась.   Зал встал. Аплодисменты, крики «Молодец!», даже свист — но теперь одобрительный. Кто-то рядом сказал: «Боец. Настоящий боец». Кира кивнула.   Она смотрела на табло, где горели баллы Трусовой (74,21 — только шестая после короткой), и думала: «Она упала, но не сломалась. Я тоже так смогу. Обязательно смогу».  

***

  День произвольной программы Кира ждала с особым чувством. Сегодня каталась Соня.   Они встретились утром в холле — Соня вылетела из зоны для разминки, взлохмаченная, с красными щеками.   — Ты приехала! — она повисла на Кире, обняв так крепко, что у той хрустнула шея. — А я думала, ты не сможешь! — Смогла. Я же обещала. — Как нога? — Нормально. Ты лучше о себе думай. Готова? — Готова, — выдохнула Соня. И вдруг шепотом: — Я боюсь. — Не бойся. Ты умеешь. Я видела твои прокаты. Ты сделаешь.   Соня кивнула, чмокнула Киру в щеку и умчалась.   Вечером, когда объявили Софью Самоделкину, Кира вцепилась в поручень.   Музыка «Кармина Бурана» — мощная, драматичная, с нарастанием. Когда первые аккорды грянули над ареной, мурашки побежали по коже.   Костюм — темно-синий, с россыпью страз, как ночное небо. Рукава-фонарики, открытая спина. Очень похоже на платье Киры — они вместе выбирали фасоны в прошлом месяце.   Первый каскад — тройной лутц + тройной тулуп. Чисто. Идеально. Зал выдохнул.   Тройной аксель — Соня пошла на него, Кира зажмурилась. Когда открыла глаза — Соня делала степ-аут, но устояла. Не упала. Кира выдохнула.   Вращение — четвертый уровень, зал захлопал.   Дорожка шагов — сложная, закрученная, под музыку. Когда Соня понеслась по льду, делая тройки и твиззлы, зал начал хлопать в такт. Кира хлопала громче всех.   Второй каскад — тройной флип + двойной тулуп + двойной риттбергер. Рискованный, но чистый.   Финальная спираль — красиво, эмоционально, музыка затихает.   Когда Соня закончила, зал встал. Крики «Молодец!», хлопки, свист. Соня улыбалась, махала рукой, но видно было — на пределе.   Она подбежала к трибунам, где сидела Кира, и заорала: — Ты видела?! Ты видела?!   Кира смеялась и плакала одновременно.   Баллы — 233,09. Пятое место.   Соня выдохнула. Для дебютного взрослого Чемпионата России это было круто.     Это случилось между прокатами, когда камера скользила по трибунам, выхватывая лица болельщиков. Кира как раз поправляла шапку, и оператор задержался на ней на пару секунд.   Комментаторы — кажется, это были Журанков и Слуцкая — оживились.   — А на трибунах мы видим Киру Торцеву, — сказал первый. — Да, — подхватила Слуцкая. — Напомню нашим зрителям: одна из самых талантливых фигуристок своего поколения, которая из-за травмы пропустила этот сезон. Должна была бороться за Пекин, но, увы, спорт есть спорт. — Очень жаль, — добавил первый. — Но она здесь, поддерживает подруг. Смотрите, как эмоционально реагирует на прокаты. Это дорогого стоит. — Уверена, мы еще увидим Киру в деле. Возможно, уже в новом олимпийском цикле. Такие люди не сдаются.   Кира сидела, вцепившись в поручень. Сердце колотилось где-то в горле. Ее упомянули. Ее помнят. В нее верят.   После награждения Кира спустилась в зону, где толпились фигуристки. Ее пропустили без вопросов — свои.   Первой подбежала Соня. Обняла, задушила почти. — Ты видела? Ты видела? Я пятая! Пятая на Чемпионате России! — Видела, — Кира смеялась сквозь слезы. — Ты гений. Ты просто чертов гений.   Потом подошла Камила Валиева — с золотой медалью на шее, уставшая, но светящаяся изнутри. — Привет, — сказала она просто. — Я слышала про твою травму. Соболезную. Ты держись. Мы все за тебя.   Кира растерялась: — Спасибо. Ты невероятно катала. Поздравляю, — вышло неловко.   Камила улыбнулась и ушла — к журналистам, к вспышкам камер, к своему золоту.   Следующей была Саша Трусова — с серебром и злым, но довольным лицом. — Ну что, — сказала Саша, легко хлопнув Киру по плечу. — Смотрю, ты в строю? — Вроде да. — Молодец. Возвращайся быстрее. А то без тебя будет скучно.   Кира улыбнулась. Саша умела быть грубовато-нежной.   Анна Щербакова подошла последней — тихая, улыбчивая, с бронзой. — Держись, — сказала Аня и просто обняла. Крепко, по-человечески. Без слов.   Кира стояла в кругу этих девчонок — таких разных, но таких своих — и чувствовала, как внутри тает тот ком, что сидел там со вчерашнего дня.   — Спасибо, — шепнула она в пустоту.   Никто не услышал. Но это было неважно.  

***

  В гостинице, поздно вечером, зазвонил телефон. Этери Георгиевна.   — Ну как? — спросила тренер без предисловий. — Нормально, — ответила Кира. — Тяжело. Смотреть и не кататься. — Это нормально. Знаешь, что сказала Туктамышева? «Смысл куда-то гнаться, если тебе что-то мешает? Лучше уделить больше времени восстановлению». — Знаю. Читала. — Вот и делай. Восстанавливайся. Твоя цель не здесь, твоя цель через четыре года.   Кира молчала. Потом спросила: — А если у меня не получится?   Пауза. Этери Георгиевна вздохнула в трубку.   — Получится. Я в тебя верю. И ты верь. — И добавила уже жестче: — Торцева, ты поняла меня? — Поняла. — Тогда спать. Завтра всем домой.   Гудки.   Кира отложила телефон, посмотрела в окно. Питер сверкал огнями, где-то вдалеке Нева, где-то вдалеке лед, где-то вдалеке ее будущее.   Она сжала в кулаке бабушкин образок.  

***

  Поезд «Сапсан» несся обратно в Москву. Кира смотрела на снежные поля и прокручивала в голове эти три дня. Прокаты. Баллы. Встречи. Слова комментаторов.   Поезд загудел, влетая в тоннель. За окном стало темно, а в темноте, как в зеркале, отразилась она сама.   Кира смотрела на свое отражение и вдруг вспомнила, как бабушка гладила ее по голове и говорила: «Ты как тот воробушек — падаешь и взлетаешь».   Она улыбнулась.   — Посмотрим, — шепнула своему отражению.   В кармане куртки лежал образок. Теплый, даже через ткань.   Поезд вылетел из тоннеля — и снова замелькали поля, деревья, снег.   Где-то в Москве ждала бабушка с пирожками. Где-то в будущем ждала следующая Олимпиада. Её Олимпиада.   А пока — просто декабрь. Просто дорога. Просто еще один день пути к мечте.