Утопая в пепле

Шесть месяцев. Сто восемьдесят два дня с того момента, как Амалия впервые нажала на спусковой крючок и убила человека. Сто восемьдесят два дня, как она перестала быть просто аудитором и стала частью мира Леона Скотта Кеннеди.

Их свадьба была тихой — никаких репортеров, никаких гостей, только они двое, священник и два телохранителя у дверей маленькой часовни в горах. Амалия настояла на белом платье — вопреки всему, вопреки здравому смыслу. Леон смотрел на неё, идущую к алтарю, с таким выражением лица, будто видел чудо. Будто не верил, что она действительно здесь, действительно с ним, действительно говорит "да" человеку, у которого руки по локоть в крови. Медовый месяц они провели на частном острове в Тихом океане — райское место с белым песком, бирюзовой водой и пальмами. Там, вдали от всего, Леон был почти нормальным. Почти. Он смеялся, плавал с ней в океане, занимался любовью на рассвете и на закате, готовил ужин своими руками. Но Амалия видела — даже здесь, в раю, он оставался хищником. Его взгляд постоянно сканировал горизонт, руки помнили вес оружия, а по ночам он просыпался от кошмаров и долго смотрел в темноту, прежде чем снова уснуть. — Ты никогда не будешь спокойным, да? — спросила она однажды ночью, лежа на его груди. — Нет, — ответил он честно. — Спокойствие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Пока они есть, я не остановлюсь. — А если их не станет? — Тогда найду новых. Она тогда промолчала. Знала, что спорить бесполезно. Он был тем, кем был. И она приняла это. Приняла его. Вместе с монстром, который жил внутри. Но возвращение в реальность оказалось жестче, чем она ожидала.

___

Они вернулись в поместье в конце сентября. Лес за окнами уже начал желтеть, воздух пах осенью и приближающимися холодами. Амалия думала, что теперь, после свадьбы, после всего, что было, её жизнь станет если не нормальной, то хотя бы предсказуемой. Она ошибалась. — У меня есть для тебя подарок, — сказал Леон на второе утро после возвращения. Он стоял в дверях спальни с папкой в руках. — Еще один пистолет? — усмехнулась она, потягиваясь в кровати. — Лучше. Работа. Амалия села, насторожившись. За полгода она не работала по специальности — Леон настоял, чтобы она "отдохнула и пришла в себя". Она не спорила — слишком много нужно было переварить, слишком многое осознать. Но теперь... — Что за работа? — спросила она осторожно. — Фонд расширяется. Открываем новое направление — помощь женщинам, пострадавшим от домашнего насилия. Нужен аудит, проверка подрядчиков, контроль расходов. Твоя специальность. Она взяла папку, пролистала. Обычные документы, обычные цифры. Всё чисто, прозрачно, скучно. — И в чем подвох? — спросила она, поднимая глаза. Леон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Подвох в том, что работать ты будешь не в офисе, а здесь. И отчитываться — передо мной. — Я всегда перед тобой отчитываюсь, — фыркнула она. — Теперь официально. Ты — мой личный финансовый директор. Будешь проверять всё, что связано с фондом. И не только. — Что значит "не только"? Он подошел ближе, сел на край кровати, взял её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Значит, что я хочу, чтобы ты знала всё. Каждую цифру, каждую сделку, каждый счет. Ты будешь моими глазами и ушами в финансовом мире. Потому что я доверяю только тебе. — А если я найду что-то, что тебе не понравится? — Тогда мы это обсудим, — ответил он спокойно. — Я не идиот, Амалия. Я знаю, что мои методы не всегда легальны. Но я также знаю, что ты умна и найдешь способ минимизировать риски. Для нас обоих. — Ты хочешь, чтобы я стала твоим соучастником. Официально. — Ты уже соучастник, — напомнил он. — С того дня на складе. С того дня, как убила тех двоих. Ты уже в этом по уши, дорогая. Вопрос только в том, будешь ты контролировать процесс или останешься в неведении. Амалия смотрела на него и понимала: он снова загнал её в ловушку. Только теперь ловушка была золотой, обитой бархатом и с кольцом на пальце. — Я могу отказаться? Леон пожал плечами с видом человека, которому не привыкать к отказам. — Да, но тогда ты останешься женой филантропа. Будешь ездить на благотворительные вечера, пить шампанское и улыбаться фотографам. А я буду заниматься своими делами сам. И ты никогда не узнаешь, что происходит на самом деле. — Это угроза? — Это выбор, — поправил он. — Как и в первый раз. Ты всегда можешь сказать "нет". Но тогда ты будешь снаружи. А я хочу, чтобы ты была внутри. Со мной. Она молчала долго. В голове проносились мысли, одна страшнее другой. Он снова манипулировал, снова давил, снова использовал её чувства как рычаг. Но теперь она знала его лучше. Знала, что за этой жесткостью стоит человек, который действительно нуждался в ней. Не как в игрушке, не как в трофее, а как в равном. Как в партнере. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я согласна. Но на моих условиях. Его бровь поползла вверх. — Каких? — Я буду знать всё. Не только то, что ты решишь показать. Всё. До последней цифры. И если я увижу что-то, что посчитаю неправильным — не с точки зрения закона, а с точки зрения морали, — я имею право голоса. Леон усмехнулся. — Ты торгуешься? — Я ставлю условия. Ты сам сказал — я теперь часть этого. Значит, я имею право влиять. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом наклонился и поцеловал — глубоко, собственнически, победоносно. — Договорились, — прошептал он, отрываясь. — Ты удивительная, ты знаешь? — Знаю, — ответила она. — И не забывай об этом.

___

Первые недели новой работы пролетели незаметно. Амалия погрузилась в документы с головой — это было её, знакомое, понятное. Цифры не лгали, в отличие от людей. Цифры были честны. Фонд "New horizon" действительно занимался благотворительностью. Миллионы долларов уходили на помощь детям, женщинам, ветеранам. Но чем глубже она копала, тем больше находила странностей. Не прямых нарушений — Леон был слишком умен для этого, — а скорее "серых зон". Счета, которые открывались и закрывались за день до проверки. Переводы в страны, где банковская тайна была превыше всего. Контракты с фирмами-однодневками, которые исчезали сразу после получения оплаты. Она пришла к нему с вопросами через три недели. — Что это? — она бросила на стол распечатки. — Объясни мне, Леон. Я должна знать. Он сидел в кресле у камина с бокалом виски. Посмотрел на бумаги, потом на неё. — Ты уверена, что хочешь знать? — Я твой финансовый директор. Я должна знать. Он вздохнул, поставил бокал, взял распечатки. — Это оперативные расходы, — сказал он спокойно. — На поиск людей. На информацию. На оружие. На оплату тех, кто помогает мне в работе. — Ты используешь благотворительный фонд для финансирования своих... охот? — Я использую свои деньги, — поправил он. — Фонд — просто прикрытие. Все эти счета открыты на подставные компании, все транзакции легальны с точки зрения закона. Налоги уплачены, отчеты сданы. Формально всё чисто. — А не формально? — А не формально я трачу свои миллионы на то, чтобы находить и уничтожать тех, кто заслужил смерть, — ответил он ровно. — И я не собираюсь перед тобой оправдываться. Амалия смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает знакомая ярость. Ярость на него, на себя, на ситуацию. — Ты мог бы сказать мне. С самого начала. — Я сказал. В подвале. Ты знаешь всё. — Не всё! — она повысила голос. — Ты не сказал, что используешь фонд как прикрытие для убийств! — Я не использую фонд как прикрытие для убийств, — терпеливо объяснил он, будто говорил с ребенком. — Я использую фонд как прикрытие для легального перемещения денег. А убийства — это отдельная статья. Которая тебя не касается. — Не касается? — она задохнулась от возмущения. — Ты сам говорил, что я должна знать всё! Я твоя жена! Я твой финансовый директор! Я убила двоих человек, чтобы спасти тебя! И после этого ты говоришь, что меня не касается? Леон поднялся. Подошел к ней, встал вплотную. — Касается, — сказал он тихо. — Касается. Но я не хочу, чтобы «чёрная» сторона касалась тебя. Я не хочу, чтобы ты была в этом. Не хочу, чтобы твои руки пачкались еще больше. — Мои руки уже в крови, — напомнила она. — Или ты забыл? — Я ничего не забыл, — его голос стал жестче. — Я помню каждый день, каждую минуту. И каждую ночь я благодарю Бога, что ты жива. Но это не значит, что я позволю тебе утонуть в этом болоте. — Но получается себе ты позволяешь? — Я уже утонул, — усмехнулся он горько. — Давно. В двенадцать лет, когда смотрел, как убивают мою семью. Меня уже не спасти. А тебя — можно. — Я не хочу, чтобы меня спасали, — выдохнула она. — Я хочу быть с тобой. Полностью. Без недоговорок. Он смотрел на неё долго, очень долго. В его глазах боролись противоречия — желание защитить и желание поделиться, страх потерять и потребность в доверии. — Ты правда этого хочешь? — спросил он хрипло. — Да. — Даже зная, что это может тебя убить? — Это может убить меня в любом случае, — ответила она. — Те люди, что напали на нас полгода назад, пришли не за тобой. Они пришли за нами. Потому что я была с тобой. Я уже в игре, Леон. Или ты принимаешь меня как равную, или я ухожу. Последние слова повисли в воздухе. Угроза. Настоящая, серьезная угроза. Амалия смотрела на него и видела, как меняется его лицо. Как исчезает маска спокойствия, уступая место чему-то древнему, темному. — Ты не уйдешь, — сказал он тихо, но твердо. — Попробуй останови меня. — Я не буду пробовать, — он покачал головой. — Я просто запру тебя в подвале, если ты попытаешься. — Изнасилуешь? Убьешь? — усмехнулась она. — Ты же не насилуешь женщин, помнишь? Твои правила. — Мои правила, — согласился он. — Но есть исключения. — И я — исключение? — Ты — особый случай, — он провел пальцем по её щеке. — Ты моя жена. Ты носишь мое кольцо. Ты спишь в моей постели. Ты часть меня. И если ты попытаешься уйти, я сломаю тебе ноги, но оставлю в своей спальне. Буду кормить с ложечки, мыть в ванной, читать книги вслух. Ты будешь моей до конца дней. Потому что я не могу тебя потерять. Не могу. И потому, что ты слишком много знаешь. Голос его дрогнул на последних словах. И Амалия поняла: он не шутит. Он действительно способен на это. — Ты чудовище, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он. — Но я твое чудовище. И ты моя. Навсегда. Он поцеловал её. Жестко, требовательно, с той самой силой, от которой у неё подкашивались колени. Она отвечала — зло, страстно, отчаянно. Потому что выхода не было. Потому что она действительно не могла уйти. Потому что, несмотря ни на что, она любила этого безумца, этого убийцу, этого монстра, который был готов на всё, чтобы удержать её. Когда они оторвались друг от друга, в комнате было темно. Леон прижимал её к себе, и руки его дрожали. — Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я такой. Что не могу быть нормальным. Что не могу отпустить. — Я не хочу, чтобы ты отпускал, — ответила она, уткнувшись в его грудь. — Я хочу, чтобы ты был честным. Со мной. Всегда. — Буду, — пообещал он. — Клянусь. Больше никаких секретов. — Даже про новые цели? — Даже про них. — Тогда рассказывай, — она подняла голову. — Прямо сейчас. Кто следующий? Леон усмехнулся. В этой усмешке было что-то пугающее и одновременно восхитительное. — Ты правда хочешь знать? — Я твой финансовый директор, — напомнила она. — Я должна знать, куда уходят деньги. Он рассмеялся — впервые за вечер по-настоящему. — Ты невероятная. Идем. Он взял её за руку и повел в подвал. В комнату боли, комнату памяти, комнату правды. Там, где на стенах висели фотографии тех, кто еще должен был умереть. — Знакомься, — сказал он, указывая на новую схему. — Это Владимир Корсак. Бывший военный, сейчас — глава охранного агентства. Прикрывает торговлю людьми. Организует поставки "живого товара" в Европу. Под его руководством погибло больше ста женщин. Суд оправдал за недостаточностью улик. Амалия смотрела на фотографию — лысый мужчина с тяжелым взглядом, в дорогом костюме, на фоне яхты. Обычный богатый ублюдок, каких тысячи. — Сколько? — спросила она. — Что сколько? — Сколько он стоит? В смысле, сколько денег нужно, чтобы его достать? Леон посмотрел на неё с интересом. — Ты предлагаешь профинансировать охоту? — Я предлагаю делать свою работу, — ответила она. — Ты хочешь его убрать. Я хочу знать, во сколько это обойдется. Чтобы заложить расходы в бюджет. — В бюджет фонда? — усмехнулся он. — В наш бюджет, — поправила она. — Семейный. Он смотрел на неё долго, и в глазах его разгоралось что-то новое. Уважение. Гордость. И может быть — надежда. — Два миллиона, — сказал он наконец. — Примерно. На информацию, на людей, на оборудование. Плюс непредвиденные расходы. — Хорошо, — кивнула Амалия. — Я найду, где их взять. Не трогая основные счета фонда. — Ты серьезно? — Абсолютно. Ты хотел, чтобы я была частью этого. Я буду. Но на своих условиях. Я контролирую финансы. Ты контролируешь... остальное. Идет? Леон шагнул к ней, обнял, прижал к себе так крепко, что хрустнули кости. — Идет, — выдохнул он. — Черт, как же я тебя люблю. — Я знаю, — улыбнулась она. — А теперь отпусти. Мне нужно работать. Он отпустил, и она направилась к выходу. У двери обернулась. — Леон? — М? — В следующий раз, когда будешь планировать убийство, предупреждай заранее. Чтобы я могла заложить расходы в бюджет. Он расхохотался — громко, искренне, освобождающе. — Договорились, миссис Кеннеди. Она улыбнулась и вышла. В руках у неё была папка с документами на Владимира Корсака. В голове — цифры и схемы. В сердце — любовь к монстру, который сделал её такой же, как он сам. И это было только начало.