Утопая в пепле

Первая неделя в поместье превратилась для Амалии в изощренную пытку, имя которой было — Леон Скотт Кеннеди. Она поселилась в гостевой комнате, но границы её личного пространства таяли с каждым днем, как сахар в горячем чае. Утром кофе приносили ровно в семь — она так и не выяснила, заходил ли он сам или отдавал распоряжения прислуге, но чашка всегда была горячей, а пенка на капучино — идеальной. В полдень дворецкий стучал и приглашал к ланчу, где Леон уже ждал её за столом, неизменно элегантный, с газетой в руках и легкой улыбкой на губах. — Как спалось? — спрашивал он, и в его голосе звучала такая искренняя забота, что Амалия начинала сомневаться в реальности происходящего. Может, ей приснился тот вечер в кабинете? Может, никакого шантажа не было? Но ровно в девять утра она спускалась в кабинет, и начиналась работа. Она изучала документы, сверяла счета, рылась в его прошлом, а он сидел напротив, читал отчеты, говорил по телефону и наблюдал. Наблюдал постоянно. Иногда она ловила его взгляд, и от этого взгляда по коже бежали мурашки — смесь страха и чего-то другого, чему она отказывалась давать название. — Вы смотрите на меня, как удав на кролика, — сказала она как-то за ланчем, не выдержав. — Кролики — глупые животные, — парировал он, отрезая кусочек стейка. — Они не понимают, что удав не всегда хочет их съесть. — Поэтично, — фыркнула она. — Особенно для человека, который держит меня здесь силой. — Силой? — он поднял бровь, и в глазах блеснул опасный огонек. — Разве я надевал на тебя наручники? Привязывал к кровати? Ты здесь добровольно, Амалия. Ты сделала выбор. — Под дулом пистолета. — Под дулом твоей собственной глупости, — поправил он мягко. — И моего предложения, от которого ты не смогла отказаться. Но выбор всё равно был твой. Она промолчала, потому что он был прав. И это бесило больше всего.

___

К концу первой недели Амалия начала замечать детали. Мелочи, из которых складывался портрет человека, скрывающегося за маской филантропа. Он вставал в шесть утра и час занимался в спортзале — она слышала глухие удары по груше, доносящиеся из подвала. Завтракал он всегда один, черным кофе и тостом, даже когда она спускалась раньше. В его кабинете, среди идеальных стеллажей с отчетами, стоял старый армейский рюкзак, потертый, с пятнами, которые могли быть чем угодно — от грязи до крови. На полке, куда она случайно заглянула, пока он выходил, лежала армейская нашивка и несколько медалей, спрятанных в бархатную коробочку. Однажды вечером, проходя мимо его спальни, она услышала приглушенные голоса. Он говорил на иностранном языке — то ли арабском, то ли на турецком — резко, отрывисто, и в его голосе звучали стальные нотки, которых она никогда не слышала раньше. Амалия замерла, прижавшись к стене. — Нет, — донеслось сквозь дверь. — Я сказал — ждать. Он мой. Не трогать. Пауза. Потом снова: — Я сам решу, когда. Вы выполняете приказы, а не задаете вопросы. Шаги внутри. Амалия метнулась прочь, в свою комнату, и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Он говорил так, будто командовал армией. Будто привык, что ему подчиняются беспрекословно. И это "он мой" — про кого? Про что? Ответы не приходили. Но страх, который немного притупился за эти дни, вполз обратно, холодной змеей обвивая позвоночник. На следующее утро Леон был сама любезность. Он предложил ей поехать с ним на деловую встречу. — Хочу, чтобы ты увидела, как работают мои благотворительные программы в реальности, — сказал он, протягивая ей чашку кофе. — Поедем в центр реабилитации для детей-беженцев. Посмотришь, на что идут деньги. — Я аудитор, а не социальный работник, — огрызнулась она. — Аудитор должен видеть не только цифры, но и людей, которые за ними стоят, — парировал он. — Или ты боишься, что живые дети испортят твою теорию о моем тотальном зле? Она согласилась. Не потому, что хотела увидеть его добрые дела. А потому что в машине, в присутствии посторонних, он не мог позволить себе тех полунамеков и прикосновений, от которых у неё внутри всё переворачивалось. Центр находился на окраине города, в бывшем заводском здании, переоборудованном в светлое и чистое пространство. Их встретила директор — женщина с усталыми глазами и теплой улыбкой. При виде Леона она расцвела, бросилась обнимать его, и он обнял её в ответ — искренне, по-человечески, без тени той отстраненной холодности, которую Амалия видела в офисе. — Леон, мальчик мой! — женщина, которую звали тетя Зара, всплеснула руками. — А мы вас заждались! Дети спрашивают, когда приедет дядя, который привозит подарки и рисует с ними. — Сегодня я не один, — Леон мягко отстранился и указал на Амалию. — Это Амалия. Она помогает мне проверять, правильно ли мы тратим деньги. Хочет убедиться, что детям ничего не нужно. Тетя Зара окинула Амалию цепким взглядом и улыбнулась. — Ну проходите, красавица. Сами всё увидите. Экскурсия длилась два часа. Амалия видела классы, где дети учили язык, мастерские, где подростки осваивали ремесла, медицинский кабинет, столовую, игровую. Везде было чисто, светло, пахло едой и детским мылом. Везде дети улыбались, подбегали к Леону, хватали его за руки, наперебой рассказывали новости. Он слушал, наклоняясь к каждому, отвечал, шутил, гладил по головам. И в эти моменты его лицо менялось — исчезала хищная настороженность, лед в глазах таял, и Амалия видела... человека. Настоящего. В игровой к ним подбежала маленькая девочка, лет пяти, с огромными карими глазами и тонкими косичками. Она протянула Леону рисунок — корявый домик, солнце и три фигурки: большую, среднюю и маленькую. — Это я, мама и дядя Леон! — гордо заявила девочка. Леон опустился перед ней на корточки, принимая рисунок так бережно, будто это был бесценный шедевр. — Спасибо, малышка. Я повешу его у себя в кабинете, — сказал он серьезно. — На самое лучшее место. Девочка довольно захихикала и убежала. Леон поднялся, поймал взгляд Амалии и усмехнулся. — Что? Думала, я ем детей на завтрак? — Я думала... — она запнулась, не зная, что сказать. — Ты думала, что я монстр, — закончил он за неё. — А монстры не рисуют с детьми. Да, Амалия? Монстры только убивают и пьют кровь. Он говорил тихо, так, чтобы слышала только она. И в его голосе звучала горечь, от которой у неё сжалось сердце. — Я никогда не говорила, что ты монстр, — прошептала она. — Ты не говорила. Ты думала. Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда смотрю на тебя. Он отвернулся и пошел к выходу, оставив её стоять посреди игровой, среди смеющихся детей и цветных рисунков на стенах. В машине они молчали. Амалия смотрела в окно на мелькающие пейзажи и пыталась собрать рассыпавшуюся картинку в голове. Он шантажировал её, загнал в ловушку, угрожал тюрьмой. Но он же строил центры для детей, лечил их, рисовал с ними, помнил по именам. Как это совместить? Кто он на самом деле? — Ты долго думаешь, — прервал тишину его голос. — Я анализирую. — И к каким выводам пришла? — К выводу, что ты сложнее, чем кажешься. Он хмыкнул. — Это не ответ. — Другого не будет. Он посмотрел на неё долгим взглядом и снова уставился на дорогу. — Когда-нибудь ты узнаешь всё, Амалия. Вопрос только в том, готова ли ты будешь это принять.

___

Ночь после поездки в центр стала переломной. Амалия лежала в кровати, глядя в потолок, и не могла уснуть. Перед глазами стояли лица детей, рисунок девочки, горечь в его глазах, когда он говорил о монстрах. Мысли путались, цеплялись одна за другую, рождая вопросы, на которые не было ответов. В два часа ночи она приняла решение. Она уедет. Плевать на его шантаж, плевать на ФБР и два миллиона на её имя. Она найдет адвоката, докажет, что это подстава, вывернется. Она всегда выворачивалась. Лучше рискнуть и бороться, чем сидеть в золотой клетке и медленно сходить с ума от его близости. Она оделась в темное, сунула ноги в кроссовки, накинула куртку. Бесшумно открыла дверь. Коридор тонул в темноте — только слабый свет ночников у лестницы. Она кралась на цыпочках, прижимаясь к стене, затаив дыхание. Главный вход. Дверь. Ручка поддалась без звука. Свежий ночной воздух ударил в лицо, пахнущий хвоей и свободой. Амалия выскользнула на крыльцо и бросилась бежать по гравийной дорожке к воротам. Гравий предательски хрустел под ногами, но она не останавливалась. Ворота — вот они, кованые, высокие, с автоматическим приводом. Сбоку калитка для персонала. Если открыть... — Куда-то собрались, мисс Амалия? Голос раздался из темноты, и она замерла, вкопанная, с колотящимся сердцем. Из-за дерева вышел мужчина в черной форме охраны. За ним — еще двое. — Я... мне нужно в город. Срочно. — Она пыталась говорить уверенно. — Мистер Кеннеди велел не выпускать вас без его личного разрешения. Пройдемте в дом. — Я требую... — Пройдемте в дом, — повторил охранник стальным голосом, и двое других шагнули ближе. Амалия поняла, что спорить бесполезно. Её взяли под руки — вежливо, но крепко — и повели обратно, мимо крыльца, в холл, к кабинету. Дверь кабинета была открыта. Внутри горел торшер, и в его мягком свете Леон сидел в кресле с бокалом виски. Он даже не удивился, когда её ввели. Поднял глаза, отпил глоток и поставил бокал на стол. — Спасибо, ребята. Можете идти. Охранники исчезли, закрыв за собой дверь. Амалия осталась стоять посреди кабинета, взъерошенная, злая, с бешено колотящимся сердцем. Леон не спеша поднялся, обошел стол и остановился напротив неё. — Я же просил тебя не делать глупостей, — сказал он тихо, почти ласково. — Пошел ты, — выплюнула она, глядя ему в глаза. Страх ушел, осталась только ярость. Он медленно встал, подошел, и прежде чем она успела отшатнуться, его рука легла ей на затылок. Пальцы сжались — крепко, но не больно, фиксируя голову. И он поцеловал её. Это не был нежный поцелуй. Это было заявление о правах собственности. Жестко, требовательно, властно. Его губы впились в её, язык скользнул внутрь, и мир рухнул. Амалия почувствовала, как подкашиваются ноги, как внутри вспыхивает пожар, как всё тело предательски тает в его руках. Она должна была оттолкнуть его, ударить, укусить — но вместо этого её руки сами вцепились в его пиджак, удерживая равновесие. Поцелуй длился вечность. Когда он оторвался, она стояла, тяжело дыша, глядя на него расширенными зрачками. — Это первое и последнее предупреждение, — его голос охрип, глаза потемнели до цвета грозового неба. — Следующий раз, когда ты попытаешься уйти, я запру тебя в своей спальне. На ключ. И поверь, мне не нужно будет твое согласие. Смысл его слов дошел до неё не сразу. А когда дошел, ярость вернулась с удесятеренной силой. Она замахнулась, целясь в его красивое, ненавистное лицо. Но он перехватил её руку на полпути, выкрутил и одним движением прижал её спиной к своей груди. Она оказалась в ловушке, прижатая к его горячему телу, чувствуя, как бьется его сердце — ровно, спокойно, в отличие от её бешеного ритма. — Бунтуй, — прошептал он ей в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Мне нравятся строптивые. С ними интереснее. Он держал её так несколько секунд, давая прочувствовать всю беспомощность положения. Потом отпустил и отошел на шаг, поправляя манжеты. — Иди спать, Амалия. Завтра трудный день. Она стояла, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь вернуть контроль над телом, которое всё еще горело от его прикосновений. — Ты псих, — выдохнула она. — Возможно, — согласился он спокойно. — Но это ничего не меняет. Ты моя на ближайший месяц. И если ты будешь послушной девочкой, этот месяц пройдет даже приятно. — Ненавижу тебя. — Да, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Пока да. Но у нас есть время. Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью, и бегом бросилась в свою комнату. Захлопнув дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол, закрыв лицо руками. Губы горели огнем. Вкус его поцелуя всё еще жил на них. И где-то в самой глубине души, там, куда она боялась заглядывать, билось запретное, пугающее чувство.

«Что ты делаешь со мной, Леон?»

Она хотела, чтобы он поцеловал её снова.

___

Утро следующего дня началось как обычно. Кофе у кровати, записка: «Жду в кабинете. Л.». Амалия сжала бумажку в кулаке, выкинула в мусор и пошла в душ, яростно натирая губы мочалкой, будто пыталась стереть память о вчерашнем. В кабинете Леон сидел за столом и при её появлении поднял голову с совершенно невозмутимым видом. — Доброе утро. Выпей кофе. Сегодня будем разбирать счета за прошлый год по европейским программам. Ни слова о ночном. Ни намека. Амалия села за свой стол, достала документы и погрузилась в работу, пытаясь не смотреть в его сторону. Но он смотрел. Она чувствовала это каждую секунду. И от этого взгляда цифры плыли перед глазами, строки двоились, а мысли возвращались к одному и тому же — к его губам, его рукам, его шепоту у виска. К обеду она сдалась. — Ты специально это делаешь? — спросила она, отодвигая папку. — Что именно? — он даже не притворялся, что не понимает. — Смотришь на меня. Постоянно. Как будто я... — она запнулась. — Как будто ты что? — его бровь поползла вверх. — Как будто я вещь. Которую ты хочешь. Леон откинулся на спинку кресла и рассмеялся. Смех был теплым, искренним, и от этого Амалия разозлилась еще больше. — Ты не вещь, Амалия, — сказал он, отсмеявшись. — Ты человек. Самый живой из всех, кого я встречал за последние годы. И да, я хочу тебя. Я не скрываю этого. Но я не беру силой. У меня есть правила. — Правила? — фыркнула она. — У тебя? Ты шантажист, лжец и манипулятор. — Всё верно, — кивнул он спокойно. — Но я никогда не насиловал женщин. Никогда не бил тех, кто слабее. Никогда не предавал тех, кто мне доверился. Это мои правила. — А как же я? Ты предал моё доверие в первый же день. — Я тебя не предавал, — возразил он. — Я тебя поймал. Это разные вещи. Ты пришла в мой дом с желанием уничтожить меня. Я просто защищался. — Защищался? — Амалия вскочила. — Ты подставил меня на два миллиона! — И дал тебе выбор. Которым ты воспользовалась. Ты здесь не в цепях, не в клетке. Ты можешь уходить в любое время. Просто знаешь, чем это грозит. Это называется «свобода воли», дорогая. — Не смей называть меня дорогой. — А как тебя называть? — он тоже встал и медленно пошел к ней. — Моя пленница? Моя гостья? Моя... Амалия? Он остановился перед ней, и снова этот проклятый электрический ток между ними. Снова этот магнетизм, от которого невозможно дышать. — Я тебя ненавижу, — прошептала она, глядя в его ледяные глаза. — Знаю, — ответил он, и в его голосе не было обиды. Только принятие. — Но это пройдет. Он протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Она замерла, не в силах пошевелиться. — Я подожду, — добавил он тихо. — Я умею ждать. И ушел, оставив её стоять посреди кабинета, с бешено колотящимся сердцем и мыслью, от которой хотелось провалиться сквозь землю. А что, если он прав? Что, если ненависть действительно пройдет? И что тогда останется?