Утопая в пепле

Три недели. Двадцать один день, за которые Амалия почти научилась жить в этом добровольном аду.

Она больше не пыталась бежать. Не потому что простила или смирилась — просто поняла бесполезность. Охрана Леона была профессиональной, дом напичкан камерами, а сам он, казалось, обладал сверхспособностью появляться именно в тот момент, когда она думала о побеге. Но главное — внутри неё что-то сломалось в ту ночь, после неудавшегося побега и его поцелуя. Что-то, что раньше сопротивлялось, теперь затаилось и наблюдало. Леон не давал спуску. Он продолжал игру, но ставки выросли. Теперь он не просто сажал её рядом на встречах — он заставлял участвовать. "Амалия, скажи своё мнение", — бросал он небрежно посреди переговоров, и ей приходилось выкручиваться, блистая знаниями, чтобы не ударить в грязь лицом перед серьёзными людьми. Он касался её постоянно — рука на пояснице, когда они входили в лифт, пальцы, поправляющие выбившуюся прядь, дыхание на шее, когда он наклонялся посмотреть документы у неё на столе. Каждое прикосновение было рассчитано, выверено, чтобы не перейти грань, за которой она могла бы обвинить его в домогательствах. Но чтобы она постоянно помнила: он здесь. Он рядом. Он контролирует. — Ты делаешь это специально, — сказала она как-то вечером, когда он в очередной раз задержал ладонь на её плече дольше необходимого. — Что именно? — его бровь поползла вверх с невинным выражением. — Играешь со мной. Как кошка с мышью. — Кошка с мышью — это когда мышь пытается убежать, а кошка её ловит, — он убрал руку и облокотился на стол, разглядывая её с ленивым интересом. — Ты не пытаешься убежать, Амалия. Ты сидишь и смотришь на кошку. Ждешь, что будет дальше. — Я жду, когда этот месяц закончится. — Врешь, — он улыбнулся, и от этой улыбки по спине пробежал холодок. — Ты ждешь, когда я сделаю следующий шаг. Потому что тебе интересно. Потому что, несмотря на всю твою ненависть, ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя. — Самоуверенный ублюдок, — выплюнула она, но щеки предательски вспыхнули. — Правдивый ублюдок, — поправил он. — Это разные вещи. Он не форсировал события. Он давал ей время привыкнуть, смириться. Но его взгляд... Этот взгляд говорил больше любых слов. Он раздевал, проникал под кожу, оставляя там невидимые метки собственности. А потом случилось то, что должно было случиться.

___

Четверг, третья неделя. Леон уехал в город рано утром, бросив на прощание: — Буду к вечеру. Постарайся не влипнуть в неприятности без меня. Амалия фыркнула и уткнулась в документы, но когда за ним закрылась дверь, почувствовала странную пустоту. Она отогнала это чувство, назвав его синдромом Стокгольма, и решила, что сегодня наконец-то займется тем, что откладывала все эти недели. Подвал. С первого дня она знала, что в поместье есть подвал. Знала, где дверь. Знала, что вход запрещен. Леон не говорил об этом прямо, но в первый день, показывая дом, он прошел мимо массивной дубовой двери в конце коридора и сказал ровным, не терпящим возражений тоном: — Сюда не ходи. Никогда. Это был приказ. Именно поэтому она должна была туда попасть. Она выждала до обеда, когда дом погрузился в послеобеденную сиесту. Прислуга отдыхала, охрана патрулировала периметр. Амалия скользнула к двери, прислушалась. Тишина. Замок оказался механическим, и навыки, полученные в студенческие годы на подработке в охранном агентстве, пригодились. Через пять минут дверь поддалась. За ней была лестница, уходящая вниз, в темноту. Пахло сыростью, пылью и чем-то еще — металлом и порохом. Амалия включила фонарик на телефоне и шагнула внутрь. Внизу коридор раздваивался. Налево, судя по гулу, была котельная. Направо — еще одна дверь, стальная, с кодовым замком. Амалия замерла. Шестизначный код. Она перебирала варианты: дата рождения Леона? Нет. Дата основания фонда? Нет. А потом вспомнила цифры, которые видела в том проклятом документе — номер счета на Кайманах. Последние шесть цифр. Дзынь. Замок щелкнул. Дверь открылась, и Амалия шагнула внутрь. То, что она увидела, заставило её замереть на пороге, забыв, как дышать. Комната была огромной. Стены, потолок, даже пол — всё было покрыто фотографиями, распечатками, схемами. Люди. Сотни, тысячи лиц. Мужчины, женщины, дети. На некоторых улыбающиеся, живые. На других — мертвые, изуродованные, с пулевыми отверстиями. Фотографии были приколоты к стенам, соединялись красными нитями, образуя сложные схемы, как в кабинете у безумного детектива из триллеров. В центре комнаты стоял длинный металлический стол. На нем — папки, досье, распечатки, несколько ноутбуков. А за стеклянной витриной у стены — оружие. Много оружия. Автоматы, винтовки с оптикой, пистолеты, ножи, гранаты. Целый арсенал. Амалия медленно пошла вдоль стен, рассматривая фотографии. Вот семья — красивая женщина с длинными волосами, мужчина в военной форме, мальчик лет двенадцати. Леон. Она узнала эти глаза, этот разрез. Вот они на пикнике. Вот мальчик с тортом. Счастливые лица. А вот другие фото. Та же женщина — в гробу. Мужчина — с простреленной головой. Мальчик, подросток уже, стоит на коленях, а чьи-то руки держат его за волосы, и на лицо падает тень от того, кто, видимо, фотографирует эту пытку. У Амалии подкосились ноги. Она опустилась на стул у стола, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. На столе лежал открытый ноутбук. Старая модель, потрепанная, с пожелтевшими наклейками на крышке. Экран горел, и система не запросила пароль. Амалия протянула руку и начала читать. Это был дневник. Датированный двадцатью годами назад. "17 марта 2006 года. Сегодня я убил первого. Его звали Игорь Петренко. Он держал меня, когда они стреляли в отца. Я выследил его через полгода после побега из приюта. Он работал таксистом. Я сел в машину, вывез за город и перерезал горло. Кровь была теплая и липкая. Меня вырвало. Потом я сидел и смотрел, как она вытекает из него, и думал: это только начало. Их было семеро. Тех, кто ворвался в дом. Петренко — первый. Остальные еще живы. Но недолго." Дальше страницы сменяли друг друга. Годы службы, горячие точки, контракты, возвращения. Каждое убийство описывалось сухо, почти протокольно: имя, дата, способ, причина. Никаких эмоций. Только факты. "Я нашел заказчика. Семен Коган. Бизнес-партнер отца. Ему нужна была земля под застройку. Он заплатил Петренко и его людям, чтобы те инсценировали ограбление. Живет в Швейцарии. Купил виллу, коллекционирует искусство, ходит в оперу. Скоро я приду за ним. Очень скоро." Амалия листала дальше. Список имен. Десятки имен. Напротив каждого — пометки: "ликвидирован", "в разработке", "ждет". Некоторые были перечеркнуты красным, некоторые — зеленым. И вдруг она поняла. Фонд "New horizon". Центры для детей-беженцев. Благотворительность. Это всё было прикрытием. Легальным, красивым, безупречным прикрытием для человека, который десятилетиями охотился на убийц. Он не просто мстил за свою семью — он создал целую систему выслеживания тех, кто ушел от правосудия. Амалия откинулась на спинку стула, пытаясь переварить увиденное. В голове шумело, перед глазами плыло. — Интересное чтиво? Голос за спиной прозвучал так неожиданно, что она подпрыгнула, едва не свалившись со стула. Леон стоял в проеме двери. Один. Без охраны. Лицо его было совершенно спокойно, даже расслабленно. Только глаза — эти ледяные глаза — впились в неё, как два сверла. — Ты... ты должен был вернуться через три часа, — выдавила она, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Соврал, — он шагнул в комнату, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. — Хотел проверить, насколько ты послушна. Результат меня разочаровал. Он подошел к ней вплотную. Амалия вскочила, но он уже нависал над ней, и отступать было некуда — сзади только стол. — Ты знаешь, что бывает с теми, кто сует нос не в свои дела? — спросил он тихо, почти ласково. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая угроза, что у неё пересохло во рту. — Я... я не хотела... — Не ври, — оборвал он. — Ты хотела. Ты всегда хотела. Любопытство — твоя главная слабость, Амалия. И однажды она тебя убьет. Он протянул руку и вырвал ноутбук у неё из рук. Захлопнул крышку, отбросил на стол. — Теперь ты знаешь, — сказал он, и в его голосе не было ни капли той уязвимости, которую она, кажется, ожидала. Только холодная констатация факта. — Ты знаешь, кто я на самом деле. Что я делаю. Сколько их было. Амалия смотрела на него снизу вверх, и впервые за все это время не знала, что чувствовать. Страх? Да, определенно. Ужас? Тоже. Но где-то глубоко внутри, под слоем этих эмоций, пульсировало что-то еще. Что-то, чему она боялась дать название. — Почему ты не убьешь меня? — спросила она, и голос её прозвучал на удивление твердо. Леон усмехнулся. Усмешка вышла недоброй. — С чего ты взяла, что не убью? — Если бы хотел, уже бы убил. Ты не из тех, кто откладывает. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом протянул руку и сжал пальцами её подбородок, заставляя поднять голову. Сжал достаточно сильно, чтобы стало больно. — Умная девочка, — процедил он сквозь зубы. — Это всегда было в тебе самым привлекательным. И самым опасным. — Отвечай, — выдохнула она, не отводя взгляда. Он отпустил её подбородок и медленно обошел вокруг, разглядывая так, будто видел впервые. Амалия стояла не шевелясь, чувствуя спиной его взгляд. — Ты мне нужна, — сказал он наконец, остановившись за её спиной. Так близко, что она чувствовала тепло его тела. — Не как пленница, не как игрушка. Ты нужна мне живой и невредимой. Потому что ты — единственная, кто посмотрел мне в глаза и не сдох от страха. — Лесть? Серьезно? — она попыталась усмехнуться, но голос дрогнул. — Правда, — его руки легли ей на плечи, и она вздрогнула от этого прикосновения. — Ты можешь ненавидеть меня, презирать, мечтать о побеге. Но ты не боишься. Ты злишься. Ты бесишься. Ты готова драться. А это дорогого стоит. Он развернул её к себе. Теперь они стояли лицом к лицу, и между ними было не больше сантиметра. Амалия смотрела в его глаза — холодные, бездонные, и видела в них отражение себя. Испуганную, злую, но не сломленную. — У меня есть правило, — сказал он тихо. — Никто ничего не знает. Никто не остается в живых, если всё таки узнает. Ты — исключение. — И что это значит? — Это значит, что теперь ты часть этого, — он обвел рукой комнату. — Ты знаешь. Ты видела. И ты будешь молчать. Не потому что я тебя убью, если ты заговоришь. А потому что если ты заговоришь, тебя убьют другие. Те, на кого я охочусь. Они не любят свидетелей. Амалия сглотнула. Горло пересохло так, что было больно. — Ты делаешь меня соучастницей. — Я делаю тебя своей, — поправил он, и в его голосе прозвучала такая сталь, что у неё подкосились колени. — Ты уже моя, Амалия. С того момента, как переступила порог моего дома. Просто не хотела этого признавать. — Это не так, — прошептала она, но в голосе не было уверенности. — Правда? — он усмехнулся и провел пальцем по её губам. — Тогда почему ты до сих пор здесь? Почему не бежишь? Почему смотришь на меня так, будто я — единственный мужчина, которого ты видела в своей жизни? — Ненавижу тебя, — выдохнула она, но губы сами потянулись за его пальцем. — Нет, — он убрал руку. — Ты ненавидишь себя за то, что не можешь перестать ненавидеть меня. Он отступил на шаг, давая ей возможность дышать. Достал из кармана платок и протянул ей. — Вытри слезы. Ты не производишь впечатление плаксы. Только тут Амалия поняла, что плачет. Слезы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Она зло вытерла лицо тыльной стороной ладони, оттолкнув его платок. — Что теперь? — спросила она хрипло. — Ты меня отпустишь? Убьешь? Оставишь здесь до конца месяца? — Теперь ты переезжаешь в мою спальню, — ответил он спокойно. — Гостевая комната тебе больше не нужна. — Что? — она отшатнулась. — Нет. Я не буду... — Будешь, — перебил он. — Не как пленница. Как... гостья. С правом голоса. Я не прикоснусь к тебе без твоего согласия. Но ты будешь спать в моей постели. Каждую ночь. Потому что здесь, — он обвел рукой комнату, — слишком много врагов. И если кто-то из них узнает, что ты видела это, они придут за тобой. Моя спальня — самое безопасное место в доме. — Ты просто хочешь... — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — оборвал он. — Хотя бы на время. А потом... потом мы решим. — А если я откажусь? Леон пожал плечами с видом человека, которому не привыкать к отказам. — Тогда ты останешься здесь. В этой комнате. Запертая. Пока я не решу, что делать дальше. Выбор за тобой. Амалия смотрела на него и понимала: он не блефует. Он действительно запрёт её здесь, в этом подвале, среди фотографий мертвецов, если она не согласится. — Ты чудовище, — выдохнула она. — Я знаю, — кивнул он. — Идем. Он протянул ей руку. Амалия смотрела на эту руку — сильную, с длинными пальцами, которые не так давно сжимали её подбородок до боли, и понимала, что выбора у неё действительно нет. Она вложила свою ладонь в его. — Ты пожалеешь об этом, — сказала она тихо, поднимаясь. — Уже жалею, — усмехнулся он. — Но это ничего не меняет. Они поднялись наверх, и Леон провёл её в свою спальню. Комната оказалась неожиданно простой: большая кровать с темным бельем, деревянная мебель, камин, книги. Никакой роскоши, только функциональность. — Ванная там, — он указал на дверь. — Можешь пользоваться всем. Я прикажу принести твои вещи. — А где будешь спать ты? — спросила она с вызовом. — Здесь, — ответил он спокойно. — Кровать большая. Места хватит. — Я не собираюсь... — Спать со мной? — он усмехнулся. — Расслабься, Амалия. Я сказал — не трону. Я держу слово. Но ночью, если кто-то попытается проникнуть в дом, я должен быть рядом с тобой. Это не обсуждается. Он подошел к бару, налил два бокала виски, один протянул ей. Она взяла, сделала глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, разливая тепло. — За что пьем? — спросила она с горькой иронией. — За новую реальность, — ответил он, поднимая бокал. — В которой ты знаешь правду и всё еще жива. — Учитывая, сколько трупов вокруг, это сомнительный повод для тоста. Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то — то ли одобрение, то ли уважение. — Дерзишь. Это хорошо. Дерзость продлевает жизнь. — А ты — сокращаешь. — Только тем, кто заслуживает. Они допили виски молча. Потом Леон указал на кровать. — Ложись. Мне нужно поработать. Я приду позже. Амалия разделась до белья и скользнула под одеяло. Белье пахло им — деревом, парфюмом, чем-то неуловимо опасным. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как он говорит по телефону в соседней комнате. Голос его был ровным, деловым, но иногда проскальзывали нотки, от которых по коже бежали мурашки. — Он мой, — донеслось сквозь стену. — Я сам его достану. Не вмешивайтесь. Пауза. — Мне плевать на риск. Я долго ждал этого момента. Подожду еще, если будет нужно. Но раз уж есть шанс.. Он говорил о том, кто заказал его семью. О человеке, который жил в Швейцарии, ходил в оперу и не подозревал, что пес, которого он спустил с поводка два десятилетия назад, вырос в волка и вернулся за ним. Амалия закрыла глаза. В голове был полный хаос. Она ненавидела его. Боялась его. Презирала себя за то, что не может перестать думать о его губах, о его руках, о том, как он смотрит на неё. Через час Леон вошел в спальню. Она слышала, как он раздевается, как ложится на другую половину кровати. Огромная кровать, но расстояние между ними казалось микроскопическим. — Ты не спишь, — сказал он тихо. — Да. — Думаешь, как сбежать? — Думаю, как тебя убить. Он тихо рассмеялся. — Это прогресс. В прошлый раз ты просто ненавидела. — В прошлый раз я не знала, сколько людей ты убил. — Я убиваю только тех, кто заслужил, — повторил он. — Как тот таксист, который держал меня, когда стреляли в отца. Как его подельники. Как заказчик. Я судья и палач в одном лице, потому что закон оказался слишком слеп и глух. — А кто дал тебе право? — Никто, — ответил он просто. — Я взял его сам. В комнате повисла тишина. Амалия смотрела в темноту и чувствовала его присутствие каждой клеткой тела. — Леон? — позвала она шепотом. — М? — Ты правда не тронешь меня? Этой ночью? — Правда, — ответил он после паузы. — Я не насилую женщин. Никогда не насиловал. Это мое правило. — У тебя много правил для убийцы. — Убийцы без правил — просто мясники, — философски заметил он. — А я не мясник. Я оружие возмездия. — Звучит пафосно. — Звучит так, как есть. Спи, Амалия. Завтра трудный день. — Какой? — Ты поедешь со мной. Увидишь, как работает правосудие в моем исполнении. Она резко села в кровати. — Что? Нет. Я не поеду смотреть, как ты убиваешь людей. — Ты уже видела ту комнату, — его голос был спокойным, почти скучающим. — Ты уже соучастница. Остался один шаг. Завтра ты увидишь, почему я делаю то, что делаю. И тогда решишь, кто я на самом деле — монстр или... что-то другое. Амалия молчала, переваривая услышанное. — Ложись, — повторил он. — Завтра будет долгий день. Она легла, но сон не шел. Она лежала, чувствуя его тепло на другой стороне кровати, и думала о том, что завтра увидит. О том, что после этого уже нельзя будет сделать вид, что ничего не было. Он не был мягким. Он не был уязвимым. Он был опасным хищником, который медленно, но верно затягивал её в свою паутину. И самое страшное — она не была уверена, что хочет вырваться.